Часть 1

Стих 1: Я снайпер, мне не быть в плену Таких как я, расходуют на месте И не скупясь, давая выход мести Стремятся жизнь укоротить мою Я уповать на жалость не могу Но мне плевать, видал я вас в прицеле И пуля вновь достигнет своей цели И нет в душе сочувствия к врагу К чёрту предубеждения Поправка на ветер, и на упреждение Прицел по расчёту и по интуиции Выстрел! Меняю позицию. Я не люблю мандраж и суету Я ждать готов неделями в засаде Чтоб превратить в зарубку на прикладе. Я сею смерть, я пленных не беру В моих приоритетах офицеры Бойцы, террористы, и любители убийства И я задачу выполню свою Я снайпер, я стою в строю Один из тех, кто шёл под пули и осколки Кто наплевав на клевету и кривотолки Плечо подставил брату своему И жизнь отдам, лишь бы всех спасти. Я снайпер. Много ли это значит в наших реалиях? Я снайпер, и многие думают, что нам не страшно. Я снайпер, и у меня нет чувств. Я снайпер, и я могу лежать на одном месте, не двигаясь несколько суток. Я снайпер…я снайпер…я сука…блядский…снайпер. Я блядский человек, который чувствует, которому тоже страшно. Я не вижу кровь вблизи, но это не значит, что мне не страшно её видеть. Я человек, а не машина. Мне страшно. Все считают, что снайпер ‒ это тот, кто может поразить цель, причем даже не ростовую, а даже вполовину роста, на расстоянии от двух километров из крупнокалиберной винтовки. Не берд же? Снайпер в первую очередь, это разведчик и глаза бойцов. Он может дать полную картину боя, увидеть то, что не видят другие. Координирует подразделения, имея обычную связь в наушнике. Снайпер — это боевая единица, действующая в паре по двое или трое. Они напрямую взаимодействуют с командиром, сержантом, лейтенантом ‒ с теми, кому можно доложить обстановку на поле боя. Они защищают, прикрывают своих товарищей на поле боя. Если не навязывать снайперу точную позицию, он выберет сам для себя оптимальную, в которой будет работать намного эффективнее. Все это зависит от профессионализма снайпера. Может быть такое, что за всю операцию снайпер не сделает ни одного выстрела, чтобы не раскрывать свою позицию. В этом нет нужды. Если результат разведки принесет больше результатов, чем выстрел, как вы думаете, то что выберет снайпер? Снайпер может не выбрать господствующую высоту. Почему? Да всё просто: на поле боя, как вы думаете, где может оказаться снайпер? Наверху? Вы правы, поэтому снайперы избегают высоких позиций. Снайперу нужно быть там, где его не ждут, но при этом видеть все. Должно быть условие, ты видишь все, тебя не видит никто. Высказывание «высоко сидишь – далеко глядишь» тут не подходит. Слишком легкая мишень. С какого расстояния пуля снайпера может убить человека? Для снайпера рассеяние меньше ста метров — это ебучий стресс. Тяжело смотреть в прицел, в то же время калибр боеприпаса. Высокий шанс промахнуться. У снайперской винтовки нет такой эффективности в атаке, как у автомата, нет той скорострельности, и всего десять патрон. В таком случае получается, что намного меньше прав на ошибку. Поэтому снайперу комфортнее работать на дистанции, хотя бы от двухсот метров. Максимально, может быть до двух километров, но не факт. Как слишком мало можно увидеть. Слишком плохая видимость. Но многие все же задаются вопросом, что такое снайперская пуля? При попадании в бронежилет, пуля могла повалить соперника, но не пробить его. Попав в плечо, пуля могла оставить руку висеть на клочке ткани. Если попасть в таз, то можно его сломать. Боеприпас несет сокрушительную силу, способен пробить несколько человек подряд, если они стоят друг за другом. Но не надо забывать, что кем ты бы ни был, ты человек. Но в военном деле ты в первую очередь боец: бездушный, беспощадный, отключающий все свои чувства во время боя. Мне так же страшно, как и штурмовикам. Я не убиваю вблизи, но я убиваю издалека. В прицеле можно всегда увидеть кровь ‒ красную, тягучую, болезненную, означающую смерть. Означающую успех. Правда ли это страшно? Может, это все мои выдумки? Может, в этом нет ничего страшного? И убийство ‒ это просто шоу? Если это шоу, то для кого? Я не хочу убивать, я не понимаю, зачем я убиваю, но мне дали приказ, и я его исполняю... Можно ли доверять своим ощущениям во время убийства? Физическим и психологическим показателям? Отдача оружия, отдающая в самую глубину мышц, заставляющая их каменеть, и забиваться. Дыхание, замедляющееся во время прицеливания и прекращающееся на 5 или 8 секунд перед самим выстрелом. Зрение, напрягающееся во время высматривания цели, быстро утомляющееся и начинающее непроизвольно дрожать. Но второй глаз всегда будет открыт, глаза всегда будут открыты ‒ нельзя терять бдительность. Ощущения, когда ты спускаешь спусковой палец можно испытать: ужас, трепет и неприятные ощущения, когда палец не тянет на спуске. Но не только физические ощущения испытывает человек, стоящий на должности снайпера, но и психологические. При выстреле может случиться нормальная реакция ‒ то, что ты дёрнешься, но это ужасно для самого выстрела: пуля не поразит цель. Это рефлекс нормального человека. Ты можешь испугаться выстрела ‒ тоже нормально. Бояться, что будет больно, когда оружие осуществит физическую отдачу. Страх — это нормально. Но если психологически ты это не преодолеешь, тебе нечего делать в снайперах. Снайпер должен быть сильным и бездушным, как любой военный на задании. В жизни ты можешь быть мягким и нежным, но на поле боя ты больше не ты. Снайпер должен быть мастером маскировки, усидчивый, у него должна быть невероятная выдержка, так как любое движение ‒ и ты будешь, скорее всего, убит. Снайпер должен уметь рассчитать расстояние, погодные условия. Снайпер – это не убийство. Снайпер – это искусство. Но снайпер должен быть не только умён, но и хитёр. Должен…должен…сука…почему снайпер всем должен? Почему никто не должен снайперу? Я спасаю им жизни, но меня только осуждают, говорят, я нихуя не сделал, спасая их, я ничего блять не делаю, сука. Разве это справедливо? Конечно же, нет. В мире нет справедливости, или бы я не был бы снайпером. Все нормальные люди привыкли видеть мир через глаза, а снайпер привык через прицел. Всегда кровавый прицел. Утро выдалось тяжелым: сердце в пятки, будто снова на поле боя. Но нет, в своей казарме, в комнате родной, спокойно так резко стало, будто не он проснулся только что от своего немого крика. – Может я все же мертв уже? И это мертвые флешбэки пролетают перед глазами у меня? Может, жизнь давно закончена? И не видать мне больше никого? Но нет, живой и невредимый, я вернулся на базу ОТГ, в которой их любезно приютили на время, пока не дождутся остальных. Все же не моя эта казарма, чужая, но хотя бы живой. Не первое в жизни убийство. Но ощущение такое, будто убил впервые. Да не моя родная база, где безопасно, но не всегда. Поднявшись тяжело с кровати и взглянув на циферблат часов: время каких-то шесть утра. Смешно, чем дальше, тем больше. Мне бы поспать и отдохнуть, но тело и психика не даёт: тяжелыми нынче убийства стали. Рядом с часами одиноко лежит бумажка, заинтересованно на нее я посмотрел, провел рукой по своему лицу, что все так же спрятано за балаклавой. Посмотрел на бумажку и стянув ненужную ткань с головы, я наконец-то взял ее в руки. Жирными и заглавными буквами было написано: «Перевод». Да, капитан что-то говорил, про какие-то переводы. Непонятно зачем. Но если начальство сказало, пусть так и будет, я военный, мне не положено задавать лишние вопросы. Попялив ещё пару минут на листок, я вернул его на место, где взял, и, встав, вышел из комнаты. На удивление, вокруг было достаточно шумно. Большинство уже встали. Осмотревшись, я не знал, куда идти. Вчера было как-то все равно, не понимая как, куда, зачем, я шел. У меня была одна цель: отдохнуть. Но может, это было не вчера, а позавчера? Я запутался в датах. Но сейчас в этом не было нужды. Важно было найти своего капитана. Или уже старого капитана. Какая разница какого? Голова понемногу начинала болеть, накатывая как цунами, а потом отступая. Это ужасно. Но это не важно. Надо спросить про перевод. Что-то об этом говорили, но я не помнит, слишком был уставшим. Идя по коридорам, не зная куда, он наткнулся на человека в маске, и рядом с ним был другой человек. – Извините, – пробубнил и попытался обойти, но меня не пропустили. – Живой, – послышался голос верху, говори вроде тот, кто был в маске, но тяжело различить голоса, голова начинает болеть сильнее. – Вижу. Надо Прайсу сообщить. Хей, парень, ты как? – проговорил второй, что был без маски, или наоборот, в маске. В глазах все начало плыло от боли. Непонятно. Ничего не понятно. – Извините, – я попытался снова пройти, начиная шататься. я вроде их обошел, или не обошел? А может, я завалился на стену? Или меня держат, чтобы не упал? Непонятно. Ничего не понятно... – Ои, ты чего? – снова голос сверху. Я на полу сижу? Что вообще происходит? Тело не слушается. Блять, вот это стремно, я ничего не чувствует. В глазах все мутнеет. Может, я все же умер? И все это – отголоски прошлого? Может он тут уже был? Наверное был, но тело не помнит, как и мозг. Попытка встать – послышался взрыв, потом выстрелы из Калашникова, крики, и снова взрыв. Сих 2: Взгляд застыл, память