Глава 52. На пределе

Эсти ненавидела комнаты ожидания. Слишком тихо. Время будто застывало в них, заставляя думать о вещах, от которых она предпочитала убегать. Она так и не села. Стояла, прислонившись к стене, один раз прошлась вдоль неё, скрестив руки вокруг груди. Сидеть означало позволить боли глубже расползтись по пояснице, а стоять было лишь немногим лучше. Когда врач вошёл, МРТ уже было выведено на экран. Доктор Бар-Он. Лет шестидесяти. Спокойные глаза. Взгляд человека, который видел слишком много позвоночников, сломанных амбициями. Он один раз взглянул на её карту. Потом — на неё. — Вы травматолог. — Да. — Оперируете? — Да. — Сколько часов в неделю? — Зависит от обстоятельств Врач чуть наклонил голову. Она пожала плечами. — Семьдесят. Иногда девяносто. Он медленно кивнул — так, будто подтверждал догадку, а не получал новую информацию. — Сядьте. Она осторожно села. Он указал на экран. Серые позвонки. Чёткие линии. И затем — явная асимметрия. — Грыжа диска L4–L5, — сказал он просто. Она смотрела. Конечно! Нразумеется… Челюсть сжалась. — Степень? — Умеренная. Но уже симптоматическая. Он наблюдал за её позой — за тем, как осторожно она держит спину. — Как давно болит? — Боль — не самый точный показатель. — Сделайте мне одолжение. — Пару недель. — Невозможно. — Примерно… Он слегка откинулся назад. — Сначала был мышечный спазм. Его вы и пытались снять кеторолаком дома. Она резко посмотрела на него. — Вы об этом знаете? — Вы работаете в больнице. Справедливо… Он увеличил изображение. — Этот диск сдавливает корешок нерва. Пока — не катастрофически. Пауза. — Пока. Она скрестила руки. — Пока. — Да. Тишина. — Когда я получаю пациента, — сказала она наконец напряжённым голосом, — он не объявляет, когда операция завершится. Он не говорит: поздравляю, доктор, теперь вы можете присесть. Бар-он не перебивал. — Это может занять два часа. Или четыре. Или шесть. — Да. — И пациенты обычно предпочитают не умереть посреди операции только потому, что моей спине понадобился отдых. — Понимаю. Её глаза вспыхнули. — Нет. Не понимаете. Он позволил тишине между ними растечься, а потом снова заговорил. — Вы выходите замуж через два с половиной месяца. Она резко вскиеула глаза на врача. Он чуть повернул монитор в её сторону. — Если вы продолжите в том же режиме, вы не получите удовольствия от собственной свадьбы. — Мне не нужно удовольствие. — Вы можете просто не суметь выстоять во время неё. Это ударило. Сильно. Врач продолжил спокойно: — А если грыжа увеличится, вы рискуете получить необратимое повреждение нерва. Эсти молчала. — Вы хирург, — сказал он. — Значит, ваш позвоночник — это критически важное оборудование. Её губы дрогнули — вопреки ей самой. Он что-то записал в карте. — План лечения. Эсти уже ненавидела его. — Эпидуральная инъекция стероидов. Пока — раз в две недели. — Прекрасно. — Один день отдыха после каждой инъекции. — Невозможно. — Необходимо. — И никаких смен дольше тридцати шести часов. Она коротко рассмеялась — без тени веселья. — Тридцать шесть — это как раз короткие. — Значит, вы научитесь управлять временем. Её взгляд стал холодным. — Вы понимаете, что травматология не подстраивается под ортопедические рекомендации. Он спокойно выдержал её взгляд. — А ваш спинной мозг не ведёт переговоров о расписании травмпункта в Сильвермане. Тишина растянулась. Наконец Эсти спросила: — Сколько времени займёт это удовольствие? — Минимум шесть недель. Она снова посмотрела на МРТ. Её позвоночник. Её работа. Её будущее. Её свадьба. Всё переплелось в одном маленьком зажатии хряща. Доктор подписал направление. — Первая инъекция завтра утром. Она взяла лист. Всё ещё злая. В основном — на себя. — Вы не хрупкая, — тихо сказал Бар-Он, когда она встала. Эсти остановилась. — Вы перегружены… Сильно. Она ничего не ответила. Вышла.

***

На улице солнце оказалось слишком ярким. Эсти долго сидела в машине. Лист с направлением лежал у неё в руках. Инъекции раз в две недели. Выходные. Ограничения. Она слегка смяла бумагу. Не настолько, чтобы уничтожить. Просто чтобы выпустить давление. Ройи будет волноваться. Джулия будет волноваться. И контролировать. Оба будут невыносимы и злить её одним фактом существования. Она завела двигатель. Ладно… Она справится сама. Как и со всем остальным. И никому не обязательно об этом знать.

***

Джулия не упомянула о плане за завтраком. Ни слова. И это сразу означало, что Майя поняла: что-то происходит. Джулия Джейкобсон не перекраивала свой день без причины. К восьми утра Майя уже начала подозревать. К восьми тридцати — была уверена. К девяти — мучилась неизвестностью. Джулия смотрела на это с тихим, сдержанным удовольствием учёного, наблюдающего за предсказуемым экспериментом. Они уже ехали в машине, когда Майя наконец взорвалась: — Куда мы едем? Джулия не отрывала взгляд от дороги. — Кое-куда. — Это не ответ. — С технической точки зрения — вполне. Майя повернулась на сиденье боком и уставилась на мать. — Это связано с медициной? — Нет. — Со школой? — Нет. — Собираешься читать мне нотации в безлюдном месте? Джулия улыбнулась. — Даже не близко. Это почему-то было ещё хуже. Майя демонстративно скрестила руки. — Тебе это нравится. Немного. — Немного?! Джулия спокойно повернула на широкий бульвар. Майя смотрела на улицы за окном. Пыталась сориентироваться. Безуспешно. — Мы уезжаем из города? — Нет. — Шопинг? — Нет. — Обед? —Тоже нет. Майя застонала и откинула голову на сиденье. — Ты невозможная. Джулия ничего не сказала, но уголок её губ её выдал. Через пять минут Майя снова выпрямилась. Глаза прищурены. — Ты улыбаешься. — Я веду машину. — Ты улыбаешься, пока ведёшь машину. — Это не запрещено правилами. — А должно быть! Джулия остановилась на красный свет. Майя наклонилась вперёд и попыталась посмотреть на экран навигации. Джулия мягко отвернула его. Майя ахнула. — Это жульничество! Голос Джулии оставался совершенно спокойным. — Предвкушение полезно для формирования характера. — Мне не нужно формирование характера! — Всем нужно. Загорелся зелёный. Джулия проехала ещё два квартала. Потом ещё один. Раздражение Майи достигало уже почти театральных масштабов. — Мама… — Да. — Если это розыгрыш, я буду помнить об этом всю твою жизнь. — Окей. Они свернули на тихую улицу с элегантными витринами. Майя моргнула. Потом моргнула ещё раз. Машина замедлилась. Джулия припарковалась прямо перед стеклянным фасадом, где минималистичная золотая надпись сияла на солнце. Майя смотрела. Через секунду её мозг догнал происходящее. Глаза расширились. Потом ещё шире. И она завизжала: — НЕТееееет! Джулия спокойно заглушила двигатель. Майя уже наполовину выскочила из сиденья. — ТЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЛА! — Сделала. — ЭТО ЖЕ ТО САМОЕ МЕСТО?! — Да. Майя снова взвизгнула. Тот самый восторженный, почти скандальный визг, на который способны только подростки при виде очень дорогих салонов красоты. Джулия вышла из машины с абсолютным спокойствием. Майя обежала машину спереди и обняла её. До хруста в костях. — Ты сумасшедшая! — Возможно. — Здесь запись на полгода вперёд! — Да. — Как?! Джулия закрыла машину. Потом посмотрела на дочь. — Я сделала один звонок. Как постоянный клиент. Майя смотрела на неё так, будто только что обнаружила сверхспособность. — Ты ужасающая. — Я знаю. Майя схватила её за руку и практически потащила к входу. Джулия позволила. Спокойная. Элегантная. И глубоко довольная. Потому что вся дорога — каждая секунда растущего нетерпения Майи — была восхитительной. Внутри салона администратор сразу подняла голову. — Джулия, дорогая, добро пожаловать. Майя снова замерла. — О божежтымой. Джулия лишь вежливо кивнула. — Да. Майя посмотрела на изящный интерьер, на стилистов, которые двигались между креслами как художники, и снова на мать. — Ты это спланировала. — Да. — Для нас двоих? Джулия наконец позволила себе маленькую улыбку. —Только для нас двоих. Майя ещё секунду смотрела на неё. А потом снова обняла. — Ты самая лучшая мама в мире. Джулия похлопала её по спине. Сдержанно, но очень довольная. Потому что иногда дисциплина, медицина, больницы и сложные семьи могут подождать. Иногда день принадлежит только матери и дочери. И Джулия решила, что этот — именно такой.

