Но болит...

Да, у меня тоже может есть крылья. Каблуки спешно стучали по кафелю, Ирина Алексеевна с волнением шла в сторону своего кабинета, жадно вдыхая воздух. Она вцепилась в ручку — после чего открыв дверь — прильнув к креслу, закрыла бледными руками лицо, едва ли скрывая терпкие, только что предательски нашедшие слёзы. Павлова положила дрожащие руки на тёмный стол, а после и голову на них. Заведующая отделением закрыла глаза и полностью утонула в своих мыслях. Дверь вновь распахнулась, в ней виднелся уже знакомый силуэт, на который начальница не обращала никакого внимания. — Егорова, — с нежностью в голосе произнёс Геннадий Ильич, — Что с тобой происходит? Он положил свою ладонь на светлые волосы, нежно и трепетно гладил их. Пока Ирина Алексеевна упёрлась в свои руки, не могла вымолвить ни единого слова, она подняла свой взгляд на возлюбленного. Эмоции едва ли сдерживались, женщина лишь крепко взяла правую руку Кривицкого и тяжело выдохнула. — Это я виновата, — хриплым голосом произнесла Ирина, — Я не смогу так жить... — Всё также крепко держала за руку и с каждым разом сильнее сжимая, проговаривала начальница. Геннадий вопросительно поднял брови. На его запястье уже появился красный след. Он жалостными глазами наблюдал за ней, как она что-то бормочет, очень тихо и невнятно. Было заметно, что последние события, которые произошли в их жизни, сильно потрепали Ирину Алексеевну. Геннадий Ильич всеми силами старался поддержать любимую, был рядом, вовремя подавал руку, но Павлова решила сдаться собственным мыслям. — Это вы во всём виноваты..! — обеспокоено сказала заведующая. — Вы бросили меня, а я устала справляться со всем одна. Это были последние слова, которые Ирина смогла сказать чётко, без запинки. В этот день, все её мысли и чувства вылились наружу. До этого она всё скрывала за маской строгости и безразличия ко всему, но не в этот раз. Эмоции копились слишком долго на её душе... Геннадий Ильич всё понял. Насколько тяжело было его любимому человеку, когда его не было рядом... Этот чёртов Израиль... Его терзали мысли, что он не успел вовремя примчаться, помочь, обнять, прильнуть к губам и исцелить все раны любимой. Теперь Кривицкий видел результат своих деяний. Сердце хирурга, словно клочья, разорвалось на мелкие кусочки, — особенно после обвинений, получивших в свой адрес — когда смотрел на состояние Ирины Алексеевны. Павлова, будто придя в себя, резким движением убрала свою руку от Кривицкого. Зелёные глаза забегали в поисках сумки и ключей от кабинета. Можно было подумать, женщина просто сошла с ума. Наверное, так и было... Она подняла голову вверх, дабы остановить слёзы, и удалилась из маленького помещения, оставив Геннадия Ильича в раздумьях об её самочувствии. Но болит недостаточно сильно. — Нина, я ушла, — напоследок сказала Ирина. — Хорошего вечера.. — не успела договорить медсестра, как заведующая уже скрылась. На улице встретил прохладный вечерний воздух. Павлова глубоко вдохнула, напряжение пыталось покинуть её тело. Спустившись по ступенькам, она остановилась на тротуаре, ожидая, когда к ногам подъедет жёлтая машина. И вот, женщина сидит в заднем сиденье такси, уставившись в окно, в котором отражались её блондинистые волосы. Внешне она казалась спокойной, но стоило присмотреться в глаза, как можно было увидеть неимоверную усталость и тоску. Такси плавно двигалось по улицам, но ее мысли всё еще гуляли вокруг проблем и волнений, но в голове был лишь тот день. Павлова вновь ощутила на своих руках кровь... Пошёл дождь. Большие капли громко стучали по стёклам автомобиля. "Зонтик оставила в кабинете.." —подумала заведующая. Ирина Алексеевна не заметила, как уже открывала металлическую дверь своей квартиры, с тяжёлым вздохом она перешла порог дома, в этот день её встречал лишь Кот. Волосы небрежно собрала в пучок, а на лице виднелись следы усталости и стресса. В руках несла увесистую сумку, полную документов и рабочих материалов. Медленно прошла через прихожую, старалась не разбиться на куски. Ирина бросила сумку себе под ноги, будто пыталась избавиться от невыносимого бремени, после чего медленно открыла дверцу кухонного шкафа и извлекла оттуда сверкающую бутылку дорогого коньяка. — Один раз можно прибегнуть и к дорогому удовольствию, — сказала