Конец первого сезона, о прощаниях (часть вторая)

      Время, милостивое к их любви, оказалось неумолимым к их телам. Уходили они друг за другом, как будто по тому же незримому расписанию, по которому когда-то находили друг друга.

Мечислав Гая (1896 — 1976).

      Он уходил так же тихо, как и жил. Рак обнаружили поздно — он просто не жаловался, списывая усталость и боль на возраст и старые чертежи, от которых теперь рябило в глазах. Последние месяцы он провёл в своей комнате, превращённой в лазарет, глядя на озеро. Лекарства притупляли боль, но не его ясный ум. Он диктовал Мередит письма Уильяму о незавершённых расчётах, давал Джорджу советы по ремонту крыльца, который тот никак не мог взяться починить. За несколько дней до конца, он взял за руку Лоррейн, его ладонь была лёгкой и сухой, как осенний лист.       — Не бойся, — прошептал он своим акцентом, уже чуть более расплывчатым за годы жизни в Америке. — Я всё проверил. Фундамент крепкий. Крыша выдержит.       Он не говорил о любви. Он говорил о надёжности. Это было его самое полное признание. Он умер во сне, и когда Лоррейн утром подошла к его кровати, ей показалось, что он просто очень глубоко задумался, глядя в окно, за которым стояла тихая, серая осень 1976 года.

Джеймс Пэрриш-старший (1896 — 1984).

      Он пережил свою невестку Дороти всего на несколько месяцев. Его уход был не поражением, а почётной отставкой. Организм, видавший войну, стрессы и безмерное счастье, тихо исчерпал свой ресурс. Он угас в своём кресле у камина в бостонском доме, читая письмо от Уильяма о новом испытании самолёта.       Очки сползли на грудь. На лице не было ни страха, ни муки — лишь абсолютное, заслуженное спокойствие. Он умер, как солдат на посту, охраняя покой своего дома и память о своей Мередит, которая сидела рядом и вязала, не заметив сразу, что его дыхание слилось с тишиной. Он ушёл от старости — редкая привилегия для человека его склада, и все восприняли это как заслуженную награду.

Лоррейн Мартин (1898 — 1979).

      Она прожила три года после Мечислава. Три года тихого диалога с его отсутствием. Она стала еще тише, еще больше похожей на тень, но тень, отбрасываемую ярким светом прошлого.       Она умерла в августе 1979-го. В тот же день с залива накатил жестокий, внезапный шторм, точь-в-точь как шестьдесят лет назад. Ветер выл в стенах, дождь хлестал в стекла, пытаясь ворваться внутрь. Но Лоррейн лежала в своей широкой постели в комнате, где было сухо, тепло и пахло лавандой. Рядом сидела Мередит, держа её руку.       Лоррейн смотрела в окно, на беснующиеся ветви клена, и в её болотных глазах не было страха. Было узнавание. И ожидание.       — Она зовет, — тихо сказала Лоррейн, и её голос был похож на шелест страниц. — Наконец-то не мокрая. И не одна.       Она закрыла глаза, и её дыхание растворилось в реве шторма, как будто она не ушла, а просто шагнула навстречу стихии, чтобы воссоединиться с той, которую эта же стихия когда-то забрала. Но на этот раз — по собственному выбору. В её уходе была странная поэзия.

Мередит Пэрриш (1908 — 1990).

      Она, пришедшая в этот мир жарким июльским днем в домике прачки, покинула его тихой, морозной январской ночью 1990 года. После смерти Джеймса она медленно начала уходить в себя, как письмо, которое следует доставить. Она видела, как растет её внук Дерек, как держится её Джордж, и в её голубых, всё ещё ясных глазах была глубокая усталость от долгого пути.       Она легла спать в своей комнате, где на тумбочке стояли фото: она с Джеймсом, её родители, её дети. Ночью выпал чистый, пушистый снег, засыпав озеро и крыши Белфаста белым безмолвием. Утром её нашли. Выражение лица было абсолютно мирным, словно она наконец-то услышала ответ на все свои вопросы от тех, с кем так давно и так тихо разговаривала. Она умерла во сне, завершив круг — от зноя к стуже, от сиротства к великой, сложной, наполненной семье. Её уход был не разрывом, а тихим слиянием с тем незримым миром, который она всегда ощущала рядом.

***

      Так замолкли голоса того поколения, они унесли с собой эпоху, шепот довоенных танцев, гул фабрик, отблески каминов и шум озерных штормов. Но они оставили после себя не пустоту. Они оставили фундамент. Крепкий, как расчеты Мечислава. Выстоявший, как любовь Лоррейн. Честный, как слово Джеймса. И глубокий, как тихое знание Мередит.       Их история — первый, самый трудный и прекрасный сезон великой семейной саги — была закончена. Но их дом у озера продолжал стоять, храня в своих стенах эхо их шагов и запас той немыслимой прочности, которую они в них вложили. Чтобы следующие поколения знали — из любой бури можно вернуться домой.