ожила — Флешбэк вновь меня накрыл, И снова вижу тот склон холма, Где мишень мелькала вдали. Сердце стучит быстрее шагов, Дыхание сбилось опять... Но тут товарищ тронул плечо: «Эй, старик, очнись опять». Вернулся в казарму, мир вокруг, Товарищи рядом стоят. Только душа моя там осталась, Там, где свинец в пути спешил назад. Хочется плакать, кричать порой, Забыться навсегда бы смог... Но вот приказ новый звучит вновь — Опять мы идём дорогой тревог. Пусть страх и боль останутся там, Здесь же оставим лишь честь и доблесть. Ведь каждый выстрел — урок нам дан, Чтобы жизнь ценилась несметно. Парень стреляет, пытаясь успокоить дикую панику. Два раза промахнулся, третий раз попал, или нет. Непонятно. Все залило кровью. Это его кровь? Но как она может быть его, если он ведёт ее в прицеле? Значит не его, тогда чья? Скорее всего террориста, а если так, значит третий раз попал. Или не попал? Надо менять позицию. Срочно. Быстро собирает оружие и переходит на другую позицию, в канале слышатся какие-то крики, это крики его группы? Или крики террористов? Снова ничего не понятно, все слилось в один шум, все слишком не понятно. Может это так стучит его сердце? Или крики смешались с гулом в ушах, стуком сердца и крови? Он дрожит? Все идет не по плану. Все пошло блять не по плану, когда они только высадились. Все идет по полной пизде. Но если все идет по пизде, не значит ли это, что они умрут? Что? По нему пытаются стрелять? Взор в прицел. Засек снайпера, вражеского снайпера. Такой же, кажется новичок, как и он, или слишком напуган, как и он. Сердце бешено колотится в груди и начинает колоть, пытается вырваться наружу. Прицел. Выстрел. Попадание. Снайпер убит. Он вроде сообщает об этом в канал. А может, ему и кажется. Все слишком непонятно. Ему вроде что-то говорят, или не ему. Выстрел. Стрелял вроде не он, а может, и он, но стало очень больно. Может, он стрелял, и это отдача оружия? Вроде нет. Тело не болит, болит голова. Из снова в ответ на слова в канале…которые были адресованы ему, а может, и нет, непонятно, снова все непонятно. А потом темнота. Снова свет. Снова поле боя. Стих 3: среди деревьев тишина, Лишь шепчет ветер осторожно. Лежит солдат в засаде сна, Всматриваясь напряжённо. Что происходит вокруг? Зачем стрельба, зачем война? Откуда страх и ненависть, И чья вина одна? Поднялся дым, промчался гром, Вспыхнули огнём поля. Теперь цель видит ясно он, А смысл всё скрытен стал. За ним приказы сверху идут, И руки крепче ствол сжимают. Но мысли тихо плачут тут, Мир непонятный ломит душу. Простые лица незнакомцев, Детские игры в стороне. Где же любовь и свет мечты, Покуда рушатся дома? Огонь сверкнёт — убьет врага, Скользнет пот градом по лицу. Не ведал раньше этот шаг, Что значит жить мечту свою. Спокойствие леса обманчиво, Во взгляде отражаются сомнения. Зачем стреляют и погибают? Невольно возникает осознание... Но выбор сделан, приказ отдан, Стрелять приходится опять. Оставив тайны миру странному, Живёт в душе чужой печаль В наушнике дикий крик. Вроде зовут его? Удается ответить. А может ответил он в своей голове? Но крик стихает. Взгляд возвращается к винтовке. Целая. Подполз, прислонился. На поле идет война за жизнь. Жизнь людей. Трудно. Различив лица своих от чужих, выстрел. Убит. Террорист. Второй выстрел. Снова попал. Голова начинает прояснятся, мысли становятся глаже и адекватнее. Начинает понимать, что происходит. Голова жутко болит, но сейчас не до этого. Нужно поменять позицию. Встать не получается. – Б12, не могу поменять позицию, – Голос его, но хриплый, даже булькающий. Его сейчас стошнит? – На восток, на 34, в 14. Поменяй позицию. Приняв команду, по назначению поменял, но было тяжело встать. Смог себя заставить. Странное ощущение. Тело онемело, ватное будто. Нет.. Глаза закрываются, после снова открываются. Пару выстрелов. Снова глаза закрылись. Снова открылись. Непонимание. Снова, что происходит? Все делается на автомате. Снова слышится голос в канале, начинает раздражать. – Б12, на связи? – Б12, на связи. – Доложи обстановку. – Нахожусь на востоке 34, обстановка – Взглянул в прицел, все было чисто, снова стало все непонятно. – Все чисто. – Б12, статус? – Чисто. Голос в канале замолчал. Непонятно. Что происходит? Команды встать не было. Лежит, будто не чувствуя, что вокруг. Сколько он лежит? Глаза пытаются закрыться, не даю. Смотрю в прицел. – Цель на 12. – Снова сообщает кто-то из канала. Проверяю. Идет. Затаил дыхание. Секунда. Выстрел. Попадание. Снова прицел в крови. Теперь он уверен: эта не его кровь. Эта кровь кого он убил. Или не убил? Проверяю. Убил. – Ликвидирована. – Сообщаю. В канале тишина. Он точно сказал? – Цель ликвидирована. – повторяю, принято. – Говорит голос снова. Значит, ему ответили, а он не услышал? Или услышал? Мозг не воспринимает голос. Минута, две, три. Час. Никого нет. Ждет, не двигается. – На эвакуацию. – снова тот же голос. Теперь он его узнал. Спокойный, не под выстрелы. Голос капитана. – Б12, выходи из укрытия. Встает, все тело уже онемело, начинает гудеть и колоться в разных конечностях. Собирает оружие – М24. Собрав, выходит. Смотрит на ребят. Вроде столько же, со сколькими они прилетели, или нет? Голова начинает кружиться, снова накатывает боль, как цунами. Ничего снова не понятно становится. В глазах мутнеет, капитан что-то ему говорит, не может разобрать ни слова. Глаза закрылись, темнота, и ощущение что куда-то падает…или он не падает? Его поймали? Почему все так непонятно? «Лучший снайпер — дождь, даже слепой мочит без промаха» Владимир Кафанов Глаза снова открываются. Помещение белое, режет глаза. Неприятно, очень неприятно. Свет слишком яркий. Может я все же умер? Попытаюсь подняться – больно. Нет, не умер. Значит, показалось. Тело болит, непонятно почему. Ко мне подходит женщина. Милая. Она что-то говорит, пытаюсь разобрать, не понимаю. Странно. Снова ничего не понятно. Напрягаюсь. – Вы меня слышите? – повторяет милая девушка. Что-то мычу, по-моему, в ответ на ее вопрос, или, кажется. Голова снова пульсирует. – У вас сотрясение, вам может быть сейчас тяжело, но не переживайте, с вами все будет хорошо, вам нужно отдохнуть. Сотрясение? Это как? Может, когда в него выстрелили? Но этого не может быть, ведь я не упал? А может, это был не выстрел? Может, быть показалось? Все снова становится непонятнее. Закрываю глаза. Снова проваливаюсь в поверхностный сон. Или так кажется? Просыпаюсь снова. Непонятно, сколько времени? Сколько я пролежал? Но чувствует себя лучше, начинаю понимать, что происходит. Я лежу в той же палате, ничего не поменялось, только свет стал ярче. Поднялся. Тело все ноет и гудит. – Проснулся наконец-то, сынок. Поворачиваю голову, голос не знакомый, а может и знакомый, но забылся. Пытаюсь сфокусировать взгляд. – Я тут – снова тот же голос. Поворачиваю на него голову. Джон…Джон или Джонатан Прайс. Точно не помню. – Ты как? Как мне кажется, отвечаю сразу же на его вопрос, а может и нет. – Стабильно. – Это хорошо. Тебе интересно, какой сегодня день? – задает он снова вопрос. Киваю, как сказать сил снова не появилось. – Трое суток ты проспал после того, как тебя нашли мои ребята, и по прибытию ты проспал двое суток. Суммарно – почти неделю. – Смотрю на него тупым взглядом. То ли он решил, что это немой вопрос, то ли решил не ходить вокруг да около. – СОСН перевел тебя в ряды ОТГ, это вынужденная мера, сынок, так что не переживай. Снова смотрю на него туповатым взглядом. Прайс выжидает. Молчание становится напряжёнными. Решаюсь задать вопрос. – Сотрясение? – Для меня вопрос понятен, но не для капитана Прайса. Теперь он смотрит на меня тупым взглядом. Но я не продолжаю вопрос, жду ответ. Он сам что-то додумал и ответил: – Тебя ударили сзади кирпичом после того, как ты убрал того снайпера, всё произошло в течение двух секунд. Две секунды – это очень много. – Значит, я от этого отрубался? – Да. Твой капитан сказал, что за время задания ты раз десять вырубался. Они за тебя очень сильно переживали, думали, тебя убили. – Я жив, – констатирую вроде как, для них, но не для себя, очевидный факт. – Заметил, – отвечает капитан, продолжая смотреть на меня. Не знаю, что ещё говорить. – Так, ладно. К тебе скоро придет врач. Если он тебя выпишет, то приходи ко мне, поговорим, насчет твоего перевода. Киваю, смотрю, как капитан уходит. Начинает до меня доходить, что произошло. В голове всплывают обрывки воспоминаний, вспоминаю все то, что случилось. Ложусь обратно на кровать, закрываю глаза. Стих 4: дрожит туман над серою равниной. Поверженный солдат лежит в ночи С дикой болью мир стал тусклым и безликим. Но сердце еще бьется, стук глухой звучит в ночи. Живой стрелок на половину. Сквозь боль и страх, надежда в нем еще горит Спаси меня судьба, любимая, родная Не дай солдату умереть в ночи. В глазах застыли слезы, тяжелым камням на душе Они скользнут льдами по щеке За жизнь в ночи он борется скорее, не позволяя смерти его заполучить Я жив, покуда жив мой дух и сила Отвага дарит мне силы и жизнь мне вновь Шагая к лику смерти не имея страха Раны заживут, все это впереди Ведь жизнь прекрасна, даже среди пули град Не убить вам, дух снайпера во мне Я буду биться до конца, коль сказала мне судьба