хозяйка дома, когда сняла чёрную крышку с сосуда. Поставив флакон с янтарной жидкостью перед собой, Павлова взяла с соседней полки плитку любимого горького шоколада. По мере того, как Ирина пила коньяк и ела сладость, эмоции постепенно переполняли. Её грусть и печаль проявлялись в лёгком плаче, который не может быть подавлен. Она понимала, что эти слёзы являлись способом очищения души и выражения боли, ведь её невозможно вечно скрывать... Но болит недостаточно сильно. С ухмылкой на лице, Павлова поднялась со стула и тихо отошла от стола. Начальница двинулась в спальню, к комоду, в нём находились все медикаменты. Ирина взяла зелёную пластиковую упаковку с таблетками и тревожно посмотрела на неё. Алкоголь ударил в голову. В глазах отражалось смешанное чувство надежды и страха. Павлова знала, что эти таблетки могут помочь ей справиться со своим состоянием, но одновременно они несли в себе определённые риски и побочные эффекты. Она открыла упаковку, высыпала несколько таблеток — около пяти штук — и приготовилась всё это проглотить. Кот мешался в ногах, он всё чувствовал, пытался не дать хозяйке совершить это действие. Но даже пушистый друг не остановил сильное желание человека. Рука дрожала, но Ирина сосредоточилась и поднесла таблетки к губам. Медленно закрыла глаза, положила их на язык и проглотила, даже не запила водой. Заведующая ощутила, как странное чувство ударило в голову. Ноги подкосились. Она почувствовала сильное головокружение и слабость. Ирина Алексеевна упала на пол без сознания. Но болит недостаточно сильно... Пластический хирург закончил свою смену, она прошла вполне плодотворно, Кривицкий провёл несколько плановых операций. Пациенты были довольны. Однако, по пути домой, его охватывало обеспокоенное чувство. Все коллеги расспрашивали его о состоянии заведующей, но он отвечал, что Ирина Алексеевна переживала сложные времена, — что являлось правдой, — но они даже не могли представить, насколько всё плохо. — Егорова, я дома, — сказал Геннадий, громко хлопнув входной дверью. Не получив ответа, мужчина запаниковал. Он быстро разулся, бросил под ноги тренч и побежал в сторону спальни, откуда громко мяукал Кот. Его сердце замерло, когда Кривицкий взглянул на Ирину без сознания, она лежала на полу, а рядом с ней увидел ту самую зелёную коробку с сильнейшими антидепрессантами... Геннадий опустился на колени рядом с ней: она же была безучастной, глаза закрыты, её грудь не вздымалась. В панике мужчина сразу же достал телефон из кармана и набрал 103. — Сейчас, Ириша, всё будет хорошо, ты меня слышишь? — повторял он. — Всё будет хорошо... — но вновь не получил никакого ответа. Блондинистые волосы рассыпались по полу. Это были её последние минуты жизни, рядом с любимым человеком. Геннадий Ильич не понял её горя... Не подал вовремя своё плечо... Ирина Алексеевна не справилась со своим состоянием. Умерла. Она умерла с зелёной пачкой антидепрессантов в руках. И если и так, то они, как верь заплатками. Со странными швами и росписями У каждой из них есть свой собственный автор. На меня свою тень отбросивший. Геннадий Ильич сидел на коленях, перед каменной плитой, в полной тишине. Порывы ветра шелестели листьями деревьев, создавал жалобный звук в окружающей тишине. Его глаза, наполненные тоской и болезненным сожалением, смотрели на могилу с её именем, проникая в самое сердце своей печали. — Прости меня... Ириш... — в голове кружились неразбериха и горечь, погружались в бездну горя и утраты. Сердце было разбито на сотню крошечных осколков, они лишь напоминали о том, как сильно Геннадий её любил. — Как я буду жить без тебя, Ир... — шептал подавленный голос, а слёзы заполняли его глаза. — Я никогда не забуду всё то, что мы прошли вместе. Слова Кривицкого звучали честно и искренне, словно он рассказал Ирине всё, что накопилось за время, которое они не смогли провести вместе. Он ощущал, что с ним затмевалась глубокая печаль и скорбь. Но внутри него, через всю боль и тяжесть, горела непогасимая любовь. — Надеюсь, тебе там хорошо... — последнее, что сказал Геннадий Ильич, сидя перед серой могильной плитой. Все остались, никто никуда не ушёл. Самой белой кудрявой орлицей, Любовь воплоти, пролетала и, что ж, Она пела про утро и птиц. И про вечное, вечно опаздывающий дождь.