Часть третья. Глава 31. Осиротевшая дважды

Свет был приглушён до мягкого серого, мониторы шептали свою терпеливую колыбельную. По стеклу стекали полосы дождя. Мир пах тихим дыханием выживания после бури. Наама Леви пошевелилась. Незаметная дрожь пробежала по её руке, почти неразличимая под белой простынёй. Ресницы дрогнули — раз, другой. Седация ослабевала; сознание возвращалось неровными волнами. Аппарат рядом тяжело выдохнул. Где-то вдалеке мигнула тревога — и тут же стихла. Доктор Ор Давид уже была здесь — неподвижная, с приоткрытым блокнотом, затаив дыхание, как в молитве. Она ждала этого момента. Никаких посторонних. Никакой семьи. Только дождь. Губы Наамы шевельнулись раньше, чем появился звук. Хрип — как наждачка по стеклу. Горло сжалось, поймало воздух, и нашло голос. — Я буду бороться за моего Дэнни, — прошептала она.— Я вылечусь и буду его матерью. Эти слова пришли откуда-то из глубины, из огня — первая связная форма в тумане седации. Ор наклонилась ближе, не касаясь её — ещё не касаясь — но достаточно близко, чтобы Наама почувствовала: её слышат. Ещё один вдох. Пауза. — Я не хочу иметь ничего общего с этим младенцем. Её глаза вдруг открылись — и смотрели в никуда. — Я никогда не хочу её видеть. Мне жаль, что она родилась живой. Я хотела избавиться от этой беременности... Не успела... Монитор продолжал свой равнодушный ритм, яркие точки жизни отсчитывали каждую секунду, которая должна была бы быть тишиной. Ор не пошевелилась. Пульс гремел у неё в ушах, но лицо оставалось неподвижным. Она знала этот язык — язык шока. Язык разрывающегося разума, который рвёт собственную ткань, лишь бы удержаться. Рука Наамы сжала простыню. Голос дрожал — не от неуверенности. — Он использовал меня, — прошептала она. — Он забрал у меня всё. Она его. Не моя. Дождь по стеклу был единственным ответом. Ор ничего не записала. Пока — нет. Она только сказала, тихо — почти не фразой, а дыханием: — Теперь ты в безопасности. Наама отвернулась к окну. В её глазах блеснуло что-то слишком сухое, чтобы быть слезами. — В безопасности, — повторила она. —её не существует. Я хочу подписать юридический отказ от ребёнка. Немедленно. Монитор снова пискнул — стабильно, ровно. Ор осталась, пока дыхание Наамы не выровнялось и пока слова не иссякли. И только тогда она поднялась — тихо — и вышла в коридор,где свет был резче, где запах кофе смешивался с дезинфекцией и аромотизатором, и где первым звуком, который она услышала, был детский плач из палаты новорождённых — или ей так показалось.

***

Наземный коридор между педиатрией и отделением для новорождённых пах тёплым молоком. Ор прошла его за считаные секунды. Эйтан Джейкобсон стоял у поста медсестёр, глядя сквозь стекло на спящих младенцев — десяток маленьких миров, освещённых мягкими лампами. Его взгляд, как всегда, остановился на одном. Арбель. Она шевельнулась во сне, крошечные кулачки сжались на одеяле, на губах мелькнула едва заметная тень улыбки — непонятно чему. Последний месяц он уговаривал себя, что это временно. Что Наама Леви очнётся — и у ребёнка снова будет мать. Когда послышались шаги, он знал, кто это, ещё до того, как обернулся. Ор Давид не сказала ничего сразу. Лицо её было бледным, глаза — красные от света реанимации. Конечно, только из-за света реанимации. Она просто встала рядом с ним. Между ними и колыбелью — стекло, в котором отражались их призрачные силуэты. — Она очнулась, — сказала Ор. Эйтан медленно кивнул. — Я догадывался. — В сознании. Помнит. Спросила про сына. Он перестал дышать. — А… дочь? Пауза была ответом. — Она сказала, что не хочет иметь с ней ничего общего, — прошептала Ор. — Сказала, что хочет, чтобы она умерла. Гул кондиционеров заполнил тишину между ними. Горло Эйтана сжалось, но слова не пришли. Его отражение в стекле выглядело старше. Меньше. — Нааму переводят в клинику "Ева", — продолжила Ор, голос едва держался. — Команда Горски возьмёт её на себя. Я и Ройи подпишем бумаги сегодня. Профессор поставит контрподпись. Пальцы Эйтана вжались в край стола; он даже не сразу понял, что дрожит. — Она… она всё ещё мать, — сказал он, но это прозвучало как вопрос. — Уже нет, — ответила Ор. — Ни по закону, ни по сердцу. Они стояли в мягком свете — два молодых врача, слишком рано узнавшие, что медицина не лечит всё. Эйтан снова посмотрел на младенца — на едва заметное движение груди. — Она даже не знает, что осиротила дважды, — сказал он. Ор сглотнула. — Мы поговорим с профессором. Есть процедуры — Нет, — резко сказал он, потом тише: — Нет. Есть я. Я её врач. Я сам поговорю с ней. — Ты не можешь сделать для неё всё, — сказала Ор. — Пока нет. — Я могу её кормить. Держать. Сделать так, чтобы она не была одна. Это уже что-то. Ор не стала спорить. Есть моменты, когда бумаги не имеют значения. Взгляд Эйтана оставался на крошечной фигуре в колыбели. — У Дэнни есть мать, — наконец сказал он. — Он со временем исцелится. Но она… , — Он замолчал, слова застряли, — никому не нужна. Голос Ор был едва слышен: — У неё есть ты, Эйтан. Пока. Он кивнул, не отрывая глаз от ребёнка. — Пока, — повторил он, словно это слово могло удержать что-то. Ор развернулась и ушла — она не могла вынести тяжесть в его голосе. Когда её шаги стихли, он наклонился ближе к колыбели и прошептал так тихо, что слова были почти дыханием: — Ты не одна, малышка. Не пока я здесь. Снаружи снова пошёл дождь — звук, похожий на сердцебиение по стеклу.