Я буду жить здесь до конца. «Не можешь попасть в яблочко — целься по яблоне.» Дмитрий Швецов Меня выписали быстро. Врач пришёл, посмотрел, что-то спросил, но я уже не помнил, что именно. Но когда уже опомнился, сидел в кабинете Прайса и что-то слушал. Разобрать слова смутно получалось. Он говорил что-то про работу, про долг, и что мой перевод был незапланирован, что-то типа вынужденной меры. Может, ему показалось? После того как я снова перевел на него взгляд, тот смотрел молча на меня. Он задал вопрос? По-моему, я его расстроил, а может, и нет, и он просто ждет реакции? Я киваю. На всякий случай. Чувствую себя снова не очень, начинает тошнить, но я точно ничего не ел, скорее всего побочка от сотрясения. Точно, в детстве у него было сотрясение, и его рвало. Он вспомнил, неприятные ощущения, они ждут его снова. Ужасно. – Ты можешь быть свободным, тебе нужно отдохнуть, – проговорил Прайс, закуривая сигару. Он уже понял, что в таком состоянии, конструктивного разговора им не видать. – Ты помнишь, где твоя комната? Снова вопросы, снова, мать твою вопросы, на которые он не знает ответа. Молчу, а после отрицательно мотаю головой. Это была ошибка: голову снова накрывает цунами боли, что пульсирует и пытается разбить череп изнутри. Подняв затравленный взгляд на Прайса, тот тяжело вздохнул. Взяв телефон, он кому-то позвонил. Снова непонятные голоса. Снова звуки выстрелов, снова слышится крик. Дикий крик смерти. Я чувствую, как она стоит за моей спиной и дышит мне в ухо. Руки трясутся, тело становится деревянным. Оно больше меня не слышит. Дверь открылась, и мне на плечо ложится рука. Костяная рука. Рука смерти. Я, не контролируя себя, встаю, делаю захват, перекидываю через себя, залом – оказываюсь сверху, вжимаю его в пол. Залом. Смотрю в затылок. Черный. Как у смерти. Но раздается голос, человеческий. Что, блять, тут снова происходит!? Я снова ничего не понимает. Смерть не рыпается. А может, это не смерть? Может, меня снова глюкануло? Скорее всего. Слышится голос сзади, с шотландским акцентом: – Ои, парень, ты чего? Это Гоуст, – Снова застываю, смотрю, замечаю, что нету костяных рук и косы, начинаю ощупывать. Это человек. Начинаю понимать, встаю, отпуская свою жертву. Никто не подходит. Они понимают, что это что-то вроде контузии. Он еще не пришел в себя, ему нужно время, которого нет, которого слишком мало. Прайс наблюдал за этой картиной. Соуп тоже не подходил. Гоуст не сопротивлялся, давая ему самому понять, что он не враг, а союзник. Хотя никто из них не знает, что увидел он в нем не террориста, а смерть. – Извините, – все, что могу из себя выдавить. Гоуст встает. – Пошли, проведем тебя до комнаты, – проговорил уже Гоуст, разминая руки. Пошел за ними. Когда они вышли, то шли молча, как и я. А может я что-то говорил, но они игнорировали? Все возможно. Голова снова гудит. Тяжело. Пройдя к его комнате, дверь никак не отличалась от других. Они снова мне что-то сказали, я кивнул. Я даже не запомнил к ней дорогу. Те ушли, а я вошел снова в нее. Изначально я тут и проснулся. Зайдя, ничего не поменялось, все также. Все таже комната. А может, что-то и поменялось, я просто не заметил. А может, ему снова кажется. По сути, это же не моя комната? Так почему мне должно быть не все равно? А может, теперь и моя, если его перевели. А может, все это шутка? Все же, я мертв, у меня есть такие мысли. Наверное, даже есть желание, чтобы это было правдой. Но может это не правда, а может и правда. Лег на кровать, закрыл глаза. Снова сон. Стих 5: Закрыл глаза — ночной покой, Но сон приходит неспроста. Флешбэкам двери настежь он открыл, Свою судьбу зовёт назад сполна. Ему знаком пустынный шёпот ветра, Тревожный голос прошлого звучал. Картинки яркие вспыхнут вновь, Рассказывая тайну каждой мглы. Темнеет небо, мрак сгущается, Свист пуль прорезает тишину. В глазах врагов застыло удивленье, Когда глазомер замер вдруг во сне. Там снова всплеск адреналина — Снова выстрел гулкий звучит. Запах пороха, кровь течёт ручьями, Страх преследует даже во сне. Проходит миг — виденье пропадает, Открыв глаза, он слышит крик души. Сердце колотится тревожно, Сон уходит вместе с иллюзиями. Светает медленно, туман рассеялся, Тишина наступает наконец. Но память возвращается снова, Напоминая навсегда о прошлом дне. Пусть отдыхает тело ночью длинной, Ум успокоится лишь ненадолго. Виденья войны возвращаются утром, И сердце снова рвётся пополам. «Стрельба снайпера выглядит простой, но она гораздо сложнее. Если противник недостаточно готов, с хорошими навыками снайпера ты легко его победишь. Но если противник готов и знает, где ты находишься, постоянное перемещение сильно ухудшит стрельбу. У снайпера нет второго шанса. Если снайпер не может выстрелить, лучше ему готовиться к смерти.» Фрагмент "Восхождение Воронов" Еще когда он был ребенком, восхищался армией и снайперским делом. Всегда мечтал стать им. Закончил школу на отлично и, сразу пойдя в армию, показав недюжинный талант и упертость, наравне с более сильными ребятами. Хотя, на их фоне он был достаточно маленьким, неказистым, но его упертость, затмевало все недостатки. Мелкий рост давал ему огромное преимущество и незаметность, позволяя лучше маскироваться. Он страдал на жутких тренировках, показывая, что силён духом, побуждая других не усомниться в нем. Мышцы, что каждый день ныли и болели, убеждали его тогда, что он еще жив. Но первое задание, первое убийство, которое он увидел в свой прицел, как пуля достигла цели, и кровь моментально окрасила все, показало, что вокруг творится это мрак, от которого все бегут. Больше это не детские шалости, теперь это настоящая бездна, что смотрит ему в ответ. Впервые увидев кровь в прицеле, он понял, что палач, что никогда ему больше не вернуться в нормальную жизнь. Все детские мечты и желания разбились о скалы сурового мира, показав, что снайпер – это не веселое времяпрепровождение, а снайперская винтовка – эта инструмент смерти. В его руках чужие жизни, он может защитить или убить. Одна его ошибка может кому-то стоить жизни. Чужим или своим. А может, ему самому? Больше не было того восторга от выстрелов на полигоне, не было ни счастья, ни трепета, а только жуткий страх. Руки окрасились кровью безликих, хотя вблизи он не убивал, но каждый раз, он видел в прицеле кровь своих жертв, поняв, что стал палачом. Страшно было до усрачки каждый раз наводить прицел, но со временем стало легче убивать тех, кого ему велели. Время шло, и чувства уходили, оставляя только безразличие. Ему стало все равно на чужих и на своих. Он слышал смерть, что сзади него ходила, преследуя его по пятам, но каждый раз у него получалось избегать её цепких лап. Жизнь тянулась тяжело. От задания к заданию, от конфликта к конфликту, убийство к убийству. Весь этот водоворот породил холодную, безэмоциональную машину для убийства, что периодически дает сбои, но быстро чинится, для того чтобы обратно встать в строй, защищая интересы ублюдков во власти. Им не чужда жизнь обычных людей, марионеток в их руках. Добиваясь своего, они прокладывают дорожки крови, заставляя всех страдать, но добиваются своего. И в это дерьмо он так сильно хотел попасть. И в этом дерьме ему придется вариться. Не это он себе представлял в детстве. Хотел убивать плохих людей, делая мир лучше. Но действует по приказам взрослых дядей, убивая им н угодных. Все это слишком дармово. Стих 6: Маленький парнишка мечтал однажды, Стать героем с винтовкой стальной. Но повзрослев, понял вдруг печально — Нет ни славы, ни чести особой. Защищал страну, выполнял приказы, Видел смерти близких, друзей утратил. Каждый выстрел болью сердце бился, И сомненья тихонько ворочали. Хотел мир увидеть, жизнь познать иную, Дышать свободно, забыть этот страх. Но привык к ружью, судьбе покорившись, Работает дальше, хотя устал давно. Так бывает часто в нашей жизни — Идеалы теряются порой. Человек живёт, лишь исполняя службу, Подчиняясь долгу, пусть нелёгкий путь собой. «Моя работа требует уверенности в каждом движении, ведь одно неверное решение способно стоить кому-то жизни.» Крейг Скотт. Стих 6.1: Он с детства видел себя с винтовкой, героем. Но взрослая жизнь принесла не почёт, а потери и боль. Сердце сжималось от каждого выстрела, разъедали сомненья. Мечтал вырваться, дышать свободно, Но судьба приковала к присяге и оружию. Он устал, но служит. Исчезают идеалы, остаётся лишь долг и нелёгкая ноша, которую он несёт, потому что по-другому он не может. Тело отзывалось неприятной тянущей болью в каждой мышце. Веки слипались, отказываясь подниматься, но привычка вставать рано взяла верх. Сон действительно был странным: рваные обрывки каких-то событий, лиц, мест… Флешбэки? Возможно. Прошлое неохотно делилось своими тайнами, предпочитая оставаться в туманной дымке. Тело, что отдавалось неприятной болью, говорило о том, что, к моему сожалению, я ещё жив. С кровати поднимался по виду труп, каждый сустав скрипел и протестовал. Голова действительно гудела, будто в ней поселился рой помойных мух, круживших над трупом, только в моем случае – над трупом мозгов. Однако, в отличие от вчерашнего, этот гул был терпимым, почти привычным. Мысль о смерти мелькнула мимолетно, но была отброшена как