глава вторая и последняя.

Ночь, выжженная морозом до состояния хрупкой, ледяной вуали, где тени, казалось, дрожали в немой агонии, над городом повисла и словно застыла. Воздух иглами мороза впивался в кожу на щеках, обжигая февральской стужей. Невские воды под ледяным панцирем лежали безмолвно — преступление, совершённое временем. Фонари, мерцающие сквозь снежную пелену, не давали света, лишь изображали его, подобно актёру на сцене, изображающему жизнь, не ведающему, что такое дышать. Город — забытый экспонат в музее забвения, облаченный в инеистую мантию: фасады, некогда гордые, теперь казались обветшавшими склепами, колонны их — рёбра вымершего левиафана, чья плоть давно истлела под тяжестью собственной былой славы. Снег падал хлопьями медленным, почти ритуальным ритмом. На улице ныне слышалось лишь поскрипывание сапог по наледи. Ветер, проникая в щели старинных особняков, выл от избытка невысказанного, обращался голосом города, который слишком много видел и слишком мало забыл. Он носил в себе отзвуки прощаний, произнесённых на набережных под чугунными решётками, шёпот обманутых надежд, утонувших в каналах вместе с обручальными кольцами и письмами, написанными дрожащей рукой. Небо, плотное, терпело ночь, не обещая рассвета, как палач своё ремесло: без злобы, без милосердия. И в этой мёртвой тишине, где даже часы замедляли свой ход из страха нарушить покой умершего дня, каждый шаг по снегу казался дерзким вторжением живого в царство того, что предпочло бы остаться неразрытым, непотревоженным, невыговоренным. Зима не просто царила — судила. И приговор её был не смертью, а ожиданием, которое было дольше самой вечности. Она не видела ничего, не смотрела никуда, шла, будто всё вокруг — полупрозрачная декорация, вырезанная изо льда и снега. Пальто висело на ней тяжёлым, единственным ярким в бездушной ночи знаменем, подол путал ноги, ботинки грязли в сугробах, проскальзывали. Платок с орнаментом, напоминавшим схемы древних заклинаний, плотно обвивал шею и голову, но не грел. Перчатки и те выглядели, словно надеты были на руки статуи, а не живой женщины. Мыслей не было — а если и были, то не касались сознания. Внутри не было спокойно, не было пусто, в ней царило состояние близкое к анабиозу души. Она не замечала снега под ногами, как он хрустел под каждым шагом. Взгляд стремился вперёд, но не видел. На пустынной трамвайной остановке, где даже афиши потемнели от сырости и забвения, Ангелина задержалась. Глаза уколол жёлтый свет — две фары, мерцающие тускло за стеной падающих хлопьев, как догорающие угли в остывающем костре. Будто выдавленный усилием старого механизма из мрака со скрежетом рельс из-за поворота выехал трамвай. Вагончик с облупившейся краской, обнаживший металлический каркас — едва ли можно было различить красный и белый цвета, некогда украшавшие обшивку, — качался из стороны в сторону, кряхтел, гудел, трещал, искрил пантографом, словно из последних сил добирался именно к ней. Шестерёнки давно заросли ржавчиной, однако по чьей-то непостижимой воле вновь пришли в движение. В мерцании трамвая чувствовалось и тепло, и настойчивость, с какой призраки напоминали о своём существовании. Окна запотевшие, но внутри не было ни единой души. Запотели от дыхания невидимых пассажиров, чьи лица не отражались в стекле. Ангелина нахмурилась, губы приоткрылись, выпуская из лёгких небольшое облако пара. Взглянула на часы, приподняв запястье, — 02:17. Вагончик приближался с глухими стонами, будто колёса сквозь рельсы, проложенные по пеплу утонувших эпох, ощутили на себе бремя чужого пути. Они стучали, нарушая хрупкое равновесие между реальностью и бредом, в который погружался город. Не было номера маршрута, виделся только силуэт вагоновожатого — облик без чёрт, возраста, пола, лишь тень, облачённая в форму, какую не носили уже полвека. Галлюцинация, рождённая морозом и бессонницей. Вопреки логике и расписанию трамвай остановился, двери открылись с грохотом и режущим скрипом. Вагон осел, точно выдохнул с облегчением. Внутри ни единого звука, ни движения, только ряды пустых сидений, покрытых тонким слоем инея. Ангелина не шевельнулась, рассматривая огни внутри вагона, жёлтые поручни и красные сидушки. Но трамвай ждал, и в этом ожидание чудилась не случайность, не стечение всех событий, а нечто куда более древнее, магическое, вплетённое в самую структуру ночи, когда трамваи время от времени ходят не по расписанию, а по нитям утраченных судеб. Тело её, вмиг лишившееся воли, шагнуло внутрь, двери сомкнулись, как сонные глаза богов, и трамвай тронулся с места, город поплыл мимо. Вагон увозил её туда, где каждый путь вёл к тому, от чего она бежала. Ангелина опустилась на холодное сидение и посмотрела в окно — в нём отражение было не её. Или, может, именно её — той, что осталась три года назад в такую же ночь, с таким же платком и такими же пустыми глазами? Снег за окном замер, повис в воздухе, улицы, фонари, здания исчезали, медленно, неотвратимо, на смену им пришла густая пелена, растворившая любые ориентиры. Осталась железная петля, вращающаяся в пустоте. Реальность затерялась где-то, сбилась с пути и более не пыталась вернуться. Ангелина уткнулась взглядом в ладони в чёрных перчатках, будто пыталась прочесть в складках кожи помощь, сигнал — хотя бы что-то, но находила лишь звенящую тишину. Скрипнуло сидение справа, на периферии зрения опустилась тень, знакомая до боли в дёснах, она прикрыла глаза, поджимая нижнюю губу и тихо сглотнула. В этой ночи не существовало ни случайностей, ни внезапностей. — Так вот что… цикл запущен, значит, — предположил Максим, усмехаясь, и голос его пусть и звучал ровно, но был пропитан иронией, какая некогда заставляла её или смеяться, или в ярости, от бессилия, разбивать посуду. Ангелина подняла на него глаза не потому, что хотела, а потому, что тело её и без того уже предало в момент, когда он садился, — плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки, дыхание замерло на полувыдохе. Она приподняла бровь с выражением, будто только что заметила пятно на новой блузке, а не человека, чьё имя вычеркнула из своей жизни — как оказалось, неудачно. — Конечно, это ты, — почти шёпотом устало произнесла Ангелина. — Что за привычка — выскакивать, как чёрт из табакерки? Это не красит твоё появление, по секрету говорю. Если хочешь произвести на меня впечатление, надо