***

Салон был именно тем местом, какие существуют лишь в нескольких городах мира — и Город делал это лучше большинства. Тёплый белый камень. Высокие окна, впускающие бледное средиземноморское весеннее солнце. Где-то глубже в спа тихо журчала вода. В воздухе едва уловимо смешивались запахи цитрусового масла, морской соли и дорогого шампуня. Джулия вошла так, будто это её привычная территория. Что, в сущности, так и было. Майя вошла так, будто попала в священный храм. Она медленно повернулась вокруг своей оси и снова сказала: — Ох, боже мой. Майя наклонилась к матери. — Мы будем делать всё? — Нет. — Почему? — Потому что тебе пятнадцать. — Это дискриминация. — Да. Администратор уже улыбалась. — Джулия, ваш номер готов. Майя схватила Джулию за руку. — Номер!!! Джулия посмотрела на неё. — Веди себя прилично. — Я и веду. — Ты гиперактивна. Их провели по коридору из тёплого дерева и мягкого света, пока звук воды не стал громче. Перед ними открылось спа-пространство — небольшая приватная комната с бледным мраморным полом, утопленным джакузи и широкими льняными лежаками у окна, где солнце прогревало камень. Майя ахнула. — ДЖАКУЗИ. — Да. — СНАЧАЛА. — Сначала душ. Майя драматично застонала. — Ты рушишь мою жизнь. — Регулярно. Через пять минут Майя уже скользнула в горячую воду. Звук, который она издала, был наполовину вздохом, наполовину китовым пением. — О-о-о-о… У-у-у-у… Джулия опустилась в воду медленнее, позволяя теплу постепенно разойтись по телу. Майя откинулась назад, волосы расплылись вокруг неё. — Это самый невероятный лучший день в моей жизни. — Ты часто так говоришь. — Но сейчас это правда. Струи воды тихо гудели. За окном колыхались пальмовые листья. Солнце наполняло комнату светом. Майя вдруг серьёзно посмотрела на мать. — Ты всё это спланировала только ради меня? Джулия оперлась головой о каменный край бассейна. — Да. Лицо Майи смягчилось. — Ты лучшая мама на свете. Джулия сделала вид, что не услышала, но на губах заиграла редкая улыбка. После джакузи был массаж. Майя немедленно объявила: — Я хочу глубокий массаж тканей. Джулия приподняла бровь. — Ты весишь сорок два килограмма. — У меня напряжение. — У тебя ошибочные мнения. Массажистка тихо рассмеялась. Они лежали на соседних столах. Тёплое масло. Мягкая музыка. Майя продержалась ровно шесть минут, прежде чем снова начала говорить. — Это невероятно. — Да. — Я никогда отсюда не уйду. — Уйдёшь. — Я теперь здесь живу. — Нет. Массажистка мягко нажала на плечи Майи. Майя снова издала драматический звук. Джулия приоткрыла один глаз. — Ты пугаешь персонал. — Они меня любят. И она была права. Весь салон уже слегка влюбился в Майю. Она была милая, любопытная, бесконечно разговорчивая и совершенно неспособная изображать из себя изысканную даму. К тому моменту, как они добрались до парикмахерского кресла, Майя сияла. Её волосы расчесали и уложили длинными золотистыми волнами. Она смотрела на себя в зеркало. — Я хочу покраситься. — Нет. — Совсем немного. — Нет. — Мелирование! — Нет. — Крошечное!!! — Майя. — Ладно. Она надулась. Стилист скрыла улыбку. — Мы можем добавить объёма и блеска, — мягко предложила она. Майя вздохнула. — Хорошо. Через тридцать минут Майя выглядела как реклама шампуня. Джулия наблюдала за этим с тихим удовольствием. Затем был кабинет косметолога. Два кресла-шезлонга. Тёплый свет. Мягкие полотенца. — Для вас, — сказала косметолог Джулии, — омолаживающая процедура. Майя тут же села. — Я тоже хочу омолаживающую. Джулия медленно повернула голову. — Тебе четырнадцать. — И что? — Тебе не требуется омоложение. Косметолог тихо рассмеялась. — Для тебя мы сделаем очищение и оформление бровей. Майя задумалась. — Ладно. Она откинулась в кресле. Через пять минут: — Это больно? — Нет. — Точно? — Да. — У меня ужасные поры? — Майя. — Ладно-ладно. Джулия закрыла глаза, когда на лицо нанесли тёплую маску. Покой… Почти три минуты. Потом Майя громко прошептала: — Мам. — Да. — Мне это нравится. Губы Джулии дрогнули. — Я знаю. Наконец пришла очередь ногтей. Майя сразу указала на лак глубокого красного цвета. Джулия сказала: — Нет. Майя ахнула. — Почему? Это классика! — Потому что тебе четырнадцать. — Красный — это элегантно! — Красный для взрослых женщин. — Фуксия! — Нет. Майя скрестила руки. — Угнетение. Джулия повернулась к мастеру. — Для маникюра — нежно-розовый. Майя застонала. — А для педикюра… — задумчиво продолжила Джулия. Майя посмотрела с надеждой. Джулия сделала паузу — ровно столько, сколько нужно. — А для педикюра — маджента. Глаза Майи расширились. — МАДЖЕНТА. — Да. — Та самая скандальная маджента? Джулия позволила себе улыбку. — Именно. Майя взвизгнула. Мастера рассмеялись. Когда всё закончилось, Майя сидела в кресле и рассматривала свои руки и ноги как произведение искусства. — Это потрясающе. — Да. — Ты лучшая мама в мире. Я говорила? Джулия поднялась, поправляя пиджак. — Я в курсе. Ты повторяешь это раз в пять минут. — Но сегодня это правда! — Ах, только сегодня?! Майя соскользнула со стула и крепко обняла её. — Спасибо. Джулия обнимала её за плечи, когда они вышли обратно в тёплый дневной свет. Снаружи воздух пах морем. Солнце было ярким. День казался лёгким. Майя снова посмотрела на свои ногти цвета мадженты. — Оно того стоило. Джулия рассмеялась. И впервые за долгое время не было ни больницы, ни кризиса, ни пациентов, ни школы, ни эндометриоза. Только они вдвоём. Мать. Дочь. И Город, тепло сияющий вокруг них.