нелогичная. Мертвецы не чувствуют голода, а мой организм отчаянно требовал еды и не решался отставить звуки мольбы. Выползая из казармы, я надеялся остаться незамеченным, хотя бы ненадолго. Увы, реальность оказалась жестокой, впрочем, как и вся его жизнь. Пара сослуживцев, одетых в такую же помятую и безликую форму, как и я, заметили моё появление. Они что-то спросили, видимо, пытались завязать разговор, но я лишь пробурчал что-то невнятное и отвернулся. Сейчас мне хотелось только одного – тишины и тарелку чего-нибудь горячего. Коридоры базы напоминали лабиринт, одинаковые серые стены, тусклые лампы под потолком, бесконечные повороты. Несколько раз я чуть не заблудился, но инстинкт самосохранения и настойчивое урчание в животе толкали вперед. В голове роились мрачные мысли. Желание взять в руки оружие и направить его на кого-нибудь, кто попадется под руку, было почти физическим. К счастью, я преодолел этот порыв и никого из встречных солдат не замочил. Хоть и оружия не было, но с физической подготовкой снайпера я спокойно могу уложить парочку солдат. Столовая встретила прохладой и звенящей тишиной. Несколько человек уже сидели за столами, ковыряясь в своих тарелках с угрюмым видом. В воздухе витал запах чего-то неопределенно съедобного, который, тем не менее, разжигал аппетит. Атмосфера была спокойной и умиротворяющей, словно здесь, в этом тихом уголке базы, не существовало никакой активной жизни. Подойдя к месту, где выдавали еду, я увидел женщину. Недовольное и неприятное лицо окинуло меня недовольным взглядом, словно я был ей чем-то обязан. Её лицо, испещренное морщинами, казалось выражением вечной усталости и разочарования. Но я проигнорировал это, взяв тарелку с супом и поспешив удалиться в тихий угол столовой. Суп оказался жидким и невзрачным на вид, с плавающими островками разваренных овощей и редкими кусочками чего-то, напоминающего мясо: может, это и имитация мяса. Но сейчас меня это мало заботило. Главное – заполнить пустоту в желудке. За столом, вдали от остальных, я приподнял маску так, чтобы открыть рот, и начал медленно поглощать еду, стараясь растянуть удовольствие. Каждый глоток приносил небольшое облегчение, возвращая хоть немного сил и ясности мыслям. Суп был не самым вкусным, но он был горячим и давал ощущение сытости. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться только на вкусе, отгородившись от окружающего мира. Идиллия и спокойствие продлились недолго. В столовую, словно ураган, ворвались ребята из ОТГ – Оперативно-тактическая группа. Они были шумными и энергичными, словно только что вернулись с успешной миссии. Их голоса, громкий смех и подбадривающие выкрики заполнили пространство, разрушая тщательно выстроенную мной тишину. Соуп и Газ, казалось, участвовали в ожесточенной дискуссии, жестикулируя и перебивая друг друга. Их шумные споры словно молотом били по воспалённым вискам. Несмотря на все мои усилия остаться незамеченным, моя попытка провалилась. Кто-то из ОТГ заметил меня в углу столовой, похоже, я не так хорошо сливался с мебелью, как мне казалось. Инстинктивно я потянул ткань балаклавы ниже, закрывая большую часть лица, оставляя открытым только рот, чтобы прикрыть хоть как-то свою личность, хотя мои подозрения о том, что они уже все видели, накатились на меня как цунами. Надвигалась буря, и я чувствовал это нутром. Ко мне сразу подсели трое: Гоуст, Соуп, Газ. Соуп и Газ продолжали спорить, но, когда сели, сразу же замолчали и повернулись ко мне. Я продолжал молча поглощать пищу. – Привет, ты как себя чувствуешь? – спросил Соуп, улыбаясь. К чему такая радость? Откуда? Он такой оптимист? Или мне снова кажется, но я все же выдавил из себя хриплые слова: – Привет, нормально. – Дальше разговор не хотелось вести, но будто меня кто-то спросит, все они старше по званию. – Я Газ, – проговорил темнокожий парень. Я помнил его, он почти сразу же протянул руку, я положил ложку в тарелку и пожал ему руку. Он смотрел на меня выжидающе, ожидая, что я представлюсь, но до меня не доходило особо, что от меня хотят. Я молчал, и Газу надоели эти гляделки, и он решил сам подтолкнуть меня к ответу: – А тебя как? – он спросил это довольно спокойно. Разве Прайс не сказал им? Должен был сообщить же. Или они знают, но хотят услышать это от меня? Я потупил еще пару минут, мозг соображал достаточно туго и не хотел проводить нейронные сети. Но одна все же дошла до места назначения, и все же я проговорил: – 0-10. Они все дальше смотрели на меня, а мне было очень некомфортно. Почему они все смотрят на меня? Мне не нравится, прошу, хватит, не смотрите. Их глаза, будто лазерные точки снайперской винтовки, прожигают. Тело начинает потряхивать. Опять паническая атака. Страшно, мне снова страшно. Я будто уменьшаюсь, а они возрастают. Стих 7: Закрыл глаза и сжался снова — Здесь, среди союзников родных, Давил ужас — чужое слово, Налилась тишина свинцом. Молча жуют, товарищи рядом, Хоть голова звенит звонко... Но взгляд скользнёт, зацепится товарищ — И вновь застрянет ком невольно. Сердце рвётся вон из груди, Пот течёт вдоль спины ручьями... Чужак в своей среде родной — Так страшно жить среди своих. «Что же вы смотрите? На мои потеки страха? Вы смеётесь над своим— Завтра вы даже меня не вспомните». Хочется встать и убежать прочь, Запнуться ногой, упасть лицом... Пусть лучше ударит кулаком — Только взглядами этих глаз касается болью. «Снайпер в армии подобен скрытому ножу: заметишь поздно, больно ранит сильно, победа достается тяжело» Георгий Жуков Паника меня одолевает, начинаю дрожать, руки не слушаются, как и все тело. Блять. Блять. Блять. Только не снова. Слышу приглушенные голоса Соупа и Газа, становится хуже, начинает тошнить. Они смотрят на него и что-то говорят. Нет. Нет. Нет. прошу перестаньте на меня смотреть. Умоляю. Перестаньте. Резко все замолчали. Я сказал это вслух? Поднимаю глаза, смотрю, Гоуст поднял руку, призывая ребят замолчать. Те молча наблюдают за ним. Он молча допивает чай, встает и направляется к выходу, останавливаясь на пару секунд, ожидая своих товарищей. Они еще раз взглянули на меня, встали и ушли. Доесть свой суп я уже не смог, так что когда они ушли, через пару минут ушел и я. Добежал до туалета, и поднял маску, меня начало выворачить наружу, желудок, что так настырно требовал еду, сейчас ее беспощадно выталкивал. Глаза моментально промокли. Плохо, очень плохо. Стих 8: стоит молча над лесом вершиной, Прищурившись, тихо следит, Холод глаза его оттеняют, Но сердце теплом сохраняет жизнь. Меткий глаз видит сквозь суету, Затаив дыхание ждёт мгновения встречи, Стрелок тихий — судьба чужая, Его выстрел — решение судьбы. За спиной война и потери, Впереди цель и ответственность велика, В тишине ночной слышит шепот ветра, И судьбу свою решает лишь рука. Так живёт снайпер — одна миссия, Один выстрел — целая судьба, Свое дело делает верно, Во благо своей Отчизны навсегда. «Есть две вещи, которые делают тебя хорошим снайпером: уверенность в себе и доверие команде.» Кристофер Скотт Рейнс (Chris Kyle) Мне никогда не нравились общие собрания, но право голоса мне никто не давал. Сижу в закрытом кабинете со всеми ребятами ОТГ, половину даже вижу впервые. Может, это и к лучшему? А может, и нет, ведь я должен знать товарищей в лицо, чьи спины буду прикрывать. Все снова очень сложно. Прайс что-то говорит, его голос затмевает гул в ушах и биение сердца, которое снова становится громче. Слышу, как капитан настойчиво что-то говорит и повторяет одно и тоже слово. Через время понимаю, что вопрос был задан мне, или не вопрос. Поднимая голову, отрываю пристальный взгляд от пола и поднимаю на капитана. – Представься. С тобой тут еще никто не знаком, – снова он повторяет. Руки начинают трястись, снова смотрят, снова они смотрят. В глаза все поплыло. Слишком много глаз. Слишком много внимания. Вижу лица мертвых людей, что идут ко мне. Схватили за руку и тянут. Нет. Нет. Нет. Только не снова! Прошу, хватит меня преследовать! Моргаю, они пропадают, комната начинает темнеть, превращаясь в поле боя. Снова чувствую тошноту, они продолжают смотреть, а за спиной Прайса – они. Лица сослуживцев, лица мертвых товарищей, которые так и говорят: «ты убийца», «ты нас убил». За ними – лица жертв, голоса их становятся громче. Начинаю падать в эту пучину, слышу крики, выстрелы и взрывы. Снова сейчас вывернет, нет. Окутывает паника, я снова там, на том самом месте, смотрю в прицел, и вижу, как на меня бегут мёртвые и рокочут: «ты виноват», «ты нас убил». Из этого пиздеца меня вытягивает капитан, который снова обращается ко мне: – Сынок, ты как? – Смотрю только на него, начинаю успокаиваться: тени и призраки растворяются, комната снова светлеет, превращаясь не в поле боя, а в обычную переговорную. – Извините, позывной 0-10, занимаю позицию разведки и снайпера. Прайс вглядывается в мое лицо внимательнее, становится стыдно и не по себе, за то, что случилось. – Нам нужно проверить на что ты способен. Ты готов приступить сейчас к работе? – Да, сэр. – Отлично, Гоуст, Соуп, Газ – на макет города. Соуп и Газ в паре, 0-10 ты в паре с Гоустом, берете вместе снайперские винтовки. Я киваю, и когда он отдает команду, тоже выхожу – не первый, а последний. Из