думать лучше. А пока… не удивил. — Да… я вижу, — он улыбнулся хитро одним уголком губ и упёрся локтями в колени, теперь наблюдая за ней снизу вверх. — Изображаешь гордую Мадонну? Сегодня, если честно, так себе получается. Платочек не в стиле да младенца не хватает. — У меня хотя бы платочек есть, — огрызнулась она, наконец позволяя губам изогнуться в подобии усмешки. — А в тебе-то ничего святого нет. Максим беззвучно посмеялся и откинулся назад, касаясь затылком ледяного стекла, посмотрел на неё с какой-то хищной нежностью в глазах, что всегда её путала и смущала — не то вызов под маской теплоты, не то смирение и покорность. — Ты вообще понимаешь, что мы здесь делаем? — смягчив тон, спросил он тихим голосом. — Сидим в старом вагоне, везёт он нас куда-то… Чего думаешь, ведьма? — Ничего мы не делаем, — отрезала она. — Просто оказались здесь. Как и в прошлый раз. Ты думаешь, я проснулась утром от страшного желания увидеть твою рожу на рассвете дьявольского часа? — Да-да, ты тут только потому, что хотела узнать, не сдох ли я в канаве от горя, — столько неприкрытой дерзости, что Ангелина едва удержалась, чтобы не отвести взгляд. — Если бы ты сдох, я бы даже не узнала, — сказала она, поправляя платок на шее. — А если б и сказали, пришла бы на похороны только ради угощения. Заняться мне нечем, кроме как кататься с тобой между мирами. — Ну… раз заняться нечем, может, повторим последнюю ночь? — Максим открыто издевался над ней, наглая улыбка не сходила с его лица. — Не было той ночи, — Ангелина вздохнула, ответила тихо, чувствовала, как ком подкатил к горлу, но глаза не опустила. — Мы договорились. — «Договорились», — передразнил он, кривясь лицом. — Договорились ни о чём. Ты сказала «одну ночь переживу», я сказал «забуду». Но, кажись, ни один из нас не умеет ни переживать, ни забывать, — Максим многозначительно обвёл взглядом вагон и уже без улыбки посмотрел ей в глаза. Гул трамвая, их голоса — колкие, насмешливые, полные лжи и правды в равных долях — плели между ними паутину, из которой оба не хотели выбираться, хотя и лицедействовали, что пытались. Трамвай плавно накренился на повороте, не нарушая равновесие между прошлым и настоящим. Над головами с тусклой неохотой загорелась надпись, будто эпитафия, вырезанная светом на фоне вечной тьмы: «Следующая остановка: улица Возрождения». С паузой, позволяя пассажирам собраться с мыслями или, напротив, окончательно их потерять, прозвучал голос диктора — хриплый, словно его извлекли из архивной пленки 1970-х — повторил название остановки с неизбывным сарказмом, будто за ним пряталось не обновление, а бесконечное повторение одной и той же боли, переодетой в новое тряпьё. Ангелина, до этого смотревшая в глаза Максима, услышала скрип. Повернулась и увидела, как на влаге медленно проступали слова, точно кто-то невидимый выводил буквы пальцем: «Ты помнишь, как мы спорили здесь про дождь?» Она помнила. Это был июнь, жаркий и влажный, с небом, нависшим над городом, как грязное одеяло. Они шли, не спеша, как будто впереди у них была вся жизнь — в сущности, так и было. Максим нёс какую-то околофилософскую чушь о том, что дождь — не погода, а очищение, что под ним все равны, и что настоящие люди не прячутся, а принимают его как благословение. Она, раздражённая его вечной романтической аффектацией, парировала, что дождь — просто вода, которая портит причёску, насквозь мочит обувь и вызывает пневмонию у стариков и идиотов. Он засмеялся, сказал, что она боится мокнуть, потому что боится терять контроль, а она, что он путает бессмысленную саморазрушительность с героизмом. Слово за слово, и он, молча схватив зонт — чёрный, с деревянной ручкой, какой она сама купила с полчаса назад, потому что он «смотрелся строго и не кричал» — развернулся и ушёл, оставив её под хлещущими струями, будто хотел доказать ей, что мир не обязан быть удобным. Она стояла под ливнем, как вкопанная, не потому, что не могла убежать, а потому, что боялась — если вернётся первой, он решит, что победил. Ангелина стояла, пока дождь не промочил её до костей, а потом, дрожа, села на трамвай и каталась по маршруту до полуночи, пока пальцы не онемели, а в горле не пересохло от слёз, которых она не позволила себе выплакать. И теперь, в этом странном не-трамвае, где время не-линия, её взгляд упал на край сиденья. Под обивкой, будто специально оставленная для этого момента, лежала кучка смятых билетиков, пропитанных влагой, пожелтевших, почти рассыпающихся в пальцах. Она вытащила их, не скрывая удивления, и протянула Максиму, как улику. Он взял билетики, перебрал их пальцами, будто взвешивая воспоминания, и наконец заговорил, не глядя на неё: — Я вернулся через двадцать минут. Может, меньше. Просто… психанул, прошёл квартал, вспомнил, какая ты упрямая, и понял, что ты ни за что не пойдёшь домой, пока не убедишься, что я сожалею. А я уже сожалел. Только гордость не позволяла прибежать с извинениями, как какой-нибудь школьник с глупой улыбкой. — А я-то думала, тебе похер, — сказала она, глядя в пол. — Пришла домой мокрая, зуб на зуб не попадает, а ты сидишь, пьёшь чай и листаешь что-то в телефоне, будто ничего не случилось. Будто я даже не выходила. — Потому что боялся показать, что мне не похер, — признался Максим, и в его голосе, наконец, не было ни иронии, ни колкости, только усталая честность, ободранная до костей. — Я три часа тебя искал. Даже доехал до Спаса на Крови — думал, вдруг решила помолиться о моём исчезновении. А потом вернулся домой и сделал вид, что всё в порядке, потому что боялся, что если покажу, как переживал, ты скажешь, что это слабость. — Слабость? — Ангелина усмехнулась по-доброму. — У тебя-то? Да ты даже в простуде не признаёшься, пока не начнёшь чихать кровью. Помнишь, как у тебя был бронхит, а ты говорил, что это «лёгкая аллергия» на моё настроение? — Зато ты тогда решила, что я умираю, — парировал он, — и носила мне супы с такой миной, будто жертвуешь собой ради святого дела. — А ты их ел! — воскликнула она. — И не просто ел, а делал вид, что это кулинарный шедевр! — Потому что их варила ты, — сказал он тише. — А ты готовишь так, будто пытаешься вложить в это кусок души, которую боишься показать иначе. Ангелина замолчала, сжав губы. Словно желая отвлечься, спросила: — И что ты делал, когда не нашёл меня? — Вернулся домой, включил телевизор на полную