***

Клиника психического здоровья для женщин «Ева» занимала второй и третий этажи тихого здания недалеко от побережья. Из окон открывалась бледная линия моря за крышами Города — синяя, спокойная, почти равнодушная к сложным человеческим душам, которые пытались распутать внутри клиники. Интерьер был спокойным, но не стерильным. Мягкие бежевые стены. Живые растения. Удобные кресла вместо больничного пластика. Тёплый свет — достаточно мягкий, чтобы пациентки не чувствовали себя на допросе в момент, как переступали порог. Доктор Ор Давид стояла у длинного конференц-стола с уже открытым блокнотом в руках. Она пришла на десять минут раньше. Разумеется. Доктор Дана Горски вошла ровно вовремя. Сорок с лишним. Тёмные волосы свободно собраны. Та самая врач-психиатр, рядом с которой люди невольно начинают говорить тише. Она один раз посмотрела на Ор. Потом — на блокнот. Едва заметная улыбка мелькнула на её лице. — Доктор Давид. Рада снова вас видеть. — Доктор Горски. Они пожали друг другу руки. — Присаживайтесь. Ор села. Дана на мгновение осталась стоять у белой доски. — Прежде чем мы начнём клинические наблюдения, — сказала она, — я хочу объяснить один момент о диагностических протоколах, которые мы используем здесь. Ручка Ор уже была готова писать. Дана заметила это. Хорошо. — Традиционное психиатрическое первичное обследование, — продолжила Дана, — по-прежнему следует довольно жёсткой схеме. Сначала рассматриваются расстройства настроения. Затем — тревожные расстройства. Затем — структура личности. Ор кивала. Она взяла маркер и написала на доске: НАСТРОЕНИЕ → ТРЕВОГА → ЛИЧНОСТЬ — Исторически, — сказала она, — эта модель более-менее работает для пациентов-мужчин. Ор чуть подняла голову. Дана продолжила: — Для женщин она с поразительной регулярностью даёт сбой. Ор быстро что-то записала. Дана повернулась к ней. — Знаете почему? Ор задумалась. — Потому что травма часто не проявляется достаточно рано? Дана кивнула. — Именно. Она стёрла доску. Затем написала снова: СНАЧАЛА ТРАВМА: детская, подростковая, юность, сексуальная. Подчеркнула. Расстройства привязанности. Семейная история. Подростковый возраст. Паттерн отношений. И только потом — события. — Здесь мы меняем порядок, — объяснила Дана, — Мы ппредполагаем где-то на этих этапах первичное травматическое расстройство пока не доказано обратное. Глаза Ор оторвались от блокнота. Дана продолжила: — ПТСР и комплексная травма хронически недодиагностируются у женщин. Она начала перечислять примеры. — Депрессивное расстройство. Пограничное расстройство личности. Генерализованное тревожное расстройство. Даже биполярное. Как правило, оно «на чём-то сидит». И это что-то упускается. До сих пор. Ор тихо сказала: — Потому что симптомы травмы имитируют нарушения настроения и поведения. — Да. Дана указала на доску. — Излишняя эмоциональность может выглядеть как тревожное расстройство. — Эмоциональный перегруз — как пограничное расстройство личности… — добавила Ор. Дана посмотрела на неё. Не многие стажёры включаются в разговор так рано. — Верно. Ор осторожно продолжила: — А хроническая диссоциация может быть ошибочно принята за дефицит внимания или эмоциональное истощение Бровь Даны чуть поднялась. — Где ты это выучила? — У нас. В «Сильвермане». — Кто тебя этому научил? — Профессор Джулия Джейкобсон. Выражение лица Даны едва заметно изменилось. Вот так. Это многое объясняло. Она опёрлась на край стола. — Что ж, — сказала Дана почти рассеянно, словно больше себе, чем собеседнице, — Джулия Джейкобсон всегда умела выбирать талантливых учеников. Ор немного неловко приняла этот комплимент. Дана продолжила: — Настоящая опасность, — сказала она, возвращаясь к доске, — заключается в том, что когда травма пропущена, лечение становится неэффективным на годы вперёд. А ПТСР, особенно длительная — опасной болезнью. Она написала ещё одну фразу. СИМПТОМЫ ≠ РАССТРОЙСТВО — Женщин с комплексной травмой часто называют «трудными пациентками», — сказала Дана. — Эмоционально нестабильными. Резистентными к лечению. Она сделала паузу. — На самом деле это просто люди с непролеченной травмой. Ор медленно кивнула. Дана повернулась к ней. — Поэтому первый вопрос на каждой первичной оценке здесь — не какое расстройство есть у этой пациентки. Она один раз постучала маркером по доске. — А что происходило с этой женщиной. Ор записала это. Горски несколько секунд наблюдала за тем, как она пишет. Точно. Сосредоточенно. Потом спросила: — Как ты отличила бы комплексное ПТСР от пограничного расстройства личности на первом интервью? Ор не ответила сразу. Она думала. Дана ждала. Наконец Ор заговорила: — Протяженность по времени. И возраст, в котором болезнь начала подавать первые знаки. Дана чуть наклонила голову. — Объясни. — При комплексной травме, — осторожно сказала Ор, — эмоциональная нестабильность обычно связана с травматическими триггерами. Дана кивнула. — Продолжай. — При пограничном расстройстве нарушения чаще носят более нестабильный характер: расстройство идентичности и привязанностей проявляются даже вне травматических триггеров. Дана несколько секунд изучала её. Потом слегка одобрительно кивнула. — Хорошо. Ор едва заметно расслабилась. Дана взглянула на часы. — Наша первая пациентка придёт через десять минут. Она закрыла маркер колпачком. — Сегодня ты тольконаблюдаетшь. Ор прикрыла блокнот. — Да. Дана уже собиралась выйти из комнаты, но на мгновение остановилась. И тихо добавила — почти как мысль, случайно произнесённую вслух: — В этот раз я бы не возражала, если бы Ор Давид решила остаться. Ор подняла взгляд. Но Дана уже направилась к двери. — Идём — сказала она. — Познакомимся с нашей первой пациенткой на сегодня. За дверью кабинета лёгкий морской ветерок едва шевелил занавески на коридорных окнах. И где-то в клинике открылась дверь — впуская следующую сложную историю, которая ждала, чтобы её поняли.

