Глава 27. Слепая зона

Звонок поступил, ещё до того как Ройи успел покинуть отделение новорождённых. — Срочное кесарево. Плод в кислородном голодании. Четвёртая палата. Он передал малышку Леви медсестре и уже почти побежал по коридору. Когда он вошёл в операционную, Эсти уже была там — в шапочке, маске, перчатках, полностью готовая, заняв своё идеальное место. Она встретилась с ним взглядом всего на секунду — и этого было достаточно. Они вошли в ту самую хореографию, которую знали наизусть. Зажим. Отсос. Ранорасширитель. Молчание, которое понимают только акушеры-гинекологи — абсолютная сосредоточенность, абсолютное доверие. Когда раздался крик — громкий, злой и живой — они оба выдохнули одновременно. Ещё одна жизнь спасена. Ещё одна минута украдена у хаоса. Ройи отступил назад, позволяя сердцу замедлиться, пока медсёстры занимались младенцем. Эсти уже дописывала историю — быстрым, резким, до боли знакомым почерком. — Сколько сегодня? — спросил он. Она даже не подняла глаз. — Тринадцать. Он моргнул. — Тринадцать? За эту смену? Она слегка пожала плечами — спокойно, отчего хотелось кричать. — Начала вчера. Домой идти не хотелось. — Тридцать шесть часов, Эсти. Ты не можешь… Она всё-таки подняла глаза. Голос был тихим — но несгибаемым: — Я прямо сейчас поеду домой. К маме. Может быть… ей нужна помощь. Эти слова ударили сильнее любой колкости. На мгновение ему просто нечего было ответить. Он снял перчатки и маску, разглядывая её — усталую полуулыбку, тени под глазами, спокойное упрямство, которое сводило его с ума и одновременно заставляло уважать. Она подошла ближе — так, что он почувствовал запах антисептика и тонкую ноту жасмина, смешавшуюся с потом. — Для протокола, — прошептала она, — выглядишь ты хуже, чем я. — Невозможно, — ответил он, но в голосе уже звучала нежность. Она взяла его за руку — всего на секунду, маленький человеческий бунт посреди стерильного мира — и поцеловала его. Не страстно. А настоящe. Так целуют, когда хотят сказать: я здесь. ты здесь. мы оба продолжаем дышать. Когда она отстранилась, её лоб на мгновение прижался к его. — Я вернусь завтра к девяти, если нас всё ещё будет не хватать. Иди проверь малышей, — прошептала она. — Я напишу, как доеду. — Смотри у меня, — кивнул он, не желая отпускать… и всё же отпустил. Потому что она заслужила право уйти одной. Когда дверь за ней закрылась, он остался стоять, чувствуя, как усталость, раздражение и восхищение сплелись в узел, который уже невозможно было распутать. Невозможная женщина, — подумал он. И единственная, кто способен украсть его покой.

***

Коридор встретил его привычной серой пустотой. Ему понадобилось полсекунды, чтобы снова надеть маску — тёплую, спокойную, врачебную. Того самого человека, которому доверяют женщины в самые хрупкие мгновения их жизни. Но внутри него всё ещё звенело. Не от операции. От неё. Каждый шаг отдавался глухим эхом в груди — как будто сердце всё ещё спорило с разумом. Она перерабатывает. Сильно. Катастрофически. Она иссыхает изнутри. Она горит так же, как он когда-то. И никто её не остановит, кроме него — если она позволит. А она не позволит. И именно это тянуло его к ней ещё сильнее. На посту дежурная медсестра подняла глаза. — Доктор Джейкобсон, вас ищут в восьмой. Он кивнул.Включился. Дышать — ровно. Слова — мягкие.Руки — уверенные. Как всегда. Но уже знал: где-то под этим идеальным медицинским льдом появилась трещина. Маленькая. Почти невидимая. В форме женщины с усталыми глазами и упрямым сердцем. И если он не будет осторожен — через неё просочится всё, чего он боялся всю жизнь. Тепло. Привязанность. Любовь. Он вытер ладони о халат и вошёл в следующую палату. Работа продолжалась. Жизнь продолжалась. А покой… покой был потерян. И, что самое странное — он не был уверен, что хочет его вернуть.