громкость, чтобы не слышать дождь. И напился. Потом до ночи сидел у окна и смотрел, не появится ли твоя тень на перекрёстке. — Я каталась, — сказала она. — По этому маршруту, — она кивнула на билеты в его кулаке. — Почти до полуночи. Всё думала: если он позвонит, сразу сяду на такси и поеду домой. Но ты не звонил. — А я думал, ты уехала к матери, — признался он. — Или к тому идиоту из Минкульта, который всё время смотрел на тебя, как на недоеденный кусок торта. — Бога ради! — возмутилась она, тут же жмурясь в отвращении. — От него же всегда пахло гуталином! — Зато он бы не уходил с твоим зонтом под дождём, — съязвил Максим, но тут же добавил: — Хотя, блять, идиотом тогда был только я. Потому что думал, что ты пойдёшь за мной. А ты, конечно, осталась. Потому что ты — это ты. И ты не идёшь за людьми. Ты ждёшь, пока они вернутся. — А ты не вернулся, — сказала она, и в этом не было упрёка — только констатация. — По крайней мере, не когда было нужно. — Но я кое-что сделал, — сказал он, и в его голосе вдруг промелькнула решительность, которая всегда её сводила с ума. — Ты тогда неделю чихала. И я подмешивал тебе в чай противовирусный порошок с лимонным вкусом, какой ты ненавидишь. Надеялся, не заметишь. — Заметила, — ответила она тихо. — Просто решила, ты отравить захотел. Но пила. Потому что… потому что это был твой чай. С твоей глупой заботой. Они замолчали. Трамвай остановился, но двери не открылись, потому что ни один из них не собирался выходить. Не здесь. Не сейчас. — Значит, цикл, — произнесла она спустя недолгую паузу. — И мы опять здесь. — Не цикл, — возразил он. — Не называй это так. Просто… ещё одна попытка. — А если и эта провалится? — Тогда будем кататься в этом трамвае до скончания времён, — сказал он, и в его усмешке снова зазвучала дерзость. — Теперь я точно уверен, что не выпущу тебя из-под зонта, пока не смогу убедиться, что ты в безопасности. — Даже если это уже не имеет смысла? — Особенно, если не имеет. Она посмотрела на него, он на неё. И в этой тишине, среди ледяного мрака и мерцающих огней, между ними вновь пролегла линия выбора. Трамвай не ехал — глиссировал с изощрённой медленностью, с какой тлен проникал в плоть мощей. По краям окон, где прежде отражались лишь их лица, теперь тонкой, каллиграфической линией проступили морозные узоры — вытканные льдом глифы забытого языка, в котором каждый виток значил утрату, а каждый узел — недосказанность. Свет в вагоне, и без того болезненно-жёлтый, погас с придыханием, будто сама реальность на миг затаила дыхание, — и когда он вернулся, уже не все лампы загорелись: в хвосте вагона остались лишь тусклые, мерцающие точки, словно остатки сознания в черепе умирающего. Тьма оседала как пепел после пожара. Голос диктора прозвучал, как и в прошлый раз, преодолевая сопротивление времени: «Следующая остановка — Баррикадная улица». «Баррикадная» прозвучало без ударения, будто скользнуло мимо смысла, но сидевшие напротив друг друга, почувствовали его вес: здесь когда-то ставили заграждения из обид, недоговорённостей, молчаливых ультиматумов. Максим, будто по наитию, опустил руку под сиденье и вытащил оттуда смятую пачку сигарет — те самые «Кенты» в серебристо-белой упаковке, которые он сам себе клял бросить после их расставания. Но так и не случилось. Пачка была влажной, а внутри, среди оставшихся сигарет, выделялась одна: на фильтре, чётко, как печать, красовался след от помады. Алый оттенок, почти багровый, будто кровь, высохшая на пергаменте. — Ни хрена себе, — протянул он, поднимая сигарету к свету, будто рассматривал реликвию. — Ангел, ты же бросила курить в тот же день, когда сказала, что я — «хронический токсин для твоей психики». А тут, выходит, успела отравиться ещё разок? Она чуть помедлила, глядя на сигарету, как на призрак собственного малодушия, и наконец ответила, не скрывая лёгкой хрипотцы: — Бросила, но не сразу. Через неделю после того, как ушла, я приходила к подъезду. Стояла на углу, как последняя дура, с пачкой этих «Кентов», смотрела в окна. У тебя свет горел. Ты читал. Или смотрел телевизор. Или, может, целовал кого-то. А я стояла, курила, считала, сколько ещё сигарет осталось, пока не решусь подняться. Так и не решилась. Наверное, боялась, что ты скажешь: «А, это ты? Прости, не заметил, что ты уходила». Он молчал дольше обычного. Не глядя на неё, сказал вполголоса: — Я видел тебя. — Врёшь, — сказала она неуверенно, голос дрогнул. Не хотела, чтобы это было правдой. Не хотела знать, что он уже тогда не ждал её возвращения. Не скучал, не мучился, как она. — Нет. Видел. Стоял за шторой и смотрел, как ты куришь, ёрзаешь на месте, как кидаешь окурки под колёса. Я думал — сейчас поднимется. Сейчас скажет хоть слово. Но ты не шла. А я не знал: это приход с повинной? Или проверка — жив ли ещё этот мудак? — Ты мог спуститься, — бросила она, и в голосе уже слышалась злоба, прикрытая льдом. — Мог бы просто выйти и сказать: «Пошли домой?» Но нет. Ты стоял как истукан за занавеской, будто боялся, что пришла я с ножом. — Да хер бы с ножом, — ответил он, и в его глазах мелькнуло то, чего она не видела годами — страх, настоящий, затаённый. — Я боялся, ты скажешь, что не хочешь возвращаться или того хуже — хочешь уехать из города и пришла за тем, что осталось. А я знал, если ты уйдёшь второй раз, я… не выживу. — Но если ты знал, что я приходила, — осторожно начала Ангелина, опуская взгляд на свои перчатки, — почему молчал? — Потому что надеялся, что ты поднимешься сама. А когда уже собрался спуститься… ты исчезла. Будто тебя и не было. Только окурки под колёсами да шарф твой на скамейке. Я только так убедился, что не выжил ещё из ума. — Я ушла, потому что… если ты не выходишь ко мне, значит, ты не хочешь, чтобы я была рядом, так? — она нахмурилась и закусила краешек нижней губы, посмотрела на него с лёгким прищуром. — Даже если я стою в двух шагах от твоего подъезда. — Я думал, ты ушла, потому что передумала, — парировал он. — Потому что решила, что я не стою пагубной привычки. — Стоил, — призналась она шёпотом. — Но кто я такая, чтобы перечить собственной гордости, да? — Ангелина тепло улыбнулась, издав короткий смешок. — А я кто такой, чтобы идти наперекор собственной трусости? — добавил он. Трамвай остановился на Баррикадной. Ни один из них не шевельнулся. Свет в вагоне снова мигнул — на передней площадке погасла