***

Консультационный кабинет психиатрии в медицинском центре «Сильверман» мало напоминал настоящую больничную палату. И это само по себе раздражало Адама Грина. Мягкие кресла. Растение в углу. Приглушённые лампы вместо холодного привычного флуоресцентного света. И чай… В психиатрии всегда был чай. Адам прислонился к стойке медсестёр и закатил глаза, глядя в сторону коридора. Полтора года назад он всё ещё верил, что медицина означает нечто другое. Семейная практика. Обычные, нормальные пациенты. Давление. Инфекции дыхательных путей. Нормальная врачебная зарплата. Предсказуемо. Стабильно. Почётно. Вместо этого его втянули в то, что он про себя называл Акушерской зоной боевых действий, вызывающий стабильный рвотный рефлекс. Потому что мажоры Шими Меерсон и Ройи Джейкобсон решили, что его «обучение требует более широкого клинического опыта». Так звучала их вежливая формулировка. У Адама была другая. Они просто бросили его в родовое отделение. Где он провёл недели среди орущих женщин, перепуганных отцов и анатомических реалий вроде огромных влагалищ и гигантских животов, которые, по его убеждению, вообще не должны были существовать в таких масштабах. Отвратительно! Рвотный рефлекс его практически не покидал. Его работа там была… мягко говоря, не впечатляющей. После последнего инцидента — того самого, где роженица осталась одна на несколько часов после прокола пузыря— решение было принято. Тихо. Без драмы. Доктор Адам Грин был переведён в психиатрию. Для оценки. Официально — его последний шанс и два придурка Меерсон и Джейкобсон уже не знали куда его засунуть вместо нормальной работы. Неофициально — администрация хотела собрать документацию. Достаточно документации, чтобы при необходимости убрать его без лишнего шума. Этого Адам не знал. Он знал только одно: теперь он застрял в психиатрии, потому что два «золотых мальчика» решили, что они начальники. Что, по его мнению, означало одно: нянчиться с психами. Медсестра у стойки внимательно наблюдала за ним. Она работала достаточно долго, чтобы мгновенно распознавать ординаторов, которые считают себя слишком хорошими для отделения. На закатывание глаз она никак не отреагировала. Вместо этого положила перед ним стопку карт. — Доктор Грин. Он посмотрел вниз. — Что это? — Ежемесячные контрольные консультации. Адам нахмурился. — А где Ратнер? — Заведующий отделением, доктор Ратнер, сегодня вне клиники. Адам моргнул. — Вы серьёзно? — Консультации будете вести вы. — Один? — Да. Десять карт пациентов. Все — длительное психиатрическое наблюдение. Адам открыл первую карту с явной неохотой. Медсестра наблюдала. Очень спокойно. Этот момент был важен. Одни ординаторы начинали задавать вопросы. Другие раскрывали всю свою профессиональную философию за первые тридцать секунд. Адам пробежал глазами первичную запись. Нарушение сна… Тревожность… Следующая карта. Панические атаки… Неинтересно. Следующая. Бессонница. Опять?! Он откинулся в кресле. Честно? Насколько это вообще может быть сложно? Медсестра мягко сказала: — Большинство этих пациентов наблюдаются у нас давно. — Угу. — Коррекция медикаментов требует осторожности. — Конечно. Адам открыл систему назначения препаратов. И начал печатать. Лоразепам. Следующая карта. Бротизолам. Следующая. Лоразепам. Следующая. Бротизолам. И всё Глаза медсестры скользнули к экрану. Её лицо оставалось совершенно нейтральным. Адам продолжал. «Пациент сообщает о сохраняющейся тревожности. Продолжить бензодиазепиновую поддержку.» Следующая карта. «Нарушение сна — рекомендована седативная терапия.» Следующая. «Эмоциональная нестабильность. Симптоматическое лечение.» Клик. Сохранить. Закрыть. Забыть. Последнюю карту он закончил меньше чем за пятнадцать минут. Потом откинулся назад с тихим удовлетворением. Вот. Эффективно, правда? Он закинул руки за голову. — Видите? — пробормотал он. — Психиатрия. Медсестра ничего не сказала. Но она заметила назначения. Лоразепам. Бротизолам. Снова. И снова. И снова. Где-то в коридоре громко плакал пациент в другом кабинете. Адам это проигнорировал с презрением, потому что, с его точки зрения, консультации были закончены. А где-то в другой части больницы — хотя он пока об этом не знал — Шими Меерсон и Ройи Джейкобсон спокойно ждали. Наблюдали, как накапливаются отчёты. Документация. Строка за строкой. Пока у больницы наконец не появится достаточно оснований решить, что делать с доктором Адамом Грином.

***

Когда доктор Ратнер вернулся в психиатрическое отделение медицинского центра «Сильверман», он никого сначала не поприветствовал. Он сразу направился к компьютеру. И этого было достаточно, чтобы медсёстры поняли всё, что нужно было знать об этом человеке. Ратнер не верил в интуицию. Он верил в карты. Документацию. Закономерности. Он открыл записи консультаций за вчерашний день. Десять пациентов. Десять обновлений медикаментов. Его взгляд быстро скользнул по списку. Ратнер медленно откинулся на спинку кресла. Интересно. Он открыл подробные записи. Они были… минимальными. Симптоматические формулировки. Никакой диагностической логики. Никакого скрининга на травму. Никакого плана наблюдения. Только седативные препараты. Ратнер едва заметно улыбнулся. Не той улыбкой, которую показывают на людях. Личной. Аналитической. Так улыбается шахматист, когда фигура на доске делает именно тот ход, которого он ожидал. Он позвал в сторону двери: — Кто вчера вёл консультации? Медсестра ответила из коридора: — Доктор Грин. Ага. Адам Грин. Ратнер уже был наслышан о нём. Тот самый, кому дали «последний шанс». Ратнер закрыл карту и сложил руки. Он почти сразу понял, на что смотрит. Не психиатр. Даже близко нет. Но нечто другое. Иногда полезное. Врач, который выписывает назначения без колебаний. Без любопытства. Без трения. Взгляд Ратнера скользнул к другому имени в списке сотрудников отделения. Ор Давид. Срочно переведена в клинику «Ева». Это произошло быстро. Слишком быстро. Пока он не знал почему. Но он знал другое. Такие, как Ор Давид, задают вопросы. И раздражающе много. Такие, как Адам Грин, — нет. Ратнер легко постучал пальцем по столу. Он представил будущие консультации. Запросы на препараты. На седацию. На стабилизацию. И Адам Грин, который их подписывает. Клоназепам. Лоразепам. Что угодно, если ситуация потребует, даже не моргнув. Ратнер снова откинулся на спинку кресла. Это могло оказаться очень удобным. Особенно в отношении его партнёра. Ратнер предпочитал именно это слово. Партнёр. Звучит профессионально. Респектабельно. Почти законно. Он открыл следующую карту пациента. Потом ещё одну. И сделал тихую заметку — оставить доктора Грина ровно там, где он сейчас. Пока. Иногда самый ценный врач в отделении — не самый умный. А тот, кто задаёт меньше всего вопросов.

