Глава четырнадцатая, о защите не по правилам и льде мечты

Октябрь 1985 года, Белфаст, штат Мэн

      Пока в доме у озера выплавляли характер в горниле утраты, на другой окраине Белфаста, где поля встречались с чахлым лесом, жизнь била ключом иного, грубого свойства. Здесь, на ранчо «Сломанная Челюсть», ветер пах не солью и тоской, а навозом, пылью и потом.       Дом его был крепостью шума и строгости. Отец, Джозеф, некогда крепкий как дуб, ковбой, теперь чаще пахший виски, чем взмыленным конём. Его любовь к земле и скотине переродилась в злобное, пьяное упрямство. Мать, Клара, некогда певунья, окаменела под грузом забот. Её любовь выражалась не в поцелуях, а в поставленной на стол миске с густым рагу и в безжалостном венике, сметавшем грязь с порога. Нежность здесь считалась роскошью, непозволительной для тех, кто сражается за выживание каждый день.       И посреди этого мира из грязи, мычания и усталости, в Томасе теплилось чужеродное, хрупкое чувство — оно было связано с Теей Мулдани.       Теодора Амалия Мулдани была его антиподом. Если Томас был порождением земли, то Тея казалась высеченной изо льда. Её тёмная кожа отливала почти синеватым оттенком, густые чёрные волосы, обычно собранные в тугой, не терпящий возражений хвост, были тяжёлыми, как намокшая грива. Её тело не было коренастым — оно было собранным. Длинные, мощные ноги, привыкшие к рваному ритму коньков, рельефные плечи и руки, способные послать шайбу с силой выстрела. На её лице, с правильными, почти классическими чертами, чаще всего лежало «каменное выражение» — маска полной концентрации и отрешённости от всего, что не вело к её цели.       Её целью был хоккей. Не просто игра, а выход за пределы Белфаста, за пределы штата, в мир больших арен, ревущих трибун и звёздных контрактов. Каждая её мысль, каждое движение были подчинены этому. Она не просто тренировалась — она вела войну на уничтожение собственных пределов. Лёд катка был её единственной признанной стихией; всё остальное — школа, одноклассники, томные взгляды Томаса Маллигана — было фоном, размытым и неважным.       Они существовали в одном пространстве — школьном классе, где пахло мелом и старым деревом, — но в разных вселенных. Томас, сидя сзади, мог часами смотреть на её прямую спину, на то, как напрягаются мышцы на её шее, когда она записывала задание. Он видел не будущую звезду, а девушку, с усталостью в уголках глаз после утра на льду, с едва заметной царапиной на скуле, оставшейся после жёсткого приёма. В его груди, привыкшей к тяжести физического труда, поселилась иная, мучительная тяжесть — восхищение и робость.       Он пытался заглушить её работой. Вгрызался в землю лопатой, таскал брёвна, пока мышцы не начинали гореть огнём, надеясь, что физическая боль вытеснит душевную. Иногда вечером, сидя на скрипучем крыльце ранчо, он смотрел на закат, окрашивающий небо в цвета синяка, и представлял, как подходит к ней не на пыльной школьной парковке, а где-нибудь в чистом, ином месте. И говорит… но слова всегда застревали в горле, обращаясь в молчаливый пар.       А Тея в это же время мчалась по льду, отрабатывая дриблинг. Она думала о скорости, о силе удара, о том, как обойти защитника. Её мир был чётким, как разметка на площадке: цель, препятствие, путь. И коренастый, молчаливый парень с ранчо, чьи глаза иногда на неё смотрели с немым вопросом, был всего лишь ещё одним препятствием другого рода — тихим, неагрессивным, но отвлекающим. А отвлекаться ей было нельзя. У неё была сделка с будущим, и на кону была её мечта.       Так и жили они в 1985-м, два острова в одном море под названием Белфаст. Один — прикованный к земле долгим и тяжким трудом, с сердцем, рвущимся к недосягаемому свету. Другая — устремлённая ввысь, к звёздам спортивных арен, с сердцем, закованным в лёд амбиций. Их пути пока были параллельны. Но Белфаст был маленьким городком с населением около 6000 человек, где все дороги рано или поздно приведут к озеру или пересекутся на главной улице. А судьба уже готовила свою шайбу для решающего броска.

