Глава шестнадцатая, о «Сломанной Челюсти»

1985 год, ранчо «Сломанная Челюсть», Белфаст, штат Мэн

      Название было не метафорой, а историей. Ещё дед Томаса, загоняя строптивого быка, получил удар копытом в лицо. С тех пор худая, вытянутая полоска земли у подножия поросших соснами холмов носила это имя — Сломанная Челюсть. И сама земля, казалось, жила с перекошенным от боли лицом.       Ранчо не было большим или процветающим. Это была упрямая попытка выжать жизнь из каменистой почвы. Дом, некогда белый, теперь серый от времени и непогоды, с покосившимся крыльцом, скрипел на ветру, как старые кости. Рядом — амбар с прохудившейся крышей, пара загонов с потрёпанными заборами и вечно недовольным мычанием десятка коров. Воздух всегда пах специфической смесью: пыль, навоз, прелое сено и чуть уловимый, едкий запах дешёвого виски, который ветер выдувал из открытой форточки кухни или из сарая, где частенько отсиживался Джозеф Маллиган, отец большого семейства.

***

      Для Томаса Маллигана школа была не местом учёбы, а передышкой между двумя сменами на ранчо. Он приходил одним из первых — не от рвения, а потому что нужно было отвезти младших сестёр. Его форма была не формой: простые, грубые джинсы, выцветшая фланелевая рубашка, тяжёлые, неизменно грязные ботинки. Он был островком тишины и запаха конского пота в шумном, пестрящем яркими кроссовками и модными куртками море.       На уроках он сидел сзади. Цифры в учебнике алгебры плясали перед глазами, не желая складываться в логические цепочки. Буквы в книге по истории сливались в серую массу. Его ум, отточенный на решении практических задач — как загородить пролом, как рассчитать силу, чтобы перевернуть тюк, как угадать, куда кренится перегруженная телега, — отказывался работать с абстракциями. Учителя давно махнули на него рукой, ставя «тройки» из жалости и чтобы не портить статистику. Его мир заканчивался за окном класса, где виднелись холмы, ведущие к дому.

***

      Единственным лучом света, прорезавшим эту серость, была Тея Мулдани. Он не садился рядом, не пытался заговорить. Он наблюдал. Видел, как она, прямая и сосредоточенная, конспектирует лекцию; как её сильные пальцы уверенно держат ручку; как на физкультуре она, а не парни, задавала темп в кроссе. Он ловил обрывки её разговоров с подругами из команды — о тренировках, скорости, тактике. Эти слова были ему так же непонятны, как латынь, но звучали как музыка из другого, недосягаемого мира — мира целенаправленной силы и дисциплины, а не выживания.       На переменах он держался особняком. Иногда к нему подходили «добрые» души из благополучных семей, пытаясь заговорить о чём-то, но наталкивались на стену коротких ответов. Он не был груб. Он был не отсюда. Его реальность была в запахе навоза под ногтями, в ноющей боли в спине от вчерашней работы, в тревожном ожидании, — в каком настроении вернется сегодня отец. Этого нельзя было объяснить за пять минут перемены.

***

      После последнего звонка его день только начинался. Он загонял младших в потрёпанный пикап и ехал обратно, к холмам.       Дома его встречал хаос, пахнущий жареной картошкой и усталостью. Клара, его мать, когда-то певунья в местном пабе, чей голос, по семейным легендам мог растопить лёд, теперь была похожа на напряжённую струну. Её красота загрубела, закалилась в работе. Она редко улыбалась. Её любовь выражалась в полной тарелке, в чистой, хотя и поношенной одежде, в беспощадной метле, выметавшей грязь. Нежность умерла где-то между очередным синяком под глазом и бесконечными счётами. Её разговоры с Томасом были краткими и деловыми: «Почини калитку», «Подои коров», «Присмотри за младшими».       Братьев и сестер у Томаса было пятеро, плюс-минус — в таком доме счет иногда терялся. Старшие, как и он, уже тянули лямку. Младшие — семи, пяти, трех лет — сновали под ногами, шумные, грязные, требующие внимания, которого у матери не хватало. Томас был для них не столько братом, сколько маленьким отцом: мог завязать шнурки, остановить драку, сунуть в руки кусок хлеба, отругать их, если они лезут туда, где опасно.       Работа не кончалась никогда. Он не «помогал» — он носил на себе хозяйство. Чистил стойла, пока едкий аммиак щипал глаза. Таскал тяжеленные тюки сена, и пыль въедалась в потную кожу. Чинил технику — старенький трактор и грузовик, учась на ходу, методом тыка и сквернословия. Руки его, ещё подростковые, уже были покрыты мозолями, ссадинами, шрамами от проволоки и ржавого железа.       Отец, Джозеф, появлялся, как стихийное бедствие. Иногда — угрюмый и молчаливый, делающий свою часть работы с мрачной, бесполезной яростью. Чаще — пьяный. Его пьянство было не весельем, а чёрной, липкой трясиной, которая засасывала всех. Он мог орать на мать, швырять посуду, слоняться по двору, спотыкаясь и что-то бормоча. В эти вечера дом замирал. Даже младенцы прекращали плакать, чувствуя угрозу. Томас учился быть невидимым, делать свою работу тише, уводить малышей в дальнюю комнату. Ненависть к отцу кипела в нём, но смешивалась с горьким пониманием: это сломленный алкоголем человек — всё, что у них есть. Без него ранчо развалится окончательно.

***

      К ночи, когда младшие засыпали, а мать, стиснув зубы, штопала очередную порванную рубашку, Томас выходил на крыльцо. Он смотрел на тёмные холмы, на редкие звезды, пробивавшиеся сквозь облака. Его тело ныло от усталости, но мозг наконец успокаивался. Здесь не нужно было думать об алгебре или о насмешках. Нужно было просто быть. Выживать. Держать эту «Сломанную Челюсть» на своем крепком плече. И где-то в самой глубине, под слоями грязи, усталости и молчания, теплилась одна-единственная, стыдная и чистая мысль — о девушке со стальными мышцами и взглядом, устремлённым далеко за горизонт, куда ему, казалось, никогда не суждено было ступить.