***

Вечер опускался на дом по-городскому тепло — в воздухе всё ещё чувствовался слабый запах моря, окна были открыты, где-то внизу, за холмом, тихо гудел далёкий поток машин. Ройи тихо закрыл за собой дверь. Он шёл домой прямо из родового отделения «Сильвермана» и всё ещё слегка пах родзалом. В доме было необычно тихо. Подозрительно тихо. Он вошёл на кухню. И сразу увидел Эсти. Она сидела за столом с ноутбуком, одна нога неловко вытянута вперёд, и от неё буквально исходило раздражение. Очевидно, первая эпидуральная инъекция совсем не улучшила ей настроение. Она подняла голову и почти без интонации сказала: — О. Прекрасно. Ты дома. Этот тон означал неприятности, хотя Ройи пока не понимал, какие именно. Он медленно поставил сумку на пол. — И тебе привет. Эсти с ненужной силой захлопнула ноутбук. — Я ненавижу инъекции. — Понимаю… — И я ненавижу ортопедов. Презираю. — Тоже понятно. Грубо, но понятно. — И я ненавижу, когда мне указывают не работать! Ройи прислонился к кухонной стойке. — Вот это я как раз поддерживаю с энтузиазмом. Она сверкнула на него глазами. — Ещё бы! Деспот! Он налил себе воды. Свет кухонной лампы упал на стол. И тогда он заметил бумаги. Небольшую стопку рядом с её ноутбуком. Медицинские распечатки. Эсти заметила, что он их заметил. Слишком поздно. Ройи шагнул ближе. — Не трогай! Он остановился. Посмотрел на неё. Потом снова на бумаги.Эсти воинственно скрестила руки — Я же сказала — не трогай! Ройи всё равно взял их. Она тихо выругалась по-амхарски. Снимки МРТ. Отчёт ортопеда.Протокол лечения. График инъекций. Физические ограничения. Он читал молча. Именно то молчание, которому Эсти давно научилась не доверять. Она наблюдала, как меняется его выражение лица. Не злость.Не совсем. Профессиональное понимание. Потому что Ройи Джейкобсон прекрасно понимал женскую анатомию и анатомию позвоночника в частности. Он аккуратно положил бумаги обратно на стол. Потом посмотрел на неё. Эсти вызывающе подняла подбородок — Что?! Ройи медленно провёл руками по лицу. — Ты оперировала с этим. — Да. — Это не был вопрос. Она пожала плечами. — Это тоже не был ответ. Я в последнее время значительно улучшила технику. Я не замедлялась. Ройи медленно выдохнул. Он много лет наблюдал, как женское тело выдерживает невероятные нагрузки. Одна только беременность смещает органы, растягивает связки, сдавливает нервы, меняет осанку на месяцы. Женщины переносят боль так, как медицина до сих пор недооценивает. Но у каждой выносливости есть предел. У анатомии всегда есть предел. Игнорирование его не делает его менее значимым. Он снова посмотрел на Эсти. — Ты это скрыла! — Я справилась! — Ты это скрыла!!! — Я это контролировала! — И продолжала оперировать?! — Да! — С защемленным нервом! — Да. И что?! И тогда его накрыло. Внезапное, примитивное, совершенно нелепое желание. Просто перекинуть её через колено и очень ясно донести свою мысль. Ройи на секунду закрыл глаза. Потому что он понимал ещё одну вещь. Сейчас у неё защемление диска, а значит, он не может сделать почти ничего из того, что ему так хочется. Он снова открыл глаза. Эсти наблюдала за ним внимательно. Подозрительно. С лёгкой насмешкой и с неприкрытым озорством. — Даже не думай. — Я именно об этом и думаю. — Ройи… — Да? — Если ты будешь так на меня смотреть, я тебя зарежу. — Соблазнительно. Она сердито уставилась на него. — Ты невозможный. — Ты проигнорировала анатомию позвоночника. — Я работала. — Ты поставила себя под угрозу. — Я делала свою работу! Он чуть подался вперёд. Голос стал тихим. Очень контролируемым. — Ты не имеешь права ломать себе позвоночник, пока я рядом. Эсти первой отвела взгляд. Маленькая победа. Ройи вздохнул. Потом снова прислонился к столешнице. — График инъекций, — сказал он. — Да? — Ты его соблюдаешь. — Да. — Никаких смен дольше тридцати шести часов. Она замялась. Ройи поднял бровь. — …в основном. — Эсти… — Ладно. Он один раз кивнул. Профессиональное спокойствие вернулось.Но прежний импульс никуда не исчез. Совсем. Он некоторое время внимательно смотрел на неё. А потом очень задумчиво сказал: — Ты понимаешь одну вещь? Она подняла глаза. — Какую? — Когда твой позвоночник восстановится… Эсти прищурилась. — …да? Ройи скрестил руки. — Тот разговор, который мы отложили? Её выражение лица изменилось. Медленно. Опасно. — Ты не посмеешь. — О, — спокойно сказал Ройи. — Ещё как посмею. Эсти уставилась на него. А потом расхохоталась. — Боже, как же я тебя ненавижу. Ройи едва заметно улыбнулся. — Ты меня обожаешь. — Спорно. Он снова взял снимок МРТ. Покачал головой. И отложил его. Пока — инъекции.Отдых.Восстановление. Но позже… Пока он просто поднял её на руки, осторожно поддерживая спину, и заглушил протест поцелуем. Пока этого было додостаточно. А потом Рада получит урок анатомии. Именно тот, который он собирался преподать ей уже очень, очень давно. И нельзя сказать, что она была против.