***

Город скользил мимо обрывками света — белые фары, аптечные вывески, люди в больничных формах, таких же, как у неё. Эсти сидела у окна, прижав лоб к стеклу; вибрация автобуса ровно отзывалась у виска. Мозг продолжал прокручивать случаи по кругу — кровотечение, преждевременные роды, Наама Леви, лежащая под седативами и всё такая же неподвижная. Малышка Леви — наоборот, бодрая и крепнущая в отделении новорождённых. Эсти пересматривала всё это с хирургической отстранённостью, как её и учили. Но потом — без приглашения — всплыло лицо Ройи в тот момент, когда она сказала, что едет домой. Та пауза. Тот взгляд. Та опасная нежность, замаскированная под раздражение. Она покачала головой и чуть улыбнулась. Смешной мужчина. Безупречный доктор. Ужасно неудобное сочетание. Автобус дребезжал дальше — к краю города, к тихим улицам пригорода. Телефон завибрировал — сообщение в групповом чате женского корпуса: Дефицит персонала подтверждён. Дополнительные руки снова нужны к утру. Она тихо фыркнула. Семь часов. Если повезёт — успеет принять душ, поспать и съесть что-нибудь не из микроволновки. Бывает хуже, подумала она. Всегда бывает хуже. Дома она открыла дверь на автопилоте. Квартира пахла стиральным порошком и одиночеством — мать уже легла. Эсти заказала продукты в соседнем супермаркете, разложила всё по местам с механической точностью, оставив в холодильнике идеальные ряды — молоко, яйца, фрукты и овощи, хлеб. Порядок был её способом справляться с миром. Всегда был. Потом она приняла душ. Позволила воде смыть с кожи металлический запах операционной. Когда вышла, в запотевшем зеркале она встретилась взглядом со своим отражением — глаза слишком взрослые для её возраста, а под усталостью пряталось что-то мягкое. Экран телефона мигнул. Она минуту просто смотрела на него, прежде чем открыть чат с Ройи. Последнее его сообщение — ещё из предоперационной: "Не забудь написать, когда будешь дома." Она набрала и дважды стерла, прежде чем наконец написать: "Дома. В душе была. Жива. Постарайся не волноваться. Вернусь до следующего конца света. Она помедлила — и добавила маленькое, безрассудное послесловие: "Скучаю за тобой. Совсем чуть-чуть." Большой палец завис — и отправил. Сообщение доставлено. Она положила телефон экраном вниз на тумбочку и скользнула под одеяло своей узкой кровати. Той самой — ещё со школы. В темноте город стихал, а пульс замедлялся. Шесть часов. Вот и всё, что у неё было. До нового рассвета, новой срочной операции, новой битвы, которую она снова откажется проигрывать. И где-то — возможно, всё ещё в больнице — Ройи прочтёт её сообщение и поймёт. Даже если она никогда не скажет этого вслух. Она ненавидела признавать, но уже знала: она скучает. И хочет его. Сильно.