кабинета доносится фраза, по-моему, Роуча: «Он точно в норме?» – и ответ Прайса: «Сейчас узнаем». Когда мы все экипировались, к нам подошел уже капитан. Он осмотрел нас и, подойдя ко мне, ударил кулаком в плечо, не сильно, будто не хотел нанести вред, но рефлексы не пропьешь, и я дернулся, не сильно, но ощутимо. «Снайпер учится не только владеть оружием, но и понимать своё тело, разум и окружающую среду.» Том Бэйтмен (Tom Bateman) Прайс скептически посмотрел на него, но комментировать не стал. Он оглянул снова остальных, после чего улыбнулся: – Так, все по местам. Для меня работать в паре значило впустить кого-то в свой темп, в свою зону тишины, показать, как дрожат его пальцы при перезарядке. Это было хуже, чем бой. Нет, даже если это тренировочный бой. Они могут погибнуть. Начинается снова паника, но тут тяжелая рука ложится мне на плечо. Она обтянута тактической перчаткой. Поворачиваю голову, смотрю сначала на нее, потом на ее хозяина. – Я все понимаю, но ты нам нужен, тут, а не там – приговорил Гоуст. Молча смотрю на него. – Без тебя нам не справиться. Я понимаю, что это наглая ложь, но киваю. Мысли снова начинают трезветь. Этот парень мне помог прийти в себя. Прайс улыбнулся на слова своего подопечного. – Я уверен, ты справишься, – сказал снова Прайс, и тут я кивнул. Они во мне уверены, а значит доверяют Я спасу их жизни и смогу показать высший пилотаж. Мы вышли на поле. Сразу же Гоуст и я заняли позицию на импровизированной крыше. Гоуст лег рядом, выдвинув бинокль наблюдения. Я установил снайперскую винтовку, ложась рядом. Сначала мы наблюдали как Газ и Соуп отрабатывают штурм здания. Их слаженность была красивой и чужой одновременно. У них был язык – не только слов, а жестов, взглядов, пауз. Он этот язык забыл. Его язык был монотонным докладом в эфир. Штурм продолжался. Я наблюдал в прицел винтовки за действиями новых товарищей, но Гоуст подал голос: – Видишь мишени в окнах второго этажа желтого дома? Я переместил свой прицел туда, вглядываясь. – Вижу, – мой голос прозвучал неуверенно и хрипло. – Больше уверенности, – проговорил Гоуст, возвращая свой взгляд в бинокль. – Будешь работать по ним. Теперь я – твои глаза с другой стороны. Докладывай о каждом выстреле. Не как в устав, а как есть. «Дернулся», «передержал», «ветер взял левее». Понял? Этот подход был неожиданным. Не просто «уничтожить цель», а разобрать свой собственный механизм на винтики, показать изъяны постороннему. Это было предельно откровенно. Я неуверенно кивнул, почувствовав ком в горле. Гоуст не требовал быть идеальным. Он требовал быть честным. А честность была самой запретной роскошью, особенно в старом подразделении. Или ты идеальный или мертвый. Выбирай. Первый выстрел раздался как масло, нежно и прекрасно. Отдача в плечо, такая знакомая и родная. – Выстрел. Низко. На полмишени, ближе к югу смещение, повело, – говорю я. Сердце после моих слов пропускает удара три, ожидаю крики и унижение, что я безрукий. Но голос не кричит, спокойный, сдержанный, рассудительный, констатирующий факт и как его можно улучшить. – Есть. Поправь на два щелчка, и чутка правее возьми и выше. Принимаю слова к сведению, делаю выстрел, вижу попадание и об этом сообщаю. – Попадание, но была задержка, слишком долго задержал дыхание, – сообщаю ему. Гоуст молчит. Ну все, сейчас влетит, но тот не двигается. – Лучше. Но ты сбил ритм сердца, попробуй выдох на спуске. – Совет был техническим, но он касался самой физиологии страха. Гоуст видел не просто стрелка, он видел тело, сведенное мышечными зажимами. И вместо того, чтобы сказать «расслабься», это самое бессмысленное слово на свете, он дал конкретную инструкцию. Маленький, выполнимый приказ. И в этом была крошечная опора. И я попробовал. Получилось. Третий выстрел разбил голову картонной мишени. – Чисто – сказал Гоуст, и в его голосе прозвучало что-то вроде удовлетворения. Самое главное, это не похвала, а признание. Признание факта: ты не сломан, ты не безнадежен, ты еще можешь вернуться в строй. Но не все может всегда идти идеально, ведь так? Прайс решил усложнить задачу, и проверить мое психическое состояние тем, что включил звуковые эффекты боя: автоматные очереди, взрывы, неразборчивые крики на чужих языках. Стандартная практика для новичков. Но не для того, кто сломал себе там психику. Для меня это был словно гром среди ясного неба. Спусковой курок. Те самые звуки, что прозвучали на последнем задании. То самое место, где я потерял товарищей, команду, себя. Нет. Нет. Нет. Я не мог все потерять. Все это начинает бить в веки, словно меня пронзила пуля в голову. Все пульсирует. Я еще на стрельбище, я это понимает, но перед глазами тот самый день, всплывающий обрывками. «Лучшая защита снайпера — умение сливаться с окружающей средой настолько, чтобы казаться частью пейзажа.» Джошуа Гулдинг Это не зализавшаяся пыль полигона. Нет, перед ним глиняный, наполовину развалившийся дом. В окнах мелькают не картонные мишени, а люди, настоящие, те самые ублюдки, которых он пытался убрать. Ему дали приказ убрать. Он не должен был тогда убивать, но получил приказ. Пришлось. Из-за этого все пошло по пизде. Хотя нет, по пизде все пошло тогда, когда они приземлились и их чуть не взяли в круг. Снова слышу в наушниках голос старого капитана, что отдает мне приказ: «Цель – наблюдатель с рацией. Убрать». Понимаю, что из этого не выйдет ничего хорошего, но палец опускается на пусковой крючок. Не могу, слишком большой риск, сообщаю капитану: «Цель неполная. Нет позитивного опознания». Непонятно, кто там, непонятно, мирный это или нет. Не видно. Слишком большой риск. Так же риск, что нас раскроют. Нельзя стрелять. Я это понимаю, но снова тот же голос в наушнике. Голос, что кричит от ярости: «Стреляй, блять, я сказал! Он сейчас группу наведет!» Но как он может навести, если он их даже не видит? Нет, это как-то бредово. Я тут лежу вторые сутки, это не могут быть террористы, он их видел всех. Он не может. Нет. Нет. Нет. Паника снова нагнетает. Впервые он чувствует панику. Но все равно машинально подчиняюсь приказу. Собственный палец на спуске. Долгое, мучительное сопротивление, еще сомневаюсь, но слышу повторный приказ, грубый, жестокий, а потом – выстрел. Я себя ненавижу. Не чистое попадание в мишень. И через секунду – не крик, а детский плач. Пронзительный, оборвавшийся. И затем голос наводчика и капитана, сиплый от ужаса: «Бля, там, там ребенок был. Он просто за отцом прятался». Молчу. Прицел в крови. Я только что забрал жизнь невинного ребенка. Смотрю в прицел, в горле стоит ком. Не могу ничего больше сделать, тело оцепенело. Не могу сдвинуться ни на миллиметр. Не могу оторвать глаза от прицела. Это конец. Ненавижу себя, лучше бы меня убили. «Один выстрел — одна ошибка.» Автор не известен. Слышу голос Гоуста, но не могу ответить. Я физически ощущаю тот самый выстрел, то самое убийство, тот самый момент, когда моя ошибка стоила жизни не только тому ребенку, но и моим товарищам. Руки сжимают оружие с неистовой силой, будто пытаясь сломать. Смотрю в одну точку, но ничего не вижу. Дыхание стало прерывистым, будто я задыхаюсь. – 0-10, следующее появление цели, готовься, – голос Гоуста снова раздаётся в наушнике. Он уже поменял позицию. Не могу ответить, в горле ком, и подступает желчь, обжигающая горло. Меня сейчас стошнит. Но не могу сдвинуться, ничего не вижу, ничего не контролирую. – 0-10? – раздаётся снова его голос. – 0-10, как слышно? – по-моему, теперь это голос Прайса. Все снова начинает сливаться в общую кашу. Гоуст поднял руку, поднимаясь из укрытия, обозначая паузу, и смотрит прямо на меня. Он уже видел такое. Не на слова, а на деле. Сам через такое проходил: одеревеневшая поза, стеклянный взгляд, полное отключение. Гоуст смотрел на меня, не пытаясь вернуть в здешний мир. Он спокойно проговорил в рацию: – Учения на позиции 737, городские условия окончены досрочно. – Он посмотрел на мою реакцию, после снова повторил: – 0-10, отбой. Повторяю, отбой. Сложить оружие, отложить оружие на безопасное расстояние. – Лейтенант очень сильно боялся сказать что-то не так, вызвав у меня приступ, призывающий к атаке. Ему нужно было спокойствие, чтобы его точно услышали. Я услышал, через волну флешбэков, слово, что дало мне право вернуться в настоящий мир: «сложить оружие». Я взял под контроль свое тело. Эта фраза звучала как приказ. А я, к сожалению, натренирован, исполнять их беспрекословно. Мои пальцы медленно соскальзывают с пускового крючка, не производя выстрел, и оружие убирается в бок крыши. Сам я сижу все так же на месте, не двигаясь. Гоуст медленно поднимается на крышу, а там уже, чтобы меня не спровоцировать, медленными и спокойными шагами идет к винтовке и убирает ее еще дальше, после становясь так же медленно перед моим лицом, закрывая меня, как каменная стена, от стрельбища. – Смотри на меня. Только на меня. Дыши. Мы на базе. Ты в безопасности. Повтори. Я попытался вдохнуть. Воздух обжег легкие. Начинаю кашлять, даже сначала не понял, что я задержал дыхание. – Я на базе, – пытаюсь выдавить, вроде как похоже на членораздельную речь. – Третья попытка всегда завальная, – вдруг сказал Гоуст совсем другим тоном, почти бытовым. – У меня тоже. На