***

Психиатрическое отделение медицинского центра «Сильверман» после семи вечера постепенно стихало. Дневная смена уходила. Свет в коридорах становился мягче. Компьютеры тихо гудели. Доктор Ратнер любил этот час. Он сидел у себя в кабинете и снова просматривал журналы консультаций. Десять пациентов. Те же препараты. Минимальные записи. Эффективно. Предсказуемо. Он закрыл карту и откинулся на спинку кресла. Любопытный материал. Не хороший психиатр. Далеко нет. Но потенциально полезный. Ратнер постучал пальцем по столу. Потом позвал медсестру. — Когда доктор Грин закончит, отправьте его ко мне. Через несколько минут в дверях появился Адам Грин. Он выглядел настороженным. Это слегка позабавило Ратнера. — Входите, доктор Грин. Адам осторожно вошёл. — Вы хотели меня видеть? Ратнер указал на стул. — Садитесь. Адам сел. Ратнер не стал открывать никаких файлов. Вместо этого он внимательно изучал молодого врача. Грин был насторожен. Это было очевидно. Обижен. До сих пор носил в себе унижение от того, что его перебрасывали из отделения в отделение. Ратнер хорошо знал этот тип. Недооценённых ординаторов чаще всего легче всего завербовать. — Я просмотрел ваши консультационные записи за вчера, — спокойно сказал Ратнер. Адам выпрямился. Вот оно, подумал он. Сейчас начнётся лекция. Но вместо этого Ратнер слегка кивнул. — Эффективно. Адам моргнул. — …спасибо? Ратнер продолжил тем же нейтральным тоном: — Многие ординаторы излишне усложняют психиатрические консультации у хронических пациентов. Он сложил руки. — Вы этого не сделали. Адам немного расслабился. Ратнер заметил это мгновенно. Хорошо. — Контроль симптомов имеет значение, — продолжил он. — Сначала стабилизация. Философия — потом. Адам кивнул. Именно, подумал он. Наконец-то кто-то понимает. Ратнер позволил себе лёгкую одобрительную улыбку. — Вы справились с объёмом работы без колебаний. Адам скромно пожал плечами. — Ну… кто-то же должен был. Ратнер откинулся назад. — Именно. На мгновение повисла тишина. Адам вдруг почувствовал себя… замеченным. Что было для него новым ощущением. Потому что до сих пор всё его время в «Сильвермане» проходило под надзором людей, которые, казалось, существовали исключительно для того, чтобы его поправлять. Ратнер наблюдал, как эта мысль проходит по его лицу. И затем небрежно сказал: — Вы работали с доктором Меерсоном. Уголки губ Адама напряглись. — Недолго. Ратнер кивнул. — Да. Доктор Шими Меерсон довольно быстро продвинулся здесь. Тон был нейтральным, но намёк повис в воздухе. Адам мгновенно за него ухватился. — Он… очень самоуверенный. Выражение лица Ратнера оставалось вежливым. — Уверенность сейчас в моде у молодых врачей. Пауза. Ратнер на мгновение вспомнил, как проходило повышение Меерсона. Быстро.Слишком быстро. Кто-то этому поспособствовал. Ратнер прекрасно знал кто. Он перевёл разговор дальше. — И доктор Ройи Джейкобсон, — мягко добавил он. Адам почти рефлекторно закатил глаза. Ратнер заметил. — Ах. Адам откинулся на спинку стула. — Он читал лекцию на конференции про «травмо-информированное акушерство». Уголок губ Ратнера слегка дрогнул. — Да. Адам покачал головой. — Как будто роды внезапно стали психотерапией. Или каким-то прорывом. Ратнер тихо, сухо усмехнулся. — Современная медицина любит модные выступления. Та презентация раздражала его тоже. Столько слов — будто акушерству требуется философская интерпретация, а не практический результат. Ратнер снова внимательно посмотрел на Адама. Очень внимательно. Молодой врач хотел чего-то очень простого. Уважения. Одобрения. Стабильности. …И денег… Ратнер мог это дать. По крайней мере — видимость этого. — Знаете, — задумчиво сказал Ратнер, — психиатрии здесь нужны врачи, которые не слишком… сентиментальны. Адам быстро кивнул. Точно. Ратнер продолжил: — Пациентам часто нужна немедленная стабилизация, а не долгие разговоры. Он слегка указал на карту. — Иногда медикаменты — самый эффективный инструмент. Адам почувствовал лёгкую волну удовлетворения. Наконец-то кто-то понимает. Ратнер немного наклонился вперёд. — Вчерашние консультации вы провели хорошо. Адам постарался не улыбнуться. Ратнер наблюдал за ним. А затем тихо заключил: — Думаю, вы отлично проявите себя в нашем отделении. Эти слова прозвучали именно так, как Ратнер и рассчитывал. Через десять минут Адам вышел из кабинета уже гораздо менее настороженным, чем вошёл. Ратнер остался сидеть. Руки сложены. Взгляд задумчивый. Паутине не обязательно быть видимой, чтобы работать. Нужны только терпение. И нити, протянутые в нужных местах. Доктор Грин, как он подозревал, окажется очень лёгким в управлении. Особенно если продолжит верить, что признание наконец нашло его.

***

Ровно в шесть утра Ройи уже дошёл до конца коридора, когда телефон в кармане завибрировал. Не звонок. Сообщение. Он остановился у окна, машинально вытер руки бумажным полотенцем, хотя они уже давно были чистыми, и посмотрел на экран. Эсти. Коротко. Ты жив? Он невольно усмехнулся. К сожалению. Ответ ушёл почти автоматически. Пауза была короткой. Почти сразу появилось новое сообщение. Хорошо. Потому что мне нужен кофе. Он закатил глаза. Её стиль. В больнице есть кофемашины. Даже в хирургии. Ответ пришёл мгновенно. Я им не доверяю. Кофе почти мужа, Джейкобсон. С душой. Ройи фыркнул. — Конечно, — пробормотал он себе под нос. — Машины, видите ли, ненадёжны. Следующее сообщение появилось не сразу. Ты уже в родзале? Он посмотрел на стекло, за которым медленно поднимался бледный утренний свет над городом. Да. Пауза. Потом: Я тоже на работе. Его взгляд стал холоднее. Я знаю. Ответа не было секунд десять. Ройи прислонился плечом к стене. Он уже почти убрал телефон, когда экран снова вспыхнул. Я аккуратна. Честное слово. Вот это его почему-то и взбесило. Не сильно. Тихо. Тем самым спокойным раздражением, которое появляется, когда человек слишком хорошо понимает, что ему врут. Он набрал ответ. Стер. Набрал снова. Ты — хирург с защемлением диска, Рада. Не гимнастка. Ответ пришёл через несколько секунд. Спасибо за медицинскую справку, доктор Джейкобсон. Я и не догадывалась. Он закрыл глаза на секунду. Женщина только что родила ребёнка, разорвав границу боли и выносливости. Он видел, на что способно человеческое тело. Но упрямство некоторых людей всё равно превосходило физиологию. — Ты сегодня не ещё не оперируешь, — написал он, — ты не пришла в себя после укола. Ответ пришёл сразу. Я ассистирую. Ройи усмехнулся без радости. Ты ассистируешь только потому что я ещё не поговорил с твоим начальством. Наконец пришло короткое сообщение. Ты не посмеешь. Ройи посмотрел на экран. Очень спокойно. Проверь. Две минуты ответа не было. Он уже почти спрятал телефон, когда экран снова загорелся. Ты невозможен. Ройи медленно выдохнул. Я акушер-гинеколог. Это почти одно и то же. Он покачал головой. Кофе в 11.00 Ответ пришёл неожиданно мягкий. Ладно, будущий муж-тиран. И ещё одно сообщение сразу следом: Но ты всё равно мне его купишь. Ройи хмыкнул. Я врач, Рада. Я лечу людей. Через секунду: А я — твоё осложнение. Он посмотрел на экран дольше, чем надо, а потом убрал телефон в карман. На посту медсестра махнула ему рукой. — Доктор Джейкобсон! Тридцать девятая полное раскрытие! Ройи вздохнул. — Конечно, — пробормотал он. И пошёл обратно в родзал. Но теперь в его голове сидела одна мысль.Не медицинская. Очень простая.Эсти всё равно будет перерабатывать. А значит… разговор, который они отложили, придётся провести раньше, чем он планировал.