***

Небо за высокими окнами ещё оставалось цвета стали — тот предрассветный час, который будто принадлежит только больницам. Ройи так и не ушёл домой. Пока нет. Он собирался — где-то около трёх ночи — но случился ещё один преждевременный разрыв, ещё одна пограничная родовая деятельность, ещё одна история болезни, которая не могла подождать. Теперь он сидел один в полутёмной комнате персонала. Белый халат аккуратно сложен рядом, хирургические штаны смяты, на подбородке тень щетины. Кофе на столе остыл уже несколько часов назад. Телефон тихо вибрировал — знакомо, почти ласково. Он машинально потянулся к нему. «Дома. Приняла душ. Жива. Постарайся не волноваться. Вернусь до следующего конца света. Скучаю. Чуть-чуть.» Он долго смотрел на экран, и усталость расплывалась в нечто более мягкое. Уголок губ дрогнул. — «Чуть-чуть… конечно,» — пробормотал он вполголоса. Он откинулся на спинку стула, потер виски — и вдруг тихо рассмеялся. Тот редкий, осторожный смех, который рождается там, где одновременно больно и спокойно. Пугающе, как много тепла она могла послать ему на расстоянии в несколько километров. Он стал печатать медленно, обдумывая каждое слово. «После следующей смены ты идёшь ко мне.» Он сделал паузу — и добавил строчку. «Исключительно потому что идти двадцать минут, конечно.» Он почти слышал её голос — колкий, насмешливый: «Ну да, доктор, чисто по географическим причинам.". И улыбнулся сам себе — потому что оба знали: это ложь. Он уже собирался положить телефон, когда пейджер снова взвился резким, требовательным сигналом. Аварийные роды. Палата шесть. Ройи вздохнул, допил остывший горький кофе и всё-таки нажал «отправить»: «Старайся не скучать по мне слишком сильно. Все равно не получится.» Без смайликов. Без точки. Она поймёт. Он поднялся, выпрямил плечи, взял стетоскоп — и снова шагнул в ослепляющий флуоресцентный свет «Сильвермана» — с привычной спокойной маской на лице и сердцем, которое уже билось в чужом ритме. Снаружи рассвет разламывал небо — бледный, беспощадный, безмолвный. А внутри доктор Ройи Джейкобсон снова шёл на свою войну — с твёрдыми руками.

***

Джулия Джейкобсон вела машину одной рукой, другой удерживая бумажный стакан с кофе, который уже давно остыл. Город только начинал просыпаться — автобусы «зевали» на перекрёстках, подростки тащили рюкзаки так, будто это были боевые трофеи. На пассажирском сиденье Майя сидела, скрестив ноги, наушники болтались у неё на груди, лицо было сосредоточенным — таким выражением подростков, которое может означать всё что угодно: от экзистенциального ужаса до особенно драматичного плейлиста. Джулия украдкой посмотрела на дочь — мягкие кудри, упрямый подбородок — и внутри что-то потеплело. Та острота, которая управляла ею в больнице, сюда не доходила. Здесь она была просто мамой. Всегда. Они ехали в уютной тишине несколько кварталов, пока Майя первой не нарушила её, всё ещё глядя в окно: — Ты же сегодня собираешься убить совет директоров, да? Джулия едва не поперхнулась кофе. — Убить? Какое сильное слово... Майя усмехнулась: — У тебя появляется это лицо. Когда ты собираешься сделать что-то… хирургическое. Джулия вздохнула, но улыбнулась: — Хирургическое — возможно. Но не летальное. — Это ты так же сказала перед встречей с HR. Джулия кашлянула в стакан. — Верно подмечено. Они проехали ещё один квартал. Вдруг Майя резко выпрямилась. — Останови машину. — Что? — нахмурилась Джулия. — Твоя школа в двух улицах отсюда. — Я дойду. Не хочу, чтобы люди думали, что я какая-то дочка селебрити. Бровь Джулии поползла вверх. — С какой стати им так думать? — Ты была на ТВ в прошлом месяце! Это унизительно! И до этого — на радио! Джулия тихо рассмеялась. — Ты преувеличиваешь. Никто меня не узнает. — А если узнают?! — застонала Майя. — Это же позор! Джулия задумчиво наклонила голову. — То есть… ты на самом деле не хочешь, чтобы я вошла с тобой в класс и сказала: — Доброе утро, дети. Я мама Майи... Глаза Майи расширились от ужаса: — Даже не смей! Джулия коснулась подбородка, будто размышляя. — Хм… Может, я воздержусь. В обмен на… неделю мытья посуды? Майя ахнула: — Это же шантаж! — Я предпочитаю слово «политика», — мягко ответила Джулия. — Ладно! — пробурчала Майя, уже отстёгивая ремень. Джулия засмеялась — искренне, по-настоящему, тем смехом, который слишком долго в ней молчал. Когда Майя открыла дверь, Джулия наклонилась и поцеловала её в висок. — Иди, — сказала она тихо. — И не закатывай глаза на учителей. Это у нас семейное, но всё же невежливо. Майя, несмотря ни на что, улыбнулась: — Люблю тебя, мам. Постарайся сегодня не угодить в тюрьму. Джулия смотрела, как дочь растворяется в реке разноцветных школьных футболок и шума, и уголки её губ всё ещё были приподняты. Потом она выдохнула, включила передачу и повернула к медицинскому центру «Сильверман» — к своему полю боя. На мгновение в зеркале заднего вида они отразились вместе — одна шла навстречу подростковому миру, другая — обратно на войну. И Джулия подумала: есть такие гены, которые просто невозможно скрыть.