***

      Томас Джеймс Маллиган, семнадцати лет, был сгустком этой земли. Его кожа, тёмная, как вспаханная осенняя почва, была испещрена мелкими шрамами от проволоки и царапинами от веток. Он был невысок, но широк в плечах — от таскания тюков сена, починки изгородей, удержания непокорных телят. Его руки, даже вымытые, хранили въевшуюся черноту под ногтями и в складках ладоней. Школа для него была передышкой между сменами на ранчо. Цифры и буквы путались у него в голове, упрямо отказываясь выстраиваться в стройные ряды, как это получалось с бревнами для загона или узлами на веревке.       Томас Маллиган не искал неприятностей. Он и так был перегружен: раннее утро на ранчо, школа, снова ранчо до темноты. Его мир был чёток: работа, семья, какой бы сложной она ни была, и тихая, никем не замеченная привязанность к Теодоре Мулдани. Он научился не доверять миру за пределами «Сломанной Челюсти». Взрослые, кроме редких учителей, либо требовали, либо игнорировали. Сверстники из «городских» часто смотрели на него свысока — парень с ранчо, вечно в рабочей одежде, не самый разговорчивый. Его защитой стало именно это упрямое, угрюмое молчание и готовность в одиночку нести свой груз. Просить о помощи было равносильно слабости.       После школьной хоккейной тренировки Тея, как всегда, осталась на льду одна, отрабатывая щелчки. Группа старшеклассников, не из команды, решила «пошутить». Они вышли на лёд, начали мешать ей, отбирать шайбу, отпуская грубые, задевающие комментарии не столько о её игре, сколько о её внешности и «неженском» увлечении. Их лидер, сын одного из управляющих верфи, чувствовал свою безнаказанность. Томас, который тайком наблюдал за тренировкой из-за ограждения (он часто так делал, это был его странный ритуал), увидел, как каменное выражение на лице Теи сменилось сначала на раздражение, а потом на ярость. Но она была одна против пятерых.       Томас не кричал, не угрожал. Он вошёл на лёд (в своих тяжёлых рабочих ботинках, скользя и едва держась на ногах) и встал между Теей и самым назойливым из парней. Его коренастая фигура была грозной, несмотря на юный возраст.       — Отстаньте, — произнес он глухо.       Насмешки обрушились и на него: «Деревенщина-защитник», «Телёнок». Томас молчал, сжимая кулаки. Когда один из парней толкнул его в грудь, пытаясь отодвинуть, Томас ответил. Не как боксёр, а как работяга — жёстко, коротко, чтобы отбить охоту. Завязалась потасовка. Томас держался уверенно, но противников было много. Тея, пытаясь остановить драку, получила случайный толчок и упала на лёд.       На шум вызвали школьную охрану, затем и патруль. Всю группу, включая Томаса и Тею (как свидетельницу), доставили в участок. Для Томаса это был первый в жизни такой опыт: вонючая машина, яркий свет ламп в кабинете, чувство унижения и ярости. Он сидел на жёстком стуле, скрестив руки, смотря в пол. Его рука была рассечена, форменный свитер порван. Внутри всё кипело: злость на этих парней, стыд перед Теей (он ведь хотел её защитить, а в итоге втянул во всё это) и глухая обида на несправедливость — он заступился, а его, как какого-то преступника, везут в полицию.

***

      Дежурным был помощник шерифа Джордан Пэрриш. Он разбирался с инцидентом методично и спокойно. Старшеклассники, уже оправившись, валили всё на Томаса, изображая из себя невинных жертв хулигана с ранчо. Тея, холодная и ясная, чётко заявила, что они к ней приставали, а заступился, наоборот, «идиот» Маллиган, к тому же эти «неотёсанные придурки» её толкнули.       Джордан выслушал всех, хотя благоразумно не записал в протокол о даче показаний характеристику Теи на всех участников драки. Когда он подошёл к Томасу, чтобы взять объяснения, то столкнулся с глухой стеной недоверия.       — Расскажи, что произошло со своей точки зрения, — спокойно сказал Джордан, присаживаясь на стул рядом.       — И так всё ясно, — пробурчал Томас, глядя на свои руки. — Они пристали к девушке. Я их остановил. Всё.       — «Остановил» — это как? Ты же видишь, каковы последствия. Это превышение самообороны.       Томас резко поднял на него глаза. Впервые в них вспыхнул живой огонь — обида.       — А что, по-вашему? Ждать, пока вас, полицию, дозовутся? Она одна, их пятеро. Я должен был попросить их вежливо? — в его голосе сквозила едкая, горькая усмешка. Он уже был готов к тому, что этот полицейский в чистой форме будет читать ему лекцию о законе, который никогда не работал в его мире.       Джордан не стал читать лекций. Он откинулся на спинку стула, его зелёные глаза изучали Томаса.       — Нет. Ждать не нужно было. Но есть разница между остановить и покалечить. Ты перешёл эту грань. И теперь закон видит в тебе не защитника, а причинившего тяжкий вред. Я понимаю, почему ты это сделал. Но судья или адвокаты этих ребят понимать не будут. Твоя честность — сейчас твой единственный актив.       Этот ответ — без осуждения, но и без одобрения, просто констатация последствий — застал Томаса врасплох. Он ожидал крика, давления, угроз. Вместо этого получил холодный, но честный расчёт. Это не вызвало доверия, но заставило на мгновение задуматься.       Джордан, видя это, добавил:       — Девушка, Тея. Она дала чёткие показания в твою пользу. Это многое меняет. Но твоё молчание и злость играют против тебя.       В конце концов, учитывая показания Теи и явное провокационное поведение «пострадавших», Томаса отпустили до суда под подписку о невыезде. Никаких дружеских жестов. Джордан лишь протянул ему визитку дежурного адвоката. Всё-таки у двоих из пятерых противников были сломаны носы…       — Позвони ему. Ты же умеешь работать, чтобы добиться результата? Суд — та же работа. Только инструменты другие.       Томас взял визитку и сунул в карман и, не сказав ни слова, вышел. Он не чувствовал благодарности. Он чувствовал себя загнанным в угол системой, где даже когда ты прав, ты оказываешься виноватым. Джордан Пэрриш в его глазах остался частью этой системы — возможно, чуть более справедливой и рассудительной, чем он ожидал, но всё равно частью далёкого, непонятного мира, который диктует свои правила.       Для Джордана Томас остался в памяти как сложный случай: парень с неоспоримо правильным импульсом, но с опасными методами и глубочайшим недоверием к закону.       Для Томаса Джордан стал обстоятельством — воплощением тех самых «других правил», которые он презирал, но игнорировать не мог. Это знакомство проложило тонкую, невидимую нить между их мирами. Нить, которая могла натянуться или порваться в зависимости от того, докажет ли Джордан в будущем, что его «закон» — это не просто слова в участке, а что-то, что может работать и в пользу таких, как Томас. А для этого потребовались бы не разговоры, а действия.