***

Утро в родзале всегда пахнет одинаково: антисептиком, тёплым пластиком перчаток и чем-то очень человеческим, что никакая вентиляция не может выдуть из воздуха. Не кровью — нет. Скорее жизнью. Ройи вошёл в зал на ходу, уже застёгивая халат Ночь формально закончилась. По часам — утро. — Доброе, — бросила акушерка Лиора, — мы в полном раскрытии, но младенец не горит желанием выходить уже сорок минут. — Сейчас разберемся, — ответил Ройи, не останавливаясь. Комната ударила в лицо звуком. Не просто криком — вызовом. Тем первобытным, нечеловечески сильным криком, который не «болит», а ломает мир и собирает его заново — уже вокруг другого тела, другого сердца. Женщина на кровати была мокрая от пота, с прилипшими к вискам волосами. Муж стоял рядом, беспомощно сжимая её руку так, будто мог удержать её на Земле силой ладони. — Я НЕ МОГУ, — выдохнула она, и это было не капризом, а фактом физики. — Можешь, — спокойно сказала акушерка. — потому что уже делаешь. Ройи подошёл ближе. Снял перчатки — на секунду, чтобы тронуть пульс на запястье, увидеть лицо, поймать взгляд. — Я доктор Джейкобсон, — сказал он негромко и очень мягко, чтобы не добавлять шума — Мы с вами. Дышите со мной. Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, который предлагает подышать во время землетрясения. — Я… — голос сорвался в рыдание. — Я разорвусь. — Нет, — сказал Ройи, и в этом «нет» было то самое спокойствие, которое держится не на уверенности, а на опыте. — Вы не разорвётесь. Вы очень устали. Это нормально. Сейчас мы сделаем работу по частям. Шаг за шагом. Он кивнул акушерке. Та сразу поняла: позиция, контроль, ритм. Монитор пищал. Сердцебиение плода было в норме, но пики на схватках шли всё ближе. — Сколько? — спросил Ройи коротко. — Десять сантиметров. Надо помочь. Слишком сильное давление на промежность, — ответила акушерка. — Прекрасно, — сказал Ройи и чуть усмехнулся. — Я люблю, когда природа делает свою работу… но не так демонстративно. Его юмор был сухим. Не для смеха — для воздуха. Чтобы кто-то в комнате мог вдохнуть. Женщина снова закричала. На этот раз ниже, глубже — будто не голосом, а всем корпусом. Ройи поднял руку, ловя её взгляд. — Слушайте меня. На схватке — вы не «выдерживаете» от страха. Вы тужетесь. Между — отдыхаете. Я вам обещаю: между схватками у вас есть секунды. У нас есть все шансы родить без разрывов и надрезов. Держитесь за секунды. Слушайте меня. Считаем вместе от десяти до одного. И…десять. девять. Тужимся вниз! Восемь… Умница! Она дрожала. — Я не хочу… я не хочу больше… Не могу!!! — Я знаю, — сказал он, и это прозвучало абсолютно честно. — Никто не хочет. Это нечестная работа. И всё равно ты её делаешь лучше всех. Муж посмотрел на него благодарно, как на человека, который наконец произнёс вслух то, что ему самому не хватало слов сказать. Акушерка сжала плечо Ройи на секунду — «всё по плану». Схватки пошли одна за другой. Женщина выгнулась, словно её тянуло вверх. Ройи считал не минуты — дыхания. Дыхания, которые она всё ещё умела находить в себе, даже когда ей казалось, что она уже пустая. И в какой-то момент — странный, тихий, почти неприличный в своей ясности — он подумал: Женское тело выдерживает невероятные вещи. Не «способно». Не «приспособлено». Выдерживает. Снова. И снова. И снова. Он видел это тысячи раз. Он говорил об этом на конференциях (и да, люди вроде Ратнера называли это «моральным пафосом»). Но именно здесь, в комнате с потом, страхом, кровью и резиной перчаток, это было не идеей — это было реальностью, которая била по нервам. Женщина тужилась, будто выталкивала из себя не ребёнка — а собственную смерть, отказ, предел. Ройи поймал её взгляд. — Вот сейчас, — сказал он. — Сейчас ты близко. Я здесь. Слышишь? Я не уйду. Она кивнула… или это было просто движение головы в такт боли. И тут, как удар под рёбра, пришла вторая мысль. Не философская. Личная. Ненужная. Непрошенная. Эсти. Её тело, которое она использует, как инструмент, пока инструмент не ломается. И самая честная часть: она всё равно будет работать. Она не остановится. Не потому что глупая. А потому что она — Эсти Рада. Потому что её «я справлюсь» — это религия. Потому что она привыкла платить собой и считать это нормой. И Ройи вдруг почувствовал злость. Горячую, чистую, почти детскую. Не на неё как на женщину. А на неё как на врача, который прекрасно понимает риски — и всё равно идёт туда, где будет больнее. На неё как на жену. Он сжал челюсть так, что на секунду заболели зубы. Ты же не пациентка. Ты — хирург. Ты — любовь моей жизни. Ты не имеешь права так с собой поступать. В следующую схватку женщина на кровати закричала снова — и этот крик выдернул Ройи обратно в комнату. — Отлично, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Ещё раз. И всё. Ещё раз, и мы увидим ребёнка. Она тужилась, рыдая, ругаясь, дыша и ненавидя весь мир — и всё равно работая так, будто в ней стоял мотор. Ройи посмотрел на акушерку: — Готовы? — Готовы. И роды пошли в финал — быстрый, грязный, истинный. Когда ребёнок наконец вышел и в комнате раздался первый плач, который всегда звучит так, будто кто-то включил еще одно солнце, женщина обмякла. Муж закрыл лицо руками и начал смеяться и плакать одновременно. Ройи держал ребёнка на секунду — тёплого, мокрого, упрямого — и передал акушерке. — Поздравляю, — сказал он женщине. — Ты сделала невозможное. Она посмотрела на него мутными глазами и выдохнула: — Я… все еще думаю, что умру… — Это нормально, — мягко сказал Ройи и убрал влажную прядь волос со лба роженицы, — Ты героиня. Отдыхай. Он вышел в коридор уже через минуту, снял перчатки, выбросил их, вымыл руки механически — как всегда. Только злость не уходила. На посту медсестра что-то сказала про следующую пациентку, но Ройи услышал половину. Он смотрел в окно на утренний свет над Городом — бледный, честный — и думал об Эсти так, будто она была его пациенткой в экстренных родах. Только она не лежала на кровати. Она стояла на ногах. И именно поэтому была опаснее. Ройи медленно выдохнул. Ты не остановишься… Эта мысль была одновременно диагнозом и приговором. Он взял свою чашку кофе, сделал глоток — и поморщился. Холодный. — Прекрасно, — пробормотал он себе под нос. — Идеально. Доброе утро, доктор Джейкобсон. Вы снова спасаете всех, кроме самой упрямой женщины в своей жизни. Он поставил чашку. И пошёл дальше по коридору. Потому что работа не ждёт. А вот Эсти… Эсти придётся подождать. Но не долго.