***

Утренний обход уже был в разгаре, когда Джулия Джейкобсон вошла в кардиологический корпус. Шла она быстро, лицо — привычно нейтральное. Персонал расступался инстинктивно. У палаты 412 её перехватил Шими Меерсон, с историей болезни в руках и едва сдерживаемой ухмылкой. — Профессор, — сказал он, — ей лучше. Намного. Давление стабильно, ритм ровный, анализы улучшаются. Джулия взяла карту, пробежалась глазами, не позволив облегчению отразиться на лице. — Хорошо, — сказала она ровно. — Теперь сделаем всё, чтобы она не использовала передышку для терроризирования отделения и будем поддерживать дисциплину. Внутри Роза Изанберг полулежала в постели, закутанная в одеяло, как в плащ. Кислородная трубка всё ещё была под носом, но глаза сияли чистейшим озорством. — Ну надо же, — прохрипела она, — императрица покинула империю, проверить, жива ли я. — Жива и уже невыносима, — ответила Джулия, подходя ближе. Роза махнула костлявой рукой. — Дьявол во мне не заинтересован Он боится конкуренции. Это впервые за утро вызвало настоящий веселый огонёк облегчения в глазах Джулии. — Вижу, гипотония не сделала ничего чтобы улучшить твоё смирение. Улыбка Розы была хищной. — Не начинай этим тоном,детка. Я его изобрела. Джулия скрестила руки, зеркаля её позу, голос стал резким и властным. Чистейшая Айзенберг три десятилетия назад. — Показатели не оправдывают саботаж. Тебе было велено отдыхать, а не проходить кастинг на бессмертие. Ты будешь соблюдать режим, диету, принимать лекарства и воздерживаться от теологических комментариев, пугающих персонал. Брови Розы поползли вверх. — Ты меня отчитываешь, Джулия? — Только потому, что дать подзатыльник бывшему наставнику и пенсионерке всё ещё считается дурным тоном и уголовно наказуемо — ответила Джулия. Шими закашлялся, пряча смех. Роза заметила, прищурилась. — Этот мальчик… вежливый…ты из него воспитываешь заместителя? — К сожалению для него, — сказала Джулия, не отводя взгляда. — Учится всем моим плохим привычкам. Роза расхохоталась — звук, как наждачка и солнечный свет. — Тогда он выживет. Ты ведь выжила. Джулия позволила себе тонкую улыбку. — Едва. На мгновение в комнате воцарилась тишина — мягкая, почти благоговейная. Джулия взяла Розу за запястье, проверяя пульс, ровный и упрямый. — Так держать, — сказала она тише. Роза усмехнулась. — Не командуйте мной, профессор. Джулия положила карту в изножье кровати — движение резкое, аккуратное. — Тогда перестаньте давать мне поводы, доктор. Когда она выходила, Шими прошептал: — Она вас правда любит, знаете? Джулия бросила на него взгляд через плечо — наполовину насмешливый, наполовину усталый. — Отлично. Любовь, страх и дисциплина имеют доказанное терапевтическое действие. Так и запиши. За её спиной в коридоре раздался смех Розы — смех старого учителя.

