Глава двадцать шестая, о теории и практике провала

Конец апреля 1986

      Конец апреля встретил «Сломанную Челюсть» порывистым, тёплым ветром, который нёс запах прелой листвы и далёкого моря. В груди Томаса Маллигана, окрепшей после зимних бурь, появилась новая, щемящая тревога. Он вооружился теорией от Джордана: «Будь надёжным. Будь рядом. Делай, что умеешь». Эта стратегия работала с заборами и тракторами. С девушкой, чьи мысли были зашифрованы в тактических схемах хоккея, а сердце, казалось, заковано в лёд амбиций, — всё оказалось сложнее.       Сначала Джордан узнал, что у Теи старый «Мустанг» капризничает с карбюратором. Это создало первый план с «случайной» помощью девушке. Идеальный повод. Томас, после двух часов моральной подготовки, «случайно» оказался рядом со школой, когда она пыталась завести машину. Он подошёл, промолвив заготовленное: «Слышу карбюратор. Давай посмотрю». Он полез под капот, руки, привычные к механике, действовали уверенно. Он всё починил. Тея стояла рядом, опираясь на дверцу. Её ответ был вежливым, сухим, как техническое задание: «Спасибо. Удобно, что ты оказался рядом». Ни интереса, ни улыбки, только кивок и взгляд, устремлённый куда-то поверх него, на часы или на воображаемое тренировочное расписание. Он был для неё функцией: удобной, но не более. Этот план был мимо.

***

      Вторая попытка состоялась на нейтральной территории — в кафе «У Марты». Джордан советовал: «Заведи разговор о её деле. Спроси о хоккее. Покажи, что видишь её всерьез».       Томас, втиснувшись в чистую, тесную рубашку, застал Тею за столиком с конспектами. Он купил два кофе (как советовал Джордан: «Предложи, но не навязывай») и, пересилив ком в горле, подошёл.       — Много учишь? — выдавил он.       Она взглянула на него оценивающе, как на нового противника на площадке.       — Подготовка к финальным тестам. Нужны высокие баллы, — ответила она и снова уткнулась в книгу.       — А как там… с командой? — не сдавался он, чувствуя, как потеют ладони.       — Нормально, — отрезала она. Потом, словно вспомнив о вежливости, добавила: — Спасибо за кофе. — И надела наушники от кассетного плеера, четко обозначив границу.       Он просидел напротив десять минут, глотая свой кофе и чувствуя себя полным идиотом. Её мир был герметичен. В нём не было места для болтовни, даже вежливой. Это был очередной провал…

***

      …Почти. Была одна минута. После особенно жёсткой тренировки он увидел её одну у озера. Она сидела на камне, обхватив колени, и смотрела на воду. В её осанке читалась такая знакомая ему горечь от столкновения с несправедливым миром. Его сердце ёкнуло. Он подошёл, сёл рядом. Она не прогнала его. Они молчали минут пять, может, десять. Он чувствовал, как напряжение в её плечах чуть спадает. Он хотел сказать что-то настоящее, не про хоккей. Про то, что он понимает эту усталость. Про то, что она не одна. Но слова застряли в горле, спутанные и нелепые. А потом она вздохнула, встала, потянулась.       — Ладно. Завтра рано вставать, — бросила она ему через плечо и ушла.       Снова не получилось. Шанс был. Он его не использовал. Потому что теория Джордана не предусматривала таких моментов — моментов тихой, совместной печали, где нужны были не действия, а слова. А своих слов у него не нашлось.

***

      Вечером того дня Джордан застал его разбивающим гнилую доску кувалдой с таким остервенением, будто это было лицо всего мира.       — Не выходит! — выкрикнул Томас, не оборачиваясь, между ударами. — Всё, чему ты учил… Всё не то! Она… она не такая! Ей не нужен забор! Ей не нужен кофе! Ей вообще никто и ничего не нужно!       Джордан молча наблюдал, пока тот не выдохся. Потом подошёл, взял кувалду и прислонил к стене сарая.       — Я тебе и не говорил, что будет легко, Томми. Я говорил, как быть достойным. Девушки… они не тракторы. Их не починишь по схеме. Особенно таких, как она. — Он сел на бревно. — Ты был рядом, когда ей было плохо?       Томас кивнул, рассказывая про озеро.       — Вот видишь. Ты был там, молча. Иногда это больше, чем тысяча правильных слов. Ты ждал благодарности? Признания? А она, может, просто в тот момент нуждалась в тишине. И ты её дал.       — Но я же ничего не сделал!       — Именно. Ты не лез, не пытался её развеселить или дать непрошенный ею совет. Ты просто был. Для человека, который всегда в движении, всегда на пределе — это иногда самый ценный подарок. Ты не провалился, Томми. Ты сделал шаг. Невидимый. Но она его заметила. Это уже что-то.       Томас смотрел на закат, впитывая эти слова. Гнев понемногу уходил, сменяясь горьким пониманием. Джордан был прав. Нельзя «добиться» Тею. Её мир был крепостью, и штурм здесь был обречён на провал. Можно было только терпеливо дежурить у ворот, иногда подавая знак, что ты не враг. И надеяться, что однажды она сама взглянет через бойницу и увидит не назойливого поклонника, а того, кто способен просто молча разделить её тяжесть.       — Так что делать-то? — спросил он тихо.       — Продолжать быть собой. Становиться лучше. Не для неё — для себя. А там… видно будет. Сердце — не поле боя, оно больше похоже на ранчо: работаешь, сеешь, а что взойдёт — не всегда знаешь. Но без работы — точно ничего не будет.       Апрельская ночь опустилась на «Сломанную Челюсть». Томас понял, что дружба с Джорданом научила его многому: чинить, держать слово, думать о будущем. Но самый сложный урок — урок терпения и принятия чужой свободы — был ещё впереди. И учился он ему не по инструкциям, а методом проб, ошибок и этих самых горьких, но честных «мимо» и «почти».