одна лампа над их сиденьями, и на мгновение их лица погрузились во мрак. Трамвай вкатился в третий круг, пространство стало плотнее, тяжелее, словно воздух внутри насытился сутью недосказанности — невидимой тканью, из которой сотканы ночные кошмары тех, кто не прощал себе малодушия. Стёкла, уже испещрённые криптическими узорами инея, теперь отражали эманации душ, искажённые годами молчания. В углу вагона, где прежде мерцала на грани гибели лампа, теперь висела лишь тусклая искра, похожая на угасающую звезду. Ангелина, привыкшая замечать всё — даже то, что не хочет видеть, — застыла, скользя взглядом по салону. Её взгляд, блуждавший по швам обивки, зацепился за нечто красное, едва приметное под сидением Максима: тонкая полоска кожи, почти того же оттенка, что и её пальто, но потемневшая от времени и прикосновений. Она нахмурилась и, не говоря ни слова, наклонилась вперёд. Максим, уловив её движение, расставил колени с театральной небрежностью. — Ну-ну, Ангел, так сразу к действиям? Хочешь проверить, не спрятал ли я там пачку? — низким голосом с лёгкой хрипотцой проговорил он, обнажая ряд зубов. — Заткнись, Левин, — бросила она, не отвлекаясь, и, не церемонясь, раздвинула его ноги, как будто он был не человеком, а мебелью, мешающей добраться до истины. — Мне не нужна твоя пачка. Мне нужна моя закладка. — Твоя… кто? — от игривости к замешательству проделан совсем небольшой путь. Она вытащила осторожно, почти благоговейно тонкую кожаную полоску с вытесненной виньеткой: виноградная лоза, обвивающая перо. Подарок, сделанный в тот редкий вечер, когда между ними ещё не было баррикад, только тёплый чай, дождь за окном и сборник Цветаевой, который она вручила ему со словами: «Если когда-нибудь захочешь понять, что я чувствую, — читай это». Голос диктора, искажённый помехами, прогремел над их головами: «Следующая остановка: Проспект Просвещения. Пересадка на линию молчания». Теперь закладка лежала у неё на ладони, и она смотрела на Максима с непониманием и немым вопросом, который он, конечно, попытался замять шуткой: — А, это? А я думал, ты решила тоску развеять… Повеселиться немн… — Ты её выбросил, — перебила она, и в голосе зазвучала уверенность, боль и горечь. Ангелина не спрашивала — знала. — Но она здесь. Значит, ты не просто выбросил. Ты сделал что-то хуже. Над его головой, прямо на стекле, проявились нацарапанные слова: «Читал, но не понял? Или не захотел?» — Ладно, — вздохнул Максим, почесав затылок. — Сознаюсь. Я пытался. Честно. Два вечера сидел с этой твоей Цветаевой. Но, твою-то мать, Ангелин, я же не лирик. Стихи — это когда женщины плачут, а мужчины делают вид, что понимают. Так что я просто… промямлил пару строчек вслух, помял страницы, поперекладывал твою закладку, чтобы ты думала: он читает! А на самом деле я, блять, понять не мог, зачем кому-то писать двадцать строк о том, что душа не замучена грушами. — «Не задушена вашими тушами», — поправила она механически. — Да, ты не читал. — А потом, — продолжил он, игнорируя её поправку, — спустя месяца три, когда ты уже перестала спрашивать, «как тебе моя книга», я отдал её Саньку. Он тогда вдруг решил, что хочет «прокачать внутреннего интеллектуала». Даже строчки из неё начал вставлять в разговоры. Ужасно было слушать. — Саньку? — переспросила она, и в её голосе прозвучало не только изумление, но и что-то вроде болезненного смеха. — Ты отдал мою книгу Саньку? Тому, кто путает Пушкина с Лермонтовым и думает, что «Марк Твен» — это сериал про Лору Палмер? — Он хотя бы попытался, — огрызнулся Максим. — А я нет. И знаешь почему? Потому что каждая строчка мне поперёк горла. А то я не понял, единственное, что ты хотела до меня донести: «Смотри, как ты недостоин меня, сволочь», — он сплюнул в сторону, словно пытался избавиться от вдруг накатившего на него отвращения к самому себе. Ангелина замолчала, сжав закладку в кулаке, и наконец сказала тихо: — Я перед тем, как подарить тебе книгу, вырвала несколько страниц. Не все. Только те… где она пишет о предательстве. — Ангел, ну, не мог я подойти к тебе и сказать, что нихуя не понял. Лучше так, чем признаться, что я даже этого для тебя не сделал, — Максим будто и не слышал её. Или не хотел слышать, потому пропустил мимо последние её слова. — Так что, получается, мы оба обманули друг друга с самыми благими намерениями. — Ты идиот, — Ангелина тихо втянула носом воздух, сунула закладку в карман пальто и, сложив руки на груди, отвернулась к окну. — Трудно, наверное, смириться, что ты с этим идиотом в одной лодке? — усмехнулся Максим и потёр сухой ладонью лоб. За окном мелькнула остановка, Ангелина напряглась и свела брови, губы едва заметно приоткрылись. Трамвай проехал мимо, и тому существовало единственно верное оправдание. Она медленно повернула голову и посмотрела Максиму в глаза, чуть улыбнулась горько и произнесла: — Не знаю, где ты спиздел… — она посмотрела на его руки, которые тут же сжались в кулаки до белых костяшек, — но ты это зря. Цикл… прости, «попытка» твоя всё равно выбьет из тебя правду, — Ангелина снова всмотрелась в его лицо: заходили желваки, зрачки метались из стороны в сторону. Она прикрыла глаза и чуть покачала головой. Трамвай миновал точку бифуркации, будто колеса его прокатились по разлому, где одна материя граничила с другой, куда менее благосклонной к человеческой слабости, а пространство внутри подверглось спонтанной контракции. Воздух стал вязким, насыщенным разладом, тревогой, выхлопами душ, застрявших между мирами. Стёкла, покрытые уже кристаллической решёткой, отражали их парамнезии — воспоминания, искажённые до неузнаваемости, будто их пропустили сквозь призму Альцгеймера. В углу вагона, где прежде мерцала лампа, теперь висела только тень. Ангелина, ощущая, как холод проникает под платок, потянула его выше, закрывая нижнюю часть лица. И в этот миг её обоняние, обострённое годами, уловило знакомый, почти родной аромат: «Столичная», с примесью мёда и лёгкой горечи перегара. Из-под её ног, будто вытолкнутая самой памятью, выкатилась стеклянная рюмка. — Здрас-те, — протянул Максим, подобрал рюмку небрежно двумя пальцами и показал — как химик редкий образец платиновой черни — Ангелине. — Твой трофей? — Твоя вина, — лишь на секунду глянула, ответила без дрожи, без сожаления в голосе. — Не переводи стрелки, Изосимова. Говори давай, — на лице Максима чувственно