***

Жалюзи были опущены наполовину, и солнечный свет проникал в палату тонкими серыми полосами. Наама Леви лежала, полулёжа на подушках, бледная, зафиксированная только мягкими ремнями. Взгляд её был устремлён куда-то далеко, за пределы стены. Поднос с нетронутым завтраком медленно остывал у кровати. Доктор Дана Горски, заместитель окружного психиатра и основатель Центра женского психического здоровья «Ева», стояла у изножья кровати, перелистывая историю болезни, которую составила Ор. Её голос звучал спокойно, низко — так, как говорят люди, перед чьей уверенностью даже хаос отступает. — Диссоциативная реакция, тяжёлый депрессивный эпизод, послеродовая депрессия с психотическими проявлениями, — произнесла она тихо, скорее себе, чем окружающим. Она один раз коснулась полей ручкой. — Классическое многослойное расщепление. Недосып, анемия, резкий гормональный провал. Это лечится — но только временем. — Сколько? — спросила Ор, хотя ответ уже знала заранее. — Три месяца до стабилизации — если повезёт. Иногда больше. Лекарства придётся подбирать постепенно, и внимательно следить за риском кататонии или вспышек возбуждения, когда действие галоперидола начнёт спадать. Наама едва заметно шевельнулась, проронив несколько сломанных, бессмысленных звуков. У Ор сжалось горло. Даже под седативными было ясно — её боль никуда не делась. Она просто спряталась. Дана подняла взгляд и посмотрела на Ор так, как когда-то смотрела Джулия — оценивая одновременно профессионализм и сердце. — Вы отлично справились, доктор Давид, — сказала она. — Диагностика, анализы — всё чётко. И седация — правильная. Такое умеренное вмешательство — редкость. Ор кивнула, но мысли были уже в другом месте. — Эйтан не выпишет ребёнка под её опеку, — тихо сказала она. — И он прав. Психоз может вернуться в любой момент. Особенно на фоне усталости или дефицита железа. Дана вздохнула и закрыла карту. — Тогда сначала строим мост. Нааму переведут в «Еву» — для комплексного наблюдения: психиатрия, гормональная терапия, социальная поддержка. Мы будем работать над инсайтом и привязанностью. Только потом — возможно — обсуждать воссоединение. — А ребёнок? — спросила Ор. — Под контролем Эйтана. Только наблюдаемые контакты. Когда поймём уровень риска. Ор помедлила. — Ему не понравится такая формулировка. Дана чуть улыбнулась. — Пусть пожалуется профессору Джейкобсон. Она нас поддержит. Она всегда поддерживает. Это вызвало у Ор лёгкую улыбку. — Она уже сказала держать её в курсе. — Прекрасно. — Дана аккуратно закрыла карту. — Теперь фиксируйте каждый симптом. Каждую вспышку ясности. До перевода вы — её якорь. Ор села за маленький стол, пальцы уверенно забегали по клавиатуре. To: Professor Julia Jacobson Subject: Пациентка Наама Леви — психиатрический статус и запрос на перевод По результатам консультации с доктором Даной Горски, у пациентки Наамы Леви подтверждено диссоциативное расстройство и тяжёлая депрессия с послеродовым психозом. Предполагаемый срок стабилизации: 8–12 недель. Рекомендация: перевод в Центр женского психического здоровья «Ева» для мультидисциплинарного лечения. Просьба: уполномочить доктора Ройи Джейкобсона на перевод пациентки и предложить доктору Эйтану Джейкобсону рассмотреть возможность наблюдаемых контактов с ребёнком после уточнения диагноза. В настоящий момент пациентка стабильна на галоперидоле и клоназепаме. Гидратация достаточная. Сон минимальный. доктор Ор Давид, психиатрическое отделение, Медицинский центр «Сильверман» Она перечитала письмо дважды, нажала «Отправить» и медленно выдохнула. Дана поправила полы белого халата. — Хорошая работа, доктор. И правильные инстинкты. Это спасёт их обеих. Ор снова посмотрела на Нааму — маленькую, хрупкую, застрявшую где-то между виной и туманом лекарств. — Надеюсь, — тихо сказала она. — Потому что если упустить её сейчас… мы её потеряем. Дана мягко коснулась её плеча — коротко, но уверенно. — Значит, мы её не упустим. И когда за ними закрылась дверь, казалось, что отделение стало немного менее холодным.