третьей пробе по полосе всегда спотыкаюсь. Пойдем, выпьем воды. Он не спрашивал: «Что с тобой?», не требовал объяснений. Он констатировал сбой и предложил простое, физическое действие: «Пойдем, выпьем воды». Это был якорь в реальность. Он помог мне встать, и мы пошли пить воду. «Нет неважных деталей, есть пропущенный шанс.» Автор не известен. Позже они сидели в пустой раздевалке. Гоуст, глядя куда-то мимо, сказал: – Тени убитых ходят за тобой по пятам. Я знаю. У меня они тоже есть. Важно не то, что они приходят. Важно – что ты делаешь, когда они уходят. Ты возвращаешься. Сегодня вернулся. Он ушел, оставив меня наедине со своими мыслями. Я был ему за это очень благодарен. Раскол был внутри меня тотальным: во мне боролись два человека. Профессионал, который хотел работать, и человек, который помнил цену своего ремесла. Солдат, жаждущий принадлежности к новой команде, и Изгой, уверенный, что его грязь запачкает всех вокруг. Сегодня он понял, что Гоуст увидел моих призраков и не испугался, не отвернулся, не попытался сбежать. Он закончил тренировочный бой и закрыл собой. Это не был акт жалости, как может показаться. Это был акт понимания, профессионализма и ответственности за своих горе-товарищей. Сегодня было что-то новенькое: этот кошмар появился полностью не во сне, а наяву, во время учений, на глазах у других людей. Но лучше всех успел среагировать Гоуст. Лейтенант, что был в такой же ситуации, как и я. Меня не скрутили, не отправили к психиатру или в психушку, не выперли со службы. Нет. Мне помогли прийти в себя. Я посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Но теперь это была дрожь не просто страха, а колоссального внутреннего напряжения – между тем, чтобы сбежать обратно в свой кокон молчания, и тем, чтобы сделать шаг к этим людям, которые видели его в самом неприглядном виде и остались рядом, не пытаясь избавиться. Пока он сидел и грузился, к нему зашел Прайс и сел рядом, закуривая сигару и смотря в потолок. Я посмотрел на него и снова упер глаза в пол. – Мне нужно доставить рапорт по сегодняшней ситуации? – задал я вопрос. Прайс был удивлен, что я с ним заговорил первый. – Рапорт мне Гоуст уже предоставил. Краткий и по делу. – Я дезорганизовал тренировку. Подвел напарника. Я ненадежен. – Ненадежен, – Прайс повторил слово, покрутив его во рту, как пробуя на вкус. – Ненадежный человек не делает того, что сделал ты сегодня. Ненадежный человек скрывает, врет, прикрывается бравадой. А ты отключился в самый ответственный момент. И не солгал мне сейчас, а сказал правду. Это не ненадежность. Это предупреждение. Прайс молча курил сигару, а после проговорил: – Я взял тебя в ОТГ не из жалости, – Прайс сделал еще одну глубокую затяжку. – Мне доложили: ты снайпер с уникальными показателями, но проблемной историей. Увидев твои данные по работе, меня это очень заинтересовало. В СОСН тебя списали в утиль, как бракованный патрон. Мне же брак не интересен. Мне интересны особые свойства. Твой брак – это сверхчувствительность. Ты не просто видишь цель, ты видишь контекст. И иногда этот контекст тебя вышибает. Я это знал. – Он посмотрел на меня прямо. – Интеграция – это не дружба. Это настройка инструмента под новые задачи. Гоуст – твой интерфейс. Он переводит твои сбои в рабочие параметры. Сегодняшний инцидент – первый тест этой системы. Система сработала. Ты ушел в себя, Гоуст прикрыл тебя и вывел из состояния. Задача «сохранение боевой единицы» выполнена. Такая формулировка была шоком. Мой срыв, мой позор был учебной задачей? Был проверкой системы? Это было цинично, холодно и спасительно. Это вырывало ситуацию из плоскости, «я ни на что не способен, я сломан «и переводило в плоскость «техническая неполадка, требующая отладки». Он сделал затяжку, достал из-под лавочки бутылку с водой, открыл и сделал глоток, после предложил мне. Я взял, приподнял балаклаву и сделал глоток. – Я тебе не доверяю. Пока. И ты мне не начнешь доверять. И это будет нормально. Доверие здесь – не чувство. Это прогнозируемость. Я должен предсказывать твои действия. Ты – мои. Сегодня ты стал немного более предсказуем. Я смотрю на него с явным вопросом. – Я узнал триггер – звуки конкретного боя. Ты узнал, что моя реакция на твой срыв – это не гнев, а коррекция плана. – Прайс облокотился на стену. – Твое доверие ко мне сейчас должно заключаться в одном: в уверенности, что я не буду требовать от тебя невозможного. Не пошлю в адскую мясорубку без прикрытия. Не дам приказ, который разорвет тебя пополам. Потому что сломанный инструмент бесполезен. А ты мне нужен целым. – Зачем вам это все вообще нужно? Прайс ткнул пальцем в висок, а потом махнул рукой в сторону окна, в темноту. – Ты видишь то, что не видят они. Газ, Соуп – они орлы. Но они смотрят вперед, на цель перед собой. Снайпер, настоящий снайпер, смотрит между целей. Видит узоры, связи, слабые места в пазле, которые другие не могут собрать. Это дар. И за этот дар приходится платить вот такой валютой, – он кивнул в мою сторону, обозначая дрожь рук и бледность. – Я готов платить эту цену. Готов ли ты? – У меня нет выбора. – Неправильный ответ. Выбор есть всегда. Можно сломаться окончательно. Можно сдаться окончательно. Можно заливать все это дерьмо алкоголем, пока твоя печень не скажет «пока». Но ты выбрал иной путь. Ты, вместо того чтобы сбежать в свою казарму, тупить в стену, попросил меня прийти. Это и есть твой выбор. Слабаки так не поступают. Он затушил сигару о бетонный пол. – Что мне делать, капитан? – мой голос звучал отчаянно. Я искал помощи и спасения, утопая в черном болоте страха и отчаянья. – Этот раскол, эта война внутри тебя. Она не закончится. Забудь про исцеление. Его не будет. Будет договор. Ты должен заключить перемирие между тем снайпером, которым ты был, и тем человеком, которым ты пытаешься остаться. Один без другого здесь не выживет. Чувства без холодного расчета – равно смерть. Расчет без остатка человечности – равно превращение в монстра, которого потом придется самим же и уничтожить. Я таких видел. Они кончали плохо. Прайс повернул голову ко мне. Его лицо было серьезным. а брови нахмурились. Ему не идет такое выражение лица. – Твоя задача – не победить свое прошлое. Твоя задача – научиться с ним жить, принять, что теперь оно – часть тебя, и оно никуда не денется. Научиться применять этот опыт на практике. Это высший пилотаж. Сложнее, чем попасть в ростовую на два километра. Понимаю, мои слова – это несправедливость. Но справедливости на этой работе не бывает. Прайс встал, подтягиваясь. – Завтра в шесть утра будет кардио, а потом встреться с Гоустом, он что-то там придумал, и иди ложись спать, тебе нужно отдохнуть. – Мужчина остановился около выхода. – Если хочешь выпить, заходи, налью. После этого он оставил меня одного в раздевалке. За дверью Прайс тяжело вздохнул. – Добро пожаловать в ад, сынок. Здесь ты будешь в безопасности от СОСН. – Прайс пошел. Он не починил меня. Нет. Он поставил меня на путь довольствия. В нашем мире это значит намного больше, чем слова поддержки. Стих 9: Умереть успеешь — час найдётся, Но уйти решись не просто так, Чтобы в памяти твой след остался Яркой вспышкой средь обычных буден. Чтобы предки, спасенные тобою, Не забыли имя и дела. Прояви, боец, всю свою отвагу — И твоих поступков не сочтут. Злословьям трусов не внемли, И даже если друг осудит. Ты помогать умей Земле, Иди на зов, едва заслышишь. Сражайся, веруя и любя, Пока в жилах кровь кипит. Пока твоя душа жива, И вера светлый лик хранит. Приятно спать в тиши, не зная горя, Лелеять сладкий, собственный покой. Но разве для тепла и сытости Мы получили этот дар— Жизнь? И пусть сейчас не пахнет порохом, Задумайся, в чём суть и смысл бытия: Не для того ль рождён ты был воином, Чтоб вечный двигать мир вперед? Автор Elim der Donner «Задача снайпера не убить врага, а заставить его бояться собственной тени.» Роберт Патрик Керн, «Ночные охотники» Я снова сижу в переговорном кабинете, меня уже не все так триггерит здесь, становится легче. Даже могу расслабиться. Наблюдаю за Прайсом и остальными, что-то смотрят в бумагах. Мне их не дали. – Миссия будет проходить в пределах Англии. Нужно захватить точку и найти там высокопоставленного курьера, который передает данные о перемещении войск. Место не из приятных: периферийный городок, засеянный кучей мирных и боевиков. – Прайс поднял взгляд и увидел, что я сижу без листков. Он молча передал их мне. Я взял их из рук Роуча. – Так, состав группы и кто какие будет занимать первичные позиции: Роуч и Газ, вы на штурм. Гоуст и 0-10, группа разведки, наблюдения, прикрытия, будете снайперской парой. Соуп, будешь на два фронт: отвечаешь сначала за подрывные работы, после за штурм. Надеюсь, нашим снайперам стрелять не придется. – Проговорил Прайс, вставая. Я все еще пялюсь в бумаги, но не могу ничего прочитать. Все встают и выходят из кабинета, чтобы начать собираться. Я еще сижу. Но когда Гоуст положит руку мне на плечо, реагирую. Прихожу снова в себя. Встаю и пошел за ним. «Хороший снайпер похож на шёпот ветра: никто не видит, никто не слышит, но почувствует каждый». Андрей Круз ("Красный воин") Они летят в самолёте. Здесь царит привычная атмосфера для отряда ОТГ, но