отобразилось усталое раздражение. Он скривился и поставил рюмку на сидушку рядом, откинулся назад и, обратив внимающий взор на Ангелину, сложил руки в замок перед собой. Информационная строка загорелась ярко в полумраке вагона: «Следующая остановка: Поклонная Гора». — Перед тем… — Ангелина медлила, стараясь собрать мысли воедино, отыскать в себе отчего-то вдруг испарившуюся решительность и побороть внутренний страх оказаться непонятой теперь, когда, казалось бы, сама квинтэссенция курсирующего железного призрака не терпела и тени всякой хулы, — как я ушла, я собиралась закодировать тебя. Так, чтобы ты не понял. — Закодировать? — переспросил он, вероятно, не веря — в корне не желая? — в услышанное. — Т… Ка… Гипнозом и заговорами? — Нет, — Ангелина осмелилась посмотреть ему в глаза и вдохнула полной грудью. — Несколько дней я думала, как это сделать. Искала клиники, читала отзывы, консультировалась со специалистом. Я думала, если ты не можешь остановиться сам, то помогу я. — Вон как… — она была уверена, что её тайна приведёт его в неконтролируемое бешенство, но Максим выглядел спокойным, и только взметнувшиеся брови выдавали некоторое смятение, удивление… принятие? — А что помешало? — Вдова и твоё безразличие ко мне, — будто констатировала бесспорную истину. — Просто не успела. Может, если бы она не пришла ко мне тогда, я бы избавила нашу жизнь от бутылок, которые ты вечно оставлял на каждом шагу. — Я оставлял их, чтобы ты не забыла, где меня искать, — Максим сверлил взглядом рюмку. — А ты чё, коллекционируешь мои косяки? Может, у тебя там целый паноптикум моих падений? С подписями? — Нет, — резко бросила она, закатывая глаза. — У меня там только твоя фотография. С яркой такой подписью: «Не трогать — кусается, пиздит и дарит пустые пузыри вместо цветов». Он усмехнулся, но в усмешке не было лёгкости — только привычная, почти профессиональная издёвка: — Ты и правда думала, что укол сделает из меня принца? — Я думала, что укол сделает из тебя человека, — с ледяной ясностью ответила она. — Просто не понимала, почему тебе так нравится гробить печень. — Потому что когда я был пьян, ты не смотрела на меня, как на хуевый проект, который нужно срочно доработать, — в его словах вдруг прозвучала почти детская обида. — Ты просто убирала бутылки. Молча. И уходила. Поэтому… иногда специально напивался. Даже если не хотел. — Ты манипулятор, — Ангелина глянула с прищуром, цокнула языком. — И мудак. — Повторяешься, Ангел, — Максим шмыгнул носом и улыбнулся. — Признайся: ты бы закодировала меня не ради моего здоровья. Ты бы закодировала меня, чтобы держать под контролем. Боялась, что сбегу от тебя? — Лучше бы сбежал, чем притворялся пьяным, — сказала она. — По крайней мере, был бы честен в своём предательстве. — А ты была бы честна в своём благородстве? — спросил он, наклоняясь ближе. Они замолчали. Рюмка покрылась слоем льда и треснула сама по себе, как будто стекло не вынесло напряжения их слов. — Ты бы закодировала меня, если бы не ушла? — спросил он вдруг, почти шёпотом — едва слышно. — Да, — сказала она. — А ты бы позволил? — Нет, — ответил он. — Зато честно. Она фыркнула, но всё же чуть улыбнулась. Трамвай вкатился в очередной сегмент петли и обрушил на пассажиров такой холод, что даже иней на стёклах захрустел. В воздухе повисло вязкое марево, изо рта тут же повалил пар, густой и белый. Ангелина, ощущая, как мороз вползает под воротник, плотнее запахнула пальто, будто пыталась спрятаться не от холода, а от того, что вот-вот произойдёт. Голос диктора, прозвучавший из невидимого рупора, был уже не хриплым, а почти механическим: «Следующая остановка — Проспект Непокорённых». Оба, в сущности, таковыми были — свободные от власти, от судьбы, но не друг от друга. Максим, до этого сидевший напряжённо и неподвижно, пошевелился — в кармане за поясницей что-то звякнуло, будто стукнулись дробленые кости. Он нахмурился, полез назад и выудил небольшой прозрачный флакон с белой крышкой. На этикетке, потрёпанной временем, всё ещё можно было разобрать: Зопиклон. Максим вздохнул обречённо и отвернулся к окну, несколько секунд смотрел на собственное, едва ли видное за инеем и пустотой отражение. Потёр подбородок, покрутил флакон в пальцах, снова посмотрел на него и выдохнул, привычным жестом подкинул в воздух и поймал. — Откуда у тебя это? — Ангелина повернулась к нему всем телом. С живым вниманием она следила за флаконом — узнала по форме, по звуку. Сентябрь 2022-го — единственный месяц в её жизни, о событиях которого она помнила мало. Зопиклоном Ангелина довела себя до состояния неопознанного существа, балансирующего на грани рассудка. Кожа её утратила румянец и всё то, что отличало живое от неживого, в глазах, лишь тускло отражавших фотоны света, застыла отрешённость. Она ходила по квартире со свойственной медлительностью сомнамбулам, бесшумными шагами, с опущенными от отказа тела участвовать в театральной повседневности плечами, с редким дыханием, будто организм отказывался от кислорода. Ангелина заговаривала нечасто, а, когда это происходило, голос звучал приглушённо, с хрипотцой, какая возникала от долгого молчания. Под глазами пролегли синяки, кожа стала почти прозрачной — кровь, измученная постоянным химическим воздействием, перестала питать капилляры. Волосы, некогда густые и блестящие, стали сухими, ломкими, путались и выпадали, на отросших корнях проявились блики седины. Изредка проскальзывали признаки того, что внутри неё ещё теплилась частичка живого, борющегося с химической морокой, — дрожащая рука от тяжести чашки, слишком резкий взгляд в зеркало, словно в попытке поймать там чужое лицо. — Ты тогда жила овощем, — Максим повернулся к ней, и теперь они сидели лицом к лицу. — Меня не слушала, глотала эту хуйню пачками. Решил: уйду, в пизду тебя, хочешь сдохнуть — да и пожалуйста, я в этом участвовать не буду. Но не смог, что-то не давало. Как будто… кто-то накинул гарроту, и чем я дальше рвался от тебя, тем сильнее… — Не «кто-то», — перебила она и облизнула сухие губы. — Я. — Не понял, — рот чуть приоткрылся в неразумении, брови нахмурились, Максим выпрямился и, сжав в руке флакон, упёрся кулаком в колено. — Ты чё, ритуалила на меня, ведьма? — Хватит называть меня так, — Ангелина разозлилась, хотя и поймала себя на мысли, что сейчас не ей пристало гневаться. — В этом ты точно, блять, не