***

Утро в доме Джейкобсонов начиналось тихо. Слишком тихо для дома, где жило столько людей, каждый со своими привычками и собственным хаосом. Солнце уже поднялось над крышами Города и заливало кухню мягким золотистым светом. Сквозь открытое окно тянуло солёным воздухом моря и далёким шумом машин. Кофеварка тихо щёлкнула. На столе стояла чашка. Эйтан Джейкобсон стоял у кухонной стойки, застёгивая манжеты рубашки и просматривая утренние сообщения на телефоне. Арбэль уже была в автокресле и лопотала на своём. У Эйтана сегодня было десять пациентов. Один за другим. И только один ординатор. Он сделал глоток кофе. Что-то было не так. Слишком тихо для того времени, когда Майя обычно уже носилась по коридору, одновременно пытаясь найти школьную сумку, зарядку для телефона и смысл жизни. Эйтан нахмурился. Он посмотрел на часы. Семь двадцать. Поздно. Он поставил чашку и вышел из кухни. — Майя? Ответа не было. Он прошёл по коридору. Дверь её комнаты была приоткрыта. — Майя? Тишина. Он толкнул дверь. Комната выглядела так, как выглядят комнаты пятнадцатилетних девочек утром: одежда на стуле, открытая косметичка, школьная форма на кровати, телефон на зарядке. Но Майи там не было. Эйтан остановился. И тогда услышал звук. Очень тихий. Из ванной. Не крик. Скорее… прерывистое дыхание. Он подошёл к двери. — Майя? Ответ пришёл сразу. Задушенный. — Эйтан…? Он открыл дверь. И на секунду просто замер. Майя сидела на холодном кафельном полу, прижавшись спиной к ванне. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают живот. Её лицо было бледным. Слишком бледным. Лоб покрыт мелкими каплями пота. Она дышала коротко, неровно, как люди, которые пытаются не закричать. Эйтан мгновенно опустился на корточки. — Что случилось? Опять? Она покачала головой. — Живот… Слово вышло почти беззвучно. Он посмотрел на её руки, прижатые к низу живота. Спазм снова накрыл её. Тело резко сжалось. Майя тихо застонала, уткнувшись лбом в колени. Эйтан почувствовал, как внутри него холодеет. — Когда началось? Она попыталась ответить, но вдох перехватило. Он положил руку ей на плечо. Спокойно. Очень спокойно. — Майя. Посмотри на меня. Она подняла глаза. В них была смесь боли, растерянности и чего-то ещё. Страха. — Это… нормально… — прошептала она. Он понял. Мгновенно. И от этого понимания ситуация стала одновременно проще… и тревожнее. — Это снова спазмы, — сказал он мягко. Она зажмурилась. Новая волна боли прошла по телу, и она сжала зубы. — Очень больно… Я беру обезбол и иду в школу. Сегодня классы по танцам. Он осторожно убрал прядь волос с её лица. — Абсолютно нет. Ты едешь со мной. Мы отвозим Арбэль в ясли и я до приёма веду тебя к маме. Или сразу к Ройи. Она попыталась выпрямиться, но снова согнулась. — Я должна идти в школу… Эйтан тихо выдохнул. — Нет. Она покачала головой. — Никакой больницы. — Майя. Она упрямо открыла глаза. — Я могу дойти. Он посмотрел на неё несколько секунд. И вдруг сказал очень спокойно: — Сейчас мы сделаем две вещи. Она ждала. — Первое: ты не идёшь в школу. — Но... — Второе: собери вещи на день в отделении. Без разговоров. — Нет! Она резко выпрямилась. И тут же согнулась снова, схватившись за живот. — Эйтан… не надо. Эйтан поднял бровь. — Почему? Она смотрела на него с отчаянием. — Потому что все… начнут паниковать. Он тихо усмехнулся. — Твоя мать не паникует. Майя слабо фыркнула . Эйтан помог ей осторожно подняться. Она была тёплой и дрожала. — Я жду тебя у машины. Он сказал это тем голосом, которым спор заканчивался и пошёл вниз. Усадил Арбэль. Три минуты. Пять. Он вошёл. Дом был пуст. Вот же несносная девчонка! Нехарактерная ярость затопила его. Ему пора было в клинику. Время поджимало. Но на этот раз даже он не спустит это на тормозах...

***

Три минуты назад Майя сидела на полу ванной, сжавшись от боли. Три минуты. Он медленно прошёл в её комнату. Телефона не было. Он вернулся в ванную. Полотенце на полу. Следы воды у раковины. Окно закрыто. Она ушла через входную дверь пока он как идиот ждал ее на парковке. Он выпрямился. Лицо стало совершенно спокойным. То самое спокойствие, которое появлялось у него только в двух случаях — когда пациент начинал резко ухудшаться, и когда кто-то делал что-то невероятно глупое. Эйтан достал телефон. Набрал её номер. Гудок. Ещё. Ещё. Нет ответа. Он сбросил. Написал. Майя. Ответь. Сейчас же. Отправил. Посмотрел на экран. Ничего. Он сделал ещё один быстрый круг по дому — чисто механически. Гостиная. Кухня. Задний выход. Пусто. Внизу в автокресле тихо лопотала Арбэль, совершенно довольная жизнью. Эйтан стоял у лестницы и чувствовал, как внутри медленно поднимается что-то очень холодное. Не паника. Хуже. Злость. Он посмотрел на часы. Семь тридцать четыре. Первый пациент — в восемь. Десять записей подряд. Один ординатор. Он мог отменить приём. Теоретически. Но это означало бы сорвать работу всего отделения, перевесить пациентов на других врачей, объяснять администрации… И всё это не помогло бы найти Майю быстрее. Эйтан медленно выдохнул. — Несносная девчонка… — тихо повторил он. Он спустился вниз. Проверил ремни Арбэль. Взял сумку, ключи и телефон. Перед тем как выйти, он снова посмотрел на экран. Ничего. Он набрал номер ещё раз. Гудки. Потом автоответчик. Эйтан сбросил звонок. На секунду закрыл глаза. И именно в этот момент ярость ввспыхнула снова. Потому что она знала, что он испугается. И всё равно ушла. — Нет, Майя, — произнёс он негромко. — Только не так. Вот теперь у тебя неприятности. Он вышел из дома, запер дверь и сел за руль. Машина тронулась. Город только просыпался. Кафе открывали двери. Автобусы наполнялись людьми. Солнечный свет ложился на крыши домов, как будто это было обычное утро. Эйтан вёл машину очень спокойно. Слишком спокойно. Телефон лежал рядом на панели. Он смотрел на него каждые десять секунд. Ничего. На светофоре он снова взял его. Сообщение всё ещё было непрочитанным. Он положил телефон обратно. Арбэль сзади начала что-то весело напевать своему игрушечному жирафу. Эйтан сжал руль. — Отлично, — тихо сказал он. — Просто отлично. Машина свернула к дороге, ведущей к яслям. И ровно в этот момент телефон коротко завибрировал. Новое сообщение. Эйтан взял его быстрее, чем хотел бы признать. От Майи. Он открыл. Всего одна строчка. Я в порядке. Извини пожалуйста. Не драматизируй. Мне лучше. Не говори Ройи, Эсти, папе и маме. Пожалуйста. Эйтан несколько секунд смотрел на экран. Очень медленно выдохнул. — Вот как, — тихо сказал он. Телефон лёг обратно на панель. Машина въехала на парковку. Эйтан заглушил двигатель. Посидел секунду. Потом взял телефон и написал ответ. Короткий. Без смайлов и без эмодзи. Мы поговорим. Сегодня. Он отправил сообщение. Взял сумку. Вытащил Арбэль из автокресла. Работа не ждала. Но Майя… Майе лучше было бы молиться, чтобы он нашёл её раньше, чем остальные.