***

Педиатрический приёмный покой никогда не было по-настоящему тихим. Даже по утрам, когда другие корпуса делали вид, что в них царит покой, триажьдышал, как живое существо — мониторы щебетали, вентиляция шипела, тревожные голоса родителей смешивались с мягким хаосом жизней, которые сортировали, спасали и лечили. Доктор Эйтан Джейкобсон стоял у центральной стойки, планшет под мышкой, карандаш за ухом. Старший ординатор, ведущий смены, дежурный главврач отделения неотложной помощи — как всегда. У него были обходы, истории болезни, интерны, которых нужно было спасать от них самих. Пятилетний астматик в шестой палате, подросток с переломом запястья в девятой, новорождённый с сепсисом в изоляторе. Причин быть сосредоточенным — более чем достаточно. И всё же… каждые несколько минут его мысли ускользали наверх. Кроватка номер двенадцать. Мысль была тихой, но настойчивой, как второй пульс. Он знал, как медсёстры приглушают свет над её кроваткой — не слишком, потому что она любит тепло. Он знал запах её одеяла — чуть сладковатый, от смеси, которую она всегда съедала больше, когда он кормил его сам. Он старался. Боже, как он старался. — Доктор Джейкобсон? Интерн — бледный, измотанный — сунул ему карту, как гранату без чеки. — В третьей палате снова температура 39,6. Пересдать посевы крови? — Да. И ставьте катетер, если ещё не поставили. Голос был ровный, клинический — фирменное спокойствие Джейкобсона. Интерн убежал выполнять. Эйтан снова уткнулся в записи, ручка зависла над таблицами, взгляд скользил по цифрам, но они расплывались в узоры, которые уже не были числами: крошечные завитки детских пальцев вокруг его пальца, полуулыбка, которая больше не была просто рефлексом. Кроватка номер двенадцать. Он поймал себя, выдохнул сквозь нос. — Ты бесполезен, Джейкобсон, — пробормотал он себе под нос. Мимо прошёл доктор Наор из детской хирургии, ухмыльнулся. — Опять разговариваешь сам с собой? —Хоть кто-то слушает — автоматически отшутился Эйтан, заслужив смешок. Он шёл по отделению — ритм шагов, звук маленьких жизней, стабилизирующихся под его руками — и на какое-то время ему удавалось быть здесь и сейчас. Но когда последнего пациента утренней смены выписали, когда мониторы перешли в свой фоновый шёпот, тело его предало. Он оказался в лифте раньше, чем успел осознать, что решил туда идти. Он даже не пытался больше придумывать оправдания. В ясельном отделение было полутемно и тихо, пахло молоком и антисептиком. Медсестра Лиат подняла голову и улыбнулась. — Она вас ждала. — Не уверен, кто из нас двоих более избалован — она или я. Он вымыл руки, закатал рукава и пошёл в дальний угол. Кроватка номер двенадцать. Арбель лежала там, тихо дыша, маленькие кулачки покоились на груди, словно она здесь хозяйка. Ресницы дрогнули, когда она услышала его голос. — Привет, солнышко, — прошептал он. — Ты вообще-то должна спать. Она моргнула и издала тот самый звук — наполовину зевок, наполовину возмущение. Он взял её на руки, и мир сузился до веса в его ладонях. Он не думал о бумагах, опеке, предупреждениях Джулии. Он думал только о тепле. О сердцебиении. О принадлежности. Её голова идеально помещалась под его подбородком. — Она хорошо набирает вес, — сказала медсестра. — Ещё бы, — так же тихо ответил он. — Она упрямая. Медсестра улыбнулась. — Вы уверены? Он посмотрел на девочку, на её крошечную ладонь, сжимающую его халат. — Абсолютно. Он просидел с ней до конца смены, пока город за окнами просыпался, а его пейджер лежал на столе. Где-то в голове всё ещё звучал голос Джулии — резкий, прагматичный, защитный. "Ты — её врач. Ничего больше." Но держа Арбель на руках и чувствуя её крошечное дыхание у себя на коже, он подумал: Возможно, некоторые вещи стоят того, чтобы ради них пропасть. Она допила бутылочку. И снова улыбнулась ему. Он мог бы поклясться — она что-то замышляла. И ему от этого было невыносимо тепло.