ангел. На крови? — Да прошу тебя, на какой крови? — Ангелина вскинула глаза пренебреженно, но заломила замерзающие пальцы, выдавая неспокойность и опасение. — Волосы да воды невские. — То есть, всё-таки хотела из меня марионетку слепить? — он засмеялся — странно, почти истерически — и тут же успокоился. — Не получилось, не положил в итоге к твоим ногам поля эдельвейсов? Прости уж, такая вот я паскуда, — Максим развёл руками, иронично вздохнул с сожалением. — А ты, хочешь сказать, сам не занимался тем же? — Ангелина неопределённо мотнула головой куда-то в сторону. — Заставлял торговать меня панацеей и не останавливался, даже когда я умоляла. Так что не смей винить меня, фарисей херов. — Я хоть не тихушник, — пробормотал он под нос. — Да что ты? А таблеточки просто так здесь? — Ангелина кивнула с сардонической ухмылкой. — Сам-то чего натворил? — Ничего постыдного и гнусного. Смыл твой зопиклон в унитаз, а вместо него насыпал аскорбинку. Я вообще думал, сразу заметишь. А ты пила и… возвращалась ко мне. Просто не знал, чё мне делать. Уйти не мог, смотреть, как ты медленно подыхаешь, тоже. У тебя тогда даже словарный запас сузился до «да», «нет» и «отвали». Ни одной эмоции — всё тебе плохо спится. — Ты сам это и устроил, — с язвительным удовольствием отвечала Ангелина. — Не замечал, не слушал, не спрашивал. А потом удивлялся, что я сплю по шестнадцать часов в сутки? — Я паниковал. Не хотел в один прекрасный день найти твой труп с пеной у рта. Поэтому подменил таблетки и ждал. Что, теперь скандал закатишь? Ну, начинай. Ангелина помолчала с минуту, глубоко задумавшись и, не глядя на него, выпалила: — Закатила бы, — их взгляды пересеклись, — тогда. Сейчас я говорю: спасибо. Ты, может, и не знал, что делаешь, но… но ты вернул мне меня. Тогда бы я не поняла этого. И хорошо, я не узнала об этом раньше. — Ты представляешь, что бы со мной было, если бы ты померла от передоза? — ему, должно быть, странно и неестественно было слышать благодарность от неё, потому не смог выдавить из себя крохотное «пожалуйста». — В петлю полез бы, потому что не простил бы себе. Трамвай резко затормозил и остановился на Проспекте Непокорённых, и Ангелина пошатнулась, ударяясь плечом о спинку сидения. Она зашипела, потирая ушибленное место и под аккомпанемент «Ну, осторожнее, Ангел», села прямо. Двери для пассажиров не открылись, вагон снова тронулся, набирая скорость. Трамвай, словно ощутив приближение катастрофы, рванул вперёд с такой силой, что обивка сидений застонала под напряжением, а воздух внутри сжался, будто его пропустили через узкое горлышко реторты. Почти все лампочки погасли одновременно, оставив лишь тусклый полумрак, в котором лица их различались не столько чертами, сколько контурами — как силуэты на старинной литографии, выцветшей от времени. Мороз, до этого лишь щипавший кожу, теперь вонзался иглами, будто каждая молекула холода обрела форму и злобную волю. Пальцы Ангелины, ещё недавно скрытые под чёрными перчатками, покраснели, задрожали. Она потянулась за перчатками, но Максим, не говоря ни слова, наклонился вперёд, протянул руки и сказал тихо, но твёрдо: — Давай сюда. Она колебалась лишь мгновение, затем подчинилась. Его ладони оказались тёплыми, почти горячими, будто внутри него всё ещё горел тот огонь, который она когда-то принимала за любовь, а теперь не знала, как назвать. Он сжал её пальцы привычно, почти автоматически, будто за три года ничего не изменилось. Она посмотрела на него с той редкой, забытой нежностью, которую не показывала даже себе. В это же время голос диктора, раздавшийся из глубины вагона, прозвучал: «Следующая остановка — Придорожная аллея, где все притворяются непорочными». Фраза повисла в воздухе, как предупреждение, но ни один из них не успел её осмыслить — к их ногам, будто из ниоткуда, шлёпнулась высушенная белая лилия на коротком стебле, хрупкая. И тут же, за спиной Максима, на стекле, покрытом инеем, чья-то невидимая рука вывела чёткими буквами: «Один грех на двоих». Долгая пауза — только их дыхание, сбившееся в такт, грохот вагона и треск холода на стекле. Пальцы Ангелины почти согрелись, и она медленно вывернула ладонь, переплела свои пальцы с его, провела подушечкой большого пальца по тыльной стороне его руки. — Ты помнишь, — начала она шёпотом, — день нашей последней годовщины? Три года ровно. Максим мгновенно напрягся. Его плечи окаменели, взгляд стал острым, как у зверя, почуявшего ловушку. — Помню, — сказал он. — Что с ним? — Ты не вернулся, — продолжила она. — Всю ночь тебя не было. Утром ввалился, весь какой-то потрёпанный, как будто дрался всю ночь, и сказал, что напился и остался у Санька. — Ну и что? — спросил он, но уже без прежней лёгкости. — Я тогда так разозлилась, время восемь — тебя нет, ты не берёшь трубки, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — захотела сделать хоть что-то гадкое. Чтобы ты почувствовал, каково это — быть оставленным в день, который должен значить что-то. — И? — Максим прищурился. — Позвонила тому уроду из Минкульта. Пошла с ним в «Перкорсо». Он подарил мне букет белых лилий. Просидели пару часов. Он предлагал поехать к нему. Я даже подумала, а почему бы и нет? Но в последний момент отказалась и поехала домой. Надеялась, что ты вернулся. Она ожидала взрыва. Ожидала, что он вскочит, начнёт орать, назовёт её шлюхой, предательницей, хотя бы бросит что-нибудь в стену. Но он лишь сидел, глядя на неё с выражением, которое она не могла прочесть. — Ты спокоен, как будто я сказала, что варила борщ, — вслух задумалась она, и в голосе её прозвучало искреннее недоумение. — Почему? Но Максим молчал, как бы пристально Ангелина не смотрела в его глаза. Мельком она снова глянула на фразу на стекле, в задумчивости отвела взгляд в сторону и почувствовала, как он сильнее сжал её руки. Она склонила голову, и тут же лицо её разгладилось в осознании происходящего. — Что ты натворил? — спросила она, и её голос дрогнул, будто она уже знала ответ, но не хотела его слышать. — Не был я у Санька, — сказал он. — И не пил. В тот день ты осталась дома, я ушёл на работу. И в лавку пришла она. — Пришла кто? — сердце застучало быстрее, хотело вырваться из груди. Ангелина желала закрыть уши, замотать головой, только бы он не говорил этого, только бы это не оказалось правдой. Её охватила паника, какую не испытывала очень давно, горло сжалось, не