***

Мониторы светились мягкими неоновыми всполохами — маленькие созвездия, отслеживающие одну-единственную хрупкую жизнь. Эйтан Джейкобсон стоял у двенадцатой кроватки. Арбэль Леви. В графе «мать» — прочерк. Только красное предупреждение о доступе: «только персонал». Сегодня она весила 2510 граммов — чудо-рубеж, завернутое в хлопок. Тёплая кожа, крохотные пальчики, сжимающиеся с упрямством. Когда он приподнял край одеяла, кулачок Арбэль ухватилась за его палец. Будто — выбрала. — Привет, — прошептал он, словно она могла понять. — Хочешь блеснуть достижениями, да? На экране вспыхнула запись в карте. Маленькое мигающее окно: «Контакт с родителями?» Его рука застыла. Протокол говорит: переоценивать ежедневно. Психиатры говорят: осторожность. Он сам чувствует: ещё нет. Он нажал отказано. Не со стыдом — с уверенностью. Он снова проверил дыхание. Сердцебиение. Линию губ. Повернул её на животик — и Арбэль сразу попыталась поднять крошечную голову, ищущую его взгляд. Это уже было не про медицину. Это была ответственность. Если допустить контакт слишком рано — даже под наблюдением — одно неверное движение, и… нет. Он поправил подгузник, крошечный больничный слип, одеяло. Потом снова подвёл палец к её ладошке. Арбель сжала его крепче — упрямо, решительно. Похоже, чисто джейкобсоновская черта. — Маленькая воительница, — пробормотал он. — Ты расти. А я буду защищать тебя. Он укрыл её осторожно, почти как обряд совершил — и уже собирался уходить. И тут — ночь разрезала сирена. Не больничная. Городская. Очередная ракетная тревога. Он зажмурился на одно длинное дыхание. Опять… Он потянулся к телефону. Эйтан: Возьми такси и приезжай ко мне. Не выношу, что ты всё ещё живёшь без нормального убежища. Мелькнули три точки. Ор: Посмотрим Он не колебался. Эйтан: Я еду домой. Приходи. Пожалуйста. Пауза. Ор: Ладно. Невозможный, дракон. Он позволил себе слабую улыбку. Эйтан: Спасибо, принцесса.