не для меня. Газ проверяет свое оружие и о чем-то переговаривается с Роучем. Соуп снова шутит, тоже что-то делая, но шутит не, как всегда, будто чувствуя неуверенность во мне. Неприятно. Я сижу рядом с Гоустом, проверяю свою винтовку на неисправности, проверяю запасные прицелы, а также. Дыхание Гоуста спокойное, он спокойно и медленно протирает линзу – что-то типа ритуала, или кто его знает. Прайс снова озвучивает задачу: – Наша цель, по сводкам должна находиться в доме с синей крышей на центральной площади. Газ и Роуч заходят с юга. Соуп, пойдешь устанавливать в край дома бомбу, и как только гражданских не будет рядом, поможешь. После установки сразу к штурмовикам. Гоуст и 0-10 занимают позицию здесь, – он указывает пальцем на карту. – Водонапорная башня на востоке. От вас нам нужно– глаза, уши и чистый доклад. – Он посмотрел на мое лицо, на глаза: зрачки дрожали. – Никаких выстрелов без разрешения, и если ситуация не чрезвычайная. Вы меня поняли? Вопросы есть? Я молчу. Вопрос только один, и он проносится у меня в голове: «Смогу ли я выдержать, когда все это начнется?». Но Гоуст отвечает за них двоих: – Поняли, вопросов нет. Когда они приземлились, Гоуст и я сразу же побежали на свою позицию. Водонапорная башня полуразрушена, но обзор хороший. Они незаметно проскользнули к ней, занимая позиции. Просто идеальное место для разведки: все видно, а тебя нет. Так же их спасет еще груда мусора. Я раскладываю винтовку, начиная закапываться в груду мусора. Теперь меня не видно. Руки не дрожат. Здесь я в своей стихии – в ожидании, в наблюдении. Я начинаю на время обретать покой. Медленно погружаюсь в гиперфокус снайпера: мир сужается до перекрёстка улиц, окон, теней. Реагирую на любое движение и появление. – Вижу двух часовых у входа в аптеку слева от цели. Один просто стоит, – тихим, монотонным голосом я докладываю Гоусту, который ведёт наблюдение в тепловизор. – Подтверждаю. Без изменений, – отвечает Гоуст. Их диалог короткий, технический, без лишних слов. Это безопасный язык, и я цепляюсь за него. Штурмовая группа начинала свои скрытое движение. Но я заметил непредвиденное: все снова начало идти не по плану. Из подвала дома напротив цели, где-то с востока, вышла не отмеченная группа людей. Это сразу же напрягло. Их трое. Три боевика. Они направлялись прямо на путь хода Соупа, Газа, Роуча. В голове сразу же отметили, что их пути пересекутся. В наушниках – напряженное молчание. Штурмовики ждут команды. Нет! Нет! Нет! Им нельзя выходить, им нужно обойти. Столкновение вот-вот произойдет. Тогда операция точно будет провалена, и цель уйдет и скроется. А вот смогут ли они уйти – вот это вопрос открытый. Их сразу же убьют. Снова вспоминаю тот день. Нет! Не сейчас. Сейчас нельзя. Товарищей убьют, если я снова словлю панику. Снова будут потери. В наушники слышу спокойный голос капитана Прайса: – Группа разведки, обстановка. Не могу ответить, в горле ком. Меня спасает Гоуст: – Вижу. Трех неучтенных, вооружены, идут на синюю зону. «Прямо к штурмовикам», – додумываю уже я. Но, смотря снова в прицел, моргаю. Пилена сходит с моих глаз. Нет, я вижу не просто троих неучтенных бойцов. Нет, я вижу, как они тащат ящик. Не просто ящик. Для ящика слишком аккуратно. Они слишком напряжены. Первый, что его несет, напряжен и слишком аккуратен. Второй паникует, все время оглядываясь по сторонам, нервничает. Третий идет в пол-оборота, держа руку на пистолете, готовый выстрелить в любую секунду. Это не просто ящик. Нет. Вспоминаю похожий случай. Почти в точь-в-точь. Только декорации другие. И людей было больше. Но вели они себя так же. А тот ящик был начинён взрывчаткой. Местные камикадзе были. Они хотели подорвать вместе с собой засадную позицию. Прихожу в себя и проговариваю в эфир, я был уверен на все сто: что там взрывчатка. – Браво, это не патрульная группа и не грузовая. Это группа камикадзе, они минированы. У них в ящике либо ВВ, либо боезапас. Они направляются к белому фасаду, к северу от цели. Их путь лежит через синюю зону. Они перекроют нам все пути отхода. Это ловушка. Долгое молчание в канале. Думаю, уже что они примут это за бред, или что-то подобное. Но после слышу снова Прайса: – Оценка, Гоуст? Гоуст смотрит в свою винтовку. После подтверждает мои слова, что поведение грузчиков слишком нетипично. У них есть цель. После снова слышим Прайса: – Принято. Меняем план. Штурмовая группа, обходите по маршруту «Альфа». Группа разведки, у вас есть возможность без шума их снять, до захода в здание? Только если уверены на все сто. – Это был ключевой момент. Прайс доверился нашей оценке, которая была инициирована мной. Он передает право выбора нам. Отстраняюсь от прицела. Встречаюсь взглядом с Гоустом, который смотрит на меня. Я снова приникаю к прицелу. Начинаю понимать все еще трезвее. Нет страха. Нет дрожи. Только холод и здоровая оценка ситуации. Оцениваю ситуацию снова. Начинаю прокручивать моменты в голове, продумываю каждый выстрел и каждое своё и их движение. Начинаю предугадывать. – Можно снять, когда они зайдут в переулок между белым фасадом и гаражом. Могу взять того, что сзади. Угол мой. У тебя – говорю уже не так уверенно, – средний? Пытаюсь говорить уверенно, но не получается. Гоуст старше меня по званию, но сейчас он не лейтенант, сейчас он моя пара, мой напарник. – Мой. Первого по готовности, – говорит Гоуст, беря в прицел головного. Они выжидают. Боевики входят в узкую щель между домами. – Выстрел, – проговорил Гоуст почти шепотом. Два выстрела, приглушенных глушителями, звучат как один. Два тела упали. Третий боевик, смертник, оборачивается, но он ничего не успел понять. Я уже перевел прицел на него. Выстрел. Тишина. – Угроза ликвидирована. Все чисто, – докладывает Гоуст. Мои руки начинают дрожать. Нет. Не сейчас. Я могу и потом поваляться с паникой, но не когда его товарищи в опасности. В эфире тишина, а после слышится тяжелый вздох Прайса. Но это был вздох облегчения. – Отличная работа. Штурмовая, путь чист. Продолжаем. Этот момент, когда я ничего не испортил, никого не подставил, а смог спасти, меня успокоил. Паника быстро отступила, разум начал трезветь. Новый план ускорил их работу. Штурмовая группа быстро прошла путь. Они взяли цель без единого выстрела и шума. Они уходят на точку эвакуации. Группа разведки выходит из укрытия самая последняя. В самолёте атмосфера уже другая. Не такая, когда они летели обратно. Она стала теплее? Соуп подсел рядом на скамейку со мной. – Хорошо сработал. Если бы не ты, мы бы вляпались по самые яйца. Молча киваю. Газ смотрит на меня впритык. От этого начинаю напрягаться. Хочется спрятаться. Но он ничего не говорит. Встает, подходит и протягивает банку газировки в знак благодарности. Киваю и беру. Гоуст сидел рядом, он был расслаблен, почти спал. Это означает, что они справились успешно. Прайс разговаривал с Николаем о чем-то. На секунду наши взгляды пересеклись, он улыбнулся по-доброму. В его взгляде, лице не было строгости. Там была немая похвала: «Ты справился. Ты полезен. Ты – свой». И эта оценка была самой лучшей из всех, которые только были возможны. Когда они прилетели, сразу же всех отпустили отдыхать. Собрание будет завтра. Сегодня они отдыхают. Я сижу в своей комнате совершенно один. Тело ноет. Адреналин уже спал. В ушах звенит. Тело устало. Но это не та усталость, которая была раньше. Нет, это было новое чувство. Не от напряжения или жуткой паники на заданиях. Нет, это усталость успешной работы, в которой мне доверились. Он смотрит на свои руки. Они чистые. На них нет крови. Но они спасли жизнь товарищей. Это не было убийством. Это была защита. Я снимаю балаклаву, заваливаюсь на кровать прямо так, в грязной одежде, в которой валялся в груде мусора. Вижу флешбэки снова. Но это не те, которые я видел раньше, они другие. Не хаос, не травмирующие воспоминания, а четкое воспоминание того проулка, после прицел, четкая команда Гоуста, выстрел и падение цели. Его голос в эфире. Все это очень приятно. Я не перестал чувствовать себя плохо. Я не перестал паниковать, видеть флешбэки. Но я начал учиться жить с этим и пользоваться тем, что дает мне мой разум. Я больше не буду бороться с ними, я буду с ними жить и пытаться использовать в лучших целях. Травмирующее прошлое никогда не исчезнет. И Прайс был прав. С ним не нужно бороться. Его надо принять и научиться с ним уживаться. Это теперь часть меня. В критические моменты это может помочь, надо научиться этим пользоваться. Я не стал пока что тут своим человеком, но я стал надежным звеном для них. Я стал тем, на кого можно положиться, который увидит то, что другие не заметят. В их мире это очень важно. В группе ОТГ доверие пришло не через слова, а через действия и поступки. Я начинаю засыпать, и в первые – не с чувством вины, страха, отчаянья, ненависти и вины, а с глухой усталостью, но в этот раз – с приемлемой пустотой. Сегодня он проделал отличную работу, и этого достаточно на сегодня. В будущем он сделает больше, но сейчас нужно отдыхать и спать. Стих 10: Сквозь прицел наблюдая лица, Размышляет тихий часовой. Защищает землю братьями, Что ушли дорогой боевой. Взгляд холодный, сердце горячее, Мысль ясна, рука тверда. Помнить надо каждую деталь, Чтобы