пропуская воздух в лёгкие, челюсть задрожала. — Вдова. Ты её не знала ещё. Её муж был жив тогда. Она пришла, жаловалась на него, просила помощи… и… случилось то, что случилось. Ангелина замерла. Лицо её исказилось гримасой боли, тревоги и отчаяния. Она рванула руки, будто прикосновение его пальцев вдруг стало обжигающим. — Ты трахался с ней? — в словах только унижение, вырванное наружу. — Да, — его ладони замерли в воздухе, словно он всё ещё держал её за руки. — Сколько? — еле выдавила из себя, язык пошёл в отказ. — Месяца два. Пока её муж не повесился. — А с Цветаевой что? — спросила она, словно разум пронзила спица прозрения. — Я отдал её ей, — признался он. — Не Саньку. Она любила поэзию. Говорила, что Цветаева — её спасение. — Ты отдал мою книгу своей шлюхе? — переспросила она, и в голосе её впервые прозвучала настоящая ярость. — Она не была шлюхой, — огрызнулся он. — Она была женщиной, которой чего-то не хватало. Как и мне. — Чего тебе не хватало?! — спросила она, вскакивая с места. — Моего внимания? Секса? Или просто нравилось, что ты трахаешь кого-то, а я дома сижу и думаю, где ты?! — Не знаю! — воскликнул он, тоже поднимаясь. — Тебя мне не хватало. Ты меня потом вообще на таблетки променяла, чё мне делать оставалось? Ты, может, если бы не жрала их пачками каждый день, этого бы не повторилось! — И ты решил компенсировать это в постели с другой? — глаза Ангелины распахнулись широко. — Заебенно, блять! А потом ещё и подарил ей мою книгу! Может, ещё и домой к нам водил? — Чё за драма началась, Изосимова? — повысил голос он. — Ты сама сказала только, что чуть не поехала к этому уебку! — Но я не поехала! — закричала она. — Я вернулась! А ты… ты ебался с ней, при живом её муже! — Зато я не врал себе, что «само пройдёт»! — огрызнулся он. — Я пошёл и взял то, что мне казалось нужным! — Ты кусок дерьма! — выплюнула она. — А ты привязала меня, как куклу на нитке, а сама чуть не изменила с первым встречным! — Ты себя-то, блять, слышишь?! — Ангелина в отчаянии пихнула его, но трамвай дёрнулся, и сама не удержала равновесие. Максим схватил её за локоть и дёрнул на себя, держась за поручень. Они стояли друг напротив друга, дыша тяжело, как после драки, и в этот момент вагон, будто откликаясь на их ярость, ускорился ещё сильнее. Лампочки вокруг начали мигать, искрить, будто цепь реальности рвалась на части. Ветер за окном завыл, точно стая голодных псов, рвущихся внутрь. Ангелина, взмахнув руками, начала хлестать его по лицу, по плечам, по груди, крича что-то невнятное, полное боли и гнева. Пояс на пальто развязался, края распахнулись, платок начал сползать с головы, оголяя растрёпанные волосы. Максим, с трудом удержал её за запястья, рванул в сторону и за несколько секунд прижал спиной к закрытой двери трамвая, заводя её руки над головой, чтобы она не билась. — Успокойся! — рявкнул он. — Ты сама в этом деле накосячила! — Сука, я не изменяла тебе! Не смей равнять нас! Она продолжала вырываться, но уже не так яростно. Когда он почувствовал, что она перестала брыкаться, он осторожно отпустил её и отступил на шаг. Трамвай, как по команде, резко сбросил скорость. Вагон замер, будто стыдясь того, что только что увидел. Они стояли в полумраке, дыша тяжело, не глядя друг на друга. За окном появился силуэт Придорожной аллеи — пустая, мёртвая остановка, как и всё в этом городе. Ангелина перестала кричать не потому, что иссяк её гнев, а потому, что он обрушился внутрь, превратившись в тяжёлый камень в груди. Она молча, автоматически, потянулась к шее и начала стягивать платок. Ткань сползала бесформенно. Она смяла его в комок и сунула в карман пальто. Резко скинула его с плеч — оно упало на пол с глухим шлепком. Под ним осталась тонкая чёрная ткань платья, почти прозрачная, и обнажённые плечи, дрожащие от внутреннего напряжения, будто каждая мышца кричала. — Ты чё, с ума сошла? — спросил Максим, шагнув ближе, но не касаясь. — Холодно, как в морге, а ты раздеваешься? Хочешь отморозить себе чего? — Ты же любишь спасать, — сказала она, не глядя на него, голос её был уже тихим, поникшим. — Особенно беззащитных. Особенно тех, кто уже сломлен. Так спаси меня. От холода. От всего, что ты сделал, а потом прикрыл это Саньком и водкой. Она говорила бессвязно, будто слова выталкивала из неё сама боль. Голова её трещала, как старая балка под тяжестью снега, виски пульсировали в такт бешеному стуку сердца, на лбу вздулась вена. Внутри всё сжималось, будто пыталось уместить в себе ещё одну трагедию, ещё одно предательство, ещё один круг в этом проклятом трамвае. — Я не играл в спасателя, — сказал он, и в его голосе не было ни оправдания, ни вызова — усталость, которая звучала громче любого извинения. — Я был просто человеком, который не знал, как сказать, что чувствует. — А с ней ты знал? — спросила она, наконец подняв на него глаза. — Ты знал, как быть с ней? Как говорить? Как дышать? — Нет, — ответил он. — Я просто молчал. И она тоже молчала. И было… проще. — Проще, — вторила она с горькой усмешкой. — Конечно. Всегда проще уйти к чужой женщине, чем сказать своей правду. Она дрожала теперь от лихорадочного состояния, будто её тело пыталось сбросить не только пальто, но и всё, что связывало её с ним: воспоминания, привычки, даже запах его кожи, который витал в воздухе. Пальцы её судорожно сжимались и разжимались, как будто искали что-то, за что можно ухватиться. — Надень пальто, — сказал он, и в этом не было приказа — только мольба. — Нет, — ответила она. Он не стал ничего говорить, поднял её пальто с пола, встряхнул, как будто пытался вернуть ему форму, достоинство, тепло, и протянул. Она не взяла. Покачала головой, смотря ему в глаза и закусив нижнюю губу, и оттолкнула его руку от себя. — Ангел, пожалуйста, — взмолился он. Но Ангелина не отреагировала, и тогда он вскипел: — Блять, да оденься ты! Ты посинеешь скоро, дура! — Дура, которой можно впарить любую хуйню? — она подалась вперёд и выхватила пальто из его рук, кинула его на ближайшее сидение. — Скажи, а всё, где фигурировал Санёк, — откровенный пиздеж? — Нет, не всё. — Да неужели? — она усмехнулась. — А ты хоть раз думал, что, если я не поверю в какую-нибудь очередную байку про Санька? Или тебе похуй было? — Остановись ты, я прошу тебя! Лучше уж ты будешь думать, что я у Санька, чем узнаешь, что я с кем-то… — он запнулся, не хотел произносить