***

Вилла Джейкобсонов утопала в темноте. Тихо — так тихо, словно тишину одолжили и вот-вот заберут обратно. Эйтан открыл дверь. Ор уже была там — босиком, с чуть влажными от вечерней влаги кудрями. — У Майи в комнате свет выключен, — прошептала Ор. — Все спят, — так же тихо ответил он. — Надеюсь, и Ройи с Эсти где-нибудь спят, — добавила она с мягкой усмешкой. — Эсти? Невозможно. Она трудоголик даже по меркам врачей, — сухо заметил он. Потом тише: — Скорее всего, прикрывает Ройи. Они оба тихо рассмеялись — так тихо, будто громкий смех был бы кощунством, пока полстраны бегут в укрытия. Переходя через гостиную, Ор нарушила молчание: — Завтра я снова оценю состояние Наамы Леви. Если стабилизировалась — разрешу первый контакт. Под присмотром. Тело Эйтана застыло. — Нет, — сказал он. Спокойно. Ровно. Окончательно. — Я пока не подтверждаю Арбэль на контакт. — Эйтан… Его голос стал тише — и тяжелее: — В прошлом году у меня был синдром тряски ребёнка. Я его потерял. Я не рискну ещё одной жизнью. Не её. Ор сглотнула. Она понимала. Слишком хорошо. Он провёл большим пальцем по костяшкам её — самый маленький, самый мягкий якорь. — Пойдём спать, Принцесса, — прошептал он. — Пару часов тебе не нужно быть сильной. Она кивнула. Позволила ему вести себя. Они направились к лестнице — и тут снова взвыла сирена. Ближе. Злее. Сигнальные лампы вспыхнули красным. Эйтан крепче сжал её руку. — Идём, — выдохнул он. И на этот раз… они не колебались.

***

Комната была полутёмной — шторы прикрыты, словно даже свет звучал слишком громко. Наама Леви лежала, свернувшись на боку. Руки всё ещё мягко зафиксированы бинтами. Волосы влажные, подушка испачкана слезами, которых она даже не помнила. Ночь была долгой — изрешечённой сиренами и её собственной немой паникой. Ор Давид вошла тихо — спокойные шаги, ровное дыхание. Ни резких движений. Ни бодрого тона. Только присутствие. — Доброе утро, Наама, — мягко сказала она, привычно проверяя показатели. — Как вы себя чувствуете сегодня? Ответа не было. Лишь длинный вдох — и хриплый шёпот: — Я не должна была рожать её. Ор замерла на долю секунды — внешне спокойная, внутри — настороже. Наама смотрела в потолок, голос дрожал, но был пугающе ясным: — Мир — опасное место. Её могут убить. Похитить. Или хуже. Младенцев забирают. Причиняют им боль. Крадут их. Дыхание сорвалось — остро, болезненно. — Мне нельзя иметь детей. Мне нельзя было рождаться. Меня вообще не должно существовать. У Ор участился пульс. Суицидальные мысли. Навязчивые страхи за ребёнка. Хуже, чем вчера. Она попыталась осторожно: — Может, вы хотели бы прогуляться со мной по коридору? Немного размяться? Наама отпрянула. — Нет. Нет… Если я встану с кровати — мир рухнет. Случится что-то ужасное. Оно уже происходит. Та сирена... она была предназначена нам. Её взгляд впился в Ор — расширенный, испуганный, потерянный. — Вы должны защитить её. От меня. Этого было достаточно. Больше никаких сомнений. Никаких компромиссов. Никаких иллюзий. — Спасибо, что сказали мне это, — спокойно ответила Ор, поправляя одеяло. — Я сейчас всем займусь. Она вышла в коридор, дав двери тихо закрыться — и достала телефон. Для д-ра Даны Горски: СРОЧНО — пациентка Наама Леви Наблюдается ухудшение состояния. Выраженные нигилистические бредовые идеи, катастрофизация, отказ от мобилизации, нарастающий риск самоповреждения. Рекомендую немедленный перевод в Центр психического здоровья женщин с защитным статусом. Ожидаю подтверждения. — д-р Ор Давид Отправить. Затем она написала ещё одному человеку. Эйтану: Ты была прав. Контакт небезопасен. Запросила перевод. Ответ пришёл почти мгновенно: Эйтан: Спасибо. Ор на секунду закрыла глаза — позволяя себе крошечный выдох облегчения. Эйтан оказался прав. Ей это не нравилось. Но она уважала это. Она убрала телефон, поправила бейдж и направилась в отделение новорождённых. Младенцу Арбэль Леви нужна стабильность. Нужна безопасность. Кто-то устойчивый рядом — а не ураган в человеческом теле. Проходя мимо сестринского поста, Ор тихо — но твёрдо — выдохнула.