враг боялся сюда. Тишина леса обманчива, Кажется спокойствием ночь. Но вот снова свист над ухом пролетит, И работа вновь начнется прочь. Здесь нет места жалости и страха, Нужно действовать уверенно, смело. Ради тех, кто ждет дома возвращения, Храбрость важна, честь необходима. Пусть звучит далекий выстрел эхом, Его слышат лишь избранные души. Верный друг — винтовка надежная, Самостоятельный путь ведет он впереди. Пусть светит солнце ярко завтра, Пусть радуют сердца улыбки близких. Спасибо вам, защитники отчизны, За ваш тяжелый труд и верные поступки! «Каждый выстрел имеет свою цену». Автор: Дэвид Моррелл («Первая кровь») Я нахожусь в тире. Договорились с Соупом и Гоустом отработать стрельбу, но только «сухую». Мы с МакТавишем стреляем, когда к нам входит Гоуст, не один. Мы оборачиваемся. С ним человек в камуфляже, без опознавательных знаков ОТГ. Нет, это опознавательные знаки СОСН. Сердце сразу же в пятки. Этот ядовитый взгляд, полный презрения. Это был один из его бывших товарищей, Кузнец. – Привет, Орленок, – проговорил он, подходя сразу ко мне и протягивая руку. Я ее пожал. Он показывал свою доминантность надо мной, сжав ее достаточно сильно. Гоуст наблюдал. Соуп протянул руку Кузнецу, и тот пожал и ее. – Вы же вместе служили? – спросил Соуп, и Кузнец кивает. А меня в этот момент пробирает дикая паника. Как бы я ни пытался бежать от своего прошлого, оно меня все равно догоняет. Сейчас мое прошлое стоит передо мной и ухмыляется через ткань балаклавы. Соуп и Гоуст вдвоем ощущают напряжение рядом с нами. – Мне нужно позвонить, – проговорил Гоуст и отходит, не далеко, чтобы держать нас в поле своего зрения. Кузнец подходит ближе, беря учебную винтовку, и делает пару выстрелов. Все они идеальны, настигли свою цель. Четкое попадание в голову. – Чему ты тут смог научиться, Орленок? Или же разучился? – Казалось, он говорил по-доброму. Но нет, каждое его слово было отравлено ядом ненависти и презрения. Он обошел меня и приблизился ко мне со спины. – Что-то ты совсем обмяк, – он начал переходить в открытую атаку, понижая голос прямо у моего уха. – Ты думаешь, можешь сбежать от прошлого, переведясь сюда? – он начал говорить шепотом, прямо мне на ухо. – Ты думаешь, они тебя спасли? Они тебя купили, как выкинутую нами вещь. Ты тут такой же щенок, как и у нас. Что делаешь ту же самую грязь, что и у нас, только в других перчатках и под другим соусом. А когда снова облажаешься, все будет так же, как в Аль-Хадире. Они спишут тебя тоже со счетов. Сразу же пробивает то воспоминание. Цвета вокруг тускнеют, из-под ног уходит пол, и падаю в ту самую пучину страха. Та самая операция под кодовым названием «Аль-Хадир». Операция, что происходила в Мексике, в городе Елапа, вместе с командой Алехандро. Кузнец чувствует мою реакцию, и это приносит ему невероятное удовольствие. Он продолжает: – Это была твоя ошибка, Орленок. Ты замешкался, вынудив другого стрелять. Ты потерял цель, и это повлекло за собой убытки. Ты убил невинного ребенка. Я помню этот момент так, будто он был вчера. Тогда он не успел выстрелить, он замешкался. Капитан приказал мне перейти на другую позицию, но второй снайпер, который работал со мной в паре, выстрелил, когда цель появилась с ребенком на руках. Он попал в обоих. Забрал сразу две жизни. Вся эта кровь – моя ошибка. Или же нет? Я начинаю сомневаться в том, что виноват был я, и Кузнец это заметил, сразу же начиная давить на меня. – Ты причина этой смерти. Из-за тебя лишился жизни невинный ребенок. Нет, это полуправда, сплетённая самым больным узлом лжи. Но я в панике и с чувством вины не могу ничего сделать, не могу распутать его. Мой худший страх, мучивший меня каждый день в кошмарах, обрёл конкретные слова и голос. Да, я замешкался. Да, я не выстрелил вовремя. И кто-то выстрелил вместо меня, и погибли двое. Логика вины, выстроенная годами, рухнула под этим откровением. Я не просто «участвовал» в трагедии. Я, по этой логике, спровоцировал худший исход. Из-за меня погибли мирные. Я отшатываюсь от него, разворачиваюсь на пятках, пятясь назад ударяюсь спиной об стену, прижимаясь к ней. Не могу дышать, начинаю задыхаться. Это не паническая атака. Нет. Это провал, о котором мне напомнили. Это хуже, чем я мог себе представить. В этот момент Гоуст, который наблюдал за этой картиной все это время, решил вмешаться. – Сержант, – голос Гоуста звучал спокойно, приглушенно, но настолько сурово, что все в комнате напряглись, – ваш брифинг окончен. Ваши данные по миссии уже в штабе. Ваше присутствие здесь больше ни к чем. – Мы вспоминали былое с товарищем, – начал Кузнец, но МакТавиш его перебил. – Вы больше не товарищи. – У него горели глаза от немой ярости. – Ты здесь гость, а он – наш товарищ. Вы только что скомпрометировали оперативную эффективность моего напарника перед заданием. Если у вас есть претензии по поводу Аль-Хадира, оформите их в рапорте на имя капитана Прайса. А пока – исчезни. Ни Соуп, ни Гоуст не бросились меня утишать, пока дверь за бывшим товарищем не закрылась. Гоуст подошел ко мне. – Слушай мой голос. Только мой голос. Ты на базе. Ты в безопасности. Он ушёл. Я киваю, поднимаю на него глаза. – Все хорошо, старые знакомые слишком меня любят, чтобы так легко отпустить. Мы ушли с ними из тира, но Гоуст не дал уйти в комнату. Мы пошли с ним вдвоем в комнату отдыха, что принадлежала ОТГ. Я сел на диван, глаза в пол, смотрю только в пол. Поднимаю глаза, когда лейтенант ко мне подошел. Он поставил две кружки чая и сел рядом. Молчание тянулось вечно, давя на меня, но и начинать разговор первым не хотелось. – Ты же все знаешь, я прав? – решаюсь задать вопрос, когда начинаю понимать, что тот слишком спокоен. Гоуст приподнял маску до носа, делая глоток чая. – После того инцидента на стрельбище, Прайс дал мне доступ к твоему делу из СОСН. Не все, но достаточно, чтобы понять контекст. Я смотрю на него, не моргая. Жду продолжения. – В Аль-Хадире была засада. Данные были устаревшими, так еще кто-то слил новые. Цель была не одна. У тебя был приказ на выстрел по вооружённому мужчине. Ты действительно замешкался. На три секунды. Потому что в последний момент увидел движение в комнате. Я прав? Тот самый детский силуэт. Или неправ. Я не нарушил приказ. Я усомнился. В системе СОСН это смертный грех. Я видел его, я написал об этом в рапорте, но кто его читал? Всем было все равно, им было надо найти виноватого и повесить на него эту ошибку. Продолжаю молча слушать, тоже поднимаю край маски и беру чай, делаю глоток. – А потом, – продолжает Гоуст ровным, беспристрастным тоном следователя, – командование, видя задержку, сочло тебя ненадёжным. Они передали приказ другому снайперу, который уже не видел деталей, только цель. Он выстрелил. Пуля прошла навылет. Задела ребёнка. Оба погибли. Гоуст делает паузу, давая мне впитать. Этих подробностей я не знал. Я знал, что та пуля убила двоих, но я думал, что снайпер сам решился на этот ход. Я не знал, что это был приказ. В голове начинает складываться пазл. Логическая цепочка заполняется пробелами, и я начинаю понимать больше. Гоуст снова начинает говорить. Я хочу, чтобы он заткнулся. Начинает тошнить снова. – Твоя ошибка, 0-10, была не в том, что ты убил невинных. Ты их не убивал. Твоя ошибка – в профессиональной нерешительности в системе, где за колебания платят кровью. Ты хотел быть человеком там, где нужна была машина. А потом система, которой ты не доверял, совершила чудовищное, и ты решил, что это – твоя вина. Потому что, если бы ты был идеальной машиной и выстрелил сразу, может, погиб бы только один. Ты винишь себя не за убийство, а за неспособность сделать «чистый» выстрел и предотвратить худшее. Это адская ловушка. Я знаю. Смотрю на свои руки, что держат кружку чая. Они дрожат. Меня мутит, в глазах темнеет. Слушаю его, и в глазах темнеет. Появляется новая ненависть на систему, на Кузнеца, что перекладывает вину системы на него, на СОСН, что поддержали это, на капитана, что решил рискнуть и проебался. На них всех, и на себя. Отчаяние от того, что мои худшие подозрения подтвердились, но в ином свете. Я не был палачом в тот день, а сломанным инструментом в руках бездушных операторов. И я взял на себя вину операторов. Вину того снайпера. Вину всех тех, кто был в этом замешан. Почему? Почему, сука, так всегда? – Почему ты мне это говоришь? – его голос срывается, начиная дрожать. – Потому что Кузнец и ему подобные будут использовать это против тебя, чтобы сломать. Чтобы ты снова стал управляемым – через вину. Ты на это отлично способен. Чтобы ты в решающий момент снова замешкался или, наоборот, стрелял бездумно, лишь бы доказать, что ты не колеблешься. Ты должен знать правду, чтобы его слова больше не были оружием. Твоя ноша реальна, но она не в том, в чём ты думал. Ты нёс не вину убийцы, ты нёс вину выжившего, который позволил системе совершить ошибку через другого. Это другой груз, с ним можно работать. Гоуст сделал еще один глоток чая, после натянул маску обратно. – Завтра миссия. «Кузнец» будет рядом. Он будет ждать, что ты сломаешься. Не дай ему этого удовольствия. Используй эту боль, этот гнев, но направь его туда, куда нужно – на чёткость, на проверку данных, на своё решение. Не их. Твоё.