***

Ройи Джейкобсон пересёк порог с той сдержанной яростью, которая появляется только у людей, переживших десятки кошмаров, замаскированных под дежурства. У него были цели: исключить любую скрытую физическую угрозу и подготовить Нааму Леви к психиатрическому переводу. И — если случится чудо — спланировать первую безопасную встречу с её новорождённой дочерью. Потому что такие встречи лечат. Потому что младенцы меняют траектории судеб. Но только тогда, когда опасность минует. Наама лежала, свернувшись на боку, мягкие фиксаторы — словно извинения, притворяющиеся защитой. Её взгляд был пустым, устремлённым куда-то далеко за его спину. Ройи смягчил голос: — Наама? Это доктор Ройи Джейкобсон. Я сейчас просто осмотрю вас, хорошо? Ни малейшей реакции. Только дрожь под одеялом — тело вспоминало ужас быстрее, чем разум. Он проверил жизненные показатели. Пульс — учащённый. Давление — падает. Кожа — слишком холодная. У него сжался желудок. Что-то было не так. Но — сначала рутинный осмотр. Он перешёл к послеродовому обследованию, которое делал тысячи раз. Нужно было оценить кровопотерю и исключить скрытое патологическое кровотечение. Он приподнял одеяло, мягко раздвинул её колени— —и ад взорвался. Позвоночник Наамы выгнулся в одну судорожную дугу — и дыхание исчезло. Зрачки поглотили весь мир. Губы посинели. Монитор перевёл ужас на язык цифр: SpO₂ 78 → 65 → 52 → 41 Пульс — ускользал из-под его пальцев. Это был не обморок. Это её тело сдавалось. — Наама! Реанимационную тележку — СЮДА! Ройи разжал ей дыхательные пути, удерживая руки спокойными только силой привычки. — Дыши. Оставайся со мной. Тебе НЕЛЬЗЯ исчезать. Вбежала медсестра Амаль, бледная. — Что—что случилось—? — ОРИТ НЕМЕДЛЕННО! — он уже накладывал кислородную маску. — Подозрение на тромбоэмболию лёгочной артерии — готовьте транспортировку! Пятнадцать литров кислорода — интубируем, если не реагирует! — Но она же — психиатрическая… Взгляд Ройи разрезал воздух, как скальпель: — Она — мать. Она — МОЯ пациентка. ДВИГАЙТЕСЬ. Кровать сорвалась с места по коридору. Ройи бежал рядом, одной рукой прижимая маску к её лицу, другой выстукивая жизнь в её сердце каждым нажатием: — Ты не оставишь своего ребёнка. Борись. Внезапный, судорожный вдох. Один. Хрупкий. Они ворвались в двери реанимации. И там — свет руки аппараты война со смертью. Аппарат вдохнул жизнь в лёгкие Наамы. Она была жива. Пока что. Только тогда Ройи отступил назад. Перчатки были залиты её кровью. А его собственное сердце отказывалось успокаиваться. Потому что в одну секунду — эта хрупкая женщина почти умерла. А вместе с ней — и единственный шанс её младенца на мать. Психиатрия отступила. Медицина снова заняла трон. И Ройи прошептал — больше как клятву, чем как мысль: — С этим родами что-то не так. Он ворвался в ординаторскую гинекологического отделения. Открыл историю болезни — каждую строку, каждую минуту родов. Индукция родов: Ручное открытие мембран в 01:13 Выполнил: Р. Джейкобсон. Идеально по протоколу. Он делал это по нескольку раз в день. Безопасно. Рутинно. Кроме одного: инстинкт кричал — НЕТ. Боль. Мужское присутствие. Травма, о которой никто не решился спросить. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он открыл новое письмо — пальцы дрожали уже заметно: Кому: д-ру Э. Джейкобсону Тема: СРОЧНО — панель анализов для младенца Арбэль Леви Прошу немедленно выполнить генетическое и судебно-медицинское тестирование. Подозрение на травму матери. Д-р Р. Джейкобсон Один вдох. Одна молитва, что он ошибается. Отправить. Ройи откинулся на спинку кресла, горло жгло. Это были уже не просто послеродовые осложнения. Это пахло криминалом. И если он прав — они только что вступили в куда более тёмную войну.