вслух. — Да-да, я ублюдок, мразь, последняя скотина, да! Довольна?! — Нет! — выкрикнула Ангелина и в следующую секунду — не соображая, не думая, только чувствуя — ринулась вперёд, цепляясь за воротник куртки и впилась в его губы, до металлического привкуса кусая. Поцелуй полный чего-то, что нельзя описать словами: обиды, злости, желания, любви — треклятой, не уходящей, какими палками бы её не гнали. Она пыталась стереть его ложь, предательство, вырвать всю его мерзость с корнем через плоть, позволить себе хоть каплю власти в диком их танце, где он всегда был на шаг впереди. Максим не пытался отстраниться и остановить её. Руки обвились вокруг талии, стиснули её и прижали ближе. — Ты же хотел повторить? — оторвалась от него и, дыша горячо ему в лицо, неотрывно следила за бегающими зрачками. — Так вот… самое время. — Как же договор? — выдохнул он, и рука его переместилась ей на щёку. — Расторгнут, — Ангелина вновь прильнула к нему, целуя пылко, с толикой азарта и вызова, переплетая безумие и жажду. Максим отвечал на ненасытный поцелуй, проскользнувший вперёд язык прошёлся по нижней губе и кромке зубов, попутно лишая её корпускул благоразумия и заставляя тихо заскулить. Обнимая его руками за шею, она почувствовала аромат животного мускуса, и этого хватило, чтобы жгуты внизу живота натянулись до блаженно-томительной пульсации. Задыхаясь в ядовитой близости, они льнули друг к другу каждым доступным участком тела, забывались в сладостном симбиозе, наплевав на то, что находились в межпространственной железной коробке, чьё происхождение покамест — или вовсе — доподлинно не будет известно. Как по мановению ведьмачьей руки погасли последние лампочки, взрываясь и разлетаясь на осколки, оставляя их наедине с мучительной страстью и потоками магмы, растекающейся по позвоночнику, и — благо рука не тронула информационное табло — Максим мог видеть каждую её эмоцию, какая не проскочила бы на красивом лице, каждое движение губ, какие бы звуки с них не срывались, каждое подрагивание, отчего бы оно ни случилось и каждое вздымание стиснутой под тканью груди. Всё, что их сегодня тревожило, тормозило, вынуждало обороняться — исчезло, разметалось по параллельным вселенным, отбросилось за призрачную линию горизонта взрывной волной патетики. Максим отстранился, отчего в глазах её проскочил едва уловимый квант осуждения, и тут же припал губами к впадинке над ключицей, пил суматошно-взволнованный пульс, выстукивающий безмолвные признания, и терцией позже его слуха коснулся истомлённый всхлип. Он сжимал, тянул корсаж на талии, но не пытался её оголить, вероятно, — как бы сильно того он ни жаждал и о том ни мечтал — даже в проекции на сложившиеся условия старался, как мог, отогнать эту мысль, ведь расклад не предполагал, не обещал и не терпел абсолютное и комфортабельное удобство для двух тел, стремящихся испещрить друг друга порочным вожделением. Наркотическим приходом по затылку стукнуло отражающееся волнение, инъецировалось в суставы, распространяя по конечностям ватную слабость, Ангелине казалось, её вот-вот размажет по обледенелой двери тонким слоем концентрированного экстаза. Максим повёл ладонью от талии верх с намерением огладить шею, плечи, запустить ладонь в волосы и ощутить их шёлк и прохладу, но проходясь по мягкой груди, чувствуя под пальцами — не то от холода, не то от возбуждения, не то от всего и сразу — затвердевшие соски, его вдруг пробило, — как насквозь арматурой — он выпрямился, сбивчиво вдыхая полные лёгкие воздуха, и одним движением развернул Ангелину лицом к двери, прижался пахом к скрытым под юбкой ягодицам и, не теряя драгоценные крохи времени, — пусть оно и не сместилось ни на секунду с момента, как они оба оказались в трамвае, — скинул с себя раздражающую куртку, не заботясь о том, что станется с дорогущей кожей. Ангелина ощущала, как обжигало ладони, оттого что она упёрлась руками в стеклянные филенки, однако пока её мало волновал такой дискомфорт. Подол платья взлетел вверх под звуки позвякивания тяжёлой пряжки ремня и молнии на ширинке, которых Максим суетливо пытался обуздать одной рукой. Бельё жалобно затрещало по швам. Их лица пылали от нетерпения, внутренности, казалось, медленно сползали в бесформенную кучку, а затем возвращались на свои места — снова и снова. Максим подкинул выше подол и сжал двумя ладонями бёдра, притягивая её к себе, горячих складок коснулась бархатная головка, Ангелина промычала что-то невнятное, запрокидывая голову, и тут же выгнулась навстречу первому грубому толчку, вскрикивая и упиваясь стянутой болью, залеченной неоспоримым удовольствием. Глубокими размашистыми фрикциями Максим доводил её до остервенелого помешательства, простёгивал мускулы и артерии, срывая с её губ рваные стоны и заставляя ощущения скользить по лемнискате самым что ни на есть мучительным образом. Ангелина перестала стонать, приблизившись к размытой границе оргазма, — хрипела, всхлипывала, подвывала и изнывала, прислонив висок к оттаявшему от жаркого дыхания стеклу, — ресницы подрагивали в такт разъярённому темпу, зрачки заволокло пеленой, и латеральным зрением она фокусировалась на единственном заслуживающем внимания силуэте, чьи глаза сверкали в сумраке вагона необузданной звериной одержимостью. Максим сбивчиво менял ритм, отдаваясь во власть беспамятства, пока она, ни на что влиять неспособная, обмякала в его руках в высасывающем остатки сил утомлении. Вбивался пульсирующим членом в тесные мускулы, вынуждая её хмелеть до умопомрачения, входил медленно и с провокационной нежностью, смакуя каждое постанывание, каждый выдох, каждый вдох. Оглушённый биением пульса и шумом крови в ушах, он не улавливал ничего, кроме хрипотцой пропитанного требования — от шипения до звонкого крика. Ангелина сотрясалась мелкой дрожью, стенки сжимались — и вот она: феерия персонального полураспада, выбившая разом кислород и заволакивавшая глаза чёрной виньеткой. Максим не остановился, когда она содрогнулась в многоцветном оргазме, в несколько жёстких фрикций догнал её, заставляя Ангелину обрушить на пространство очередную порцию стонов, истекающих из груди, зарылся носом в копну теперь слегка влажных волос и глубоко вдохнул ускользающий аромат яблочного шампуня. Трамвай, медленно отъезжая от Придорожной аллеи, снова начал набирать ход. Лампочки по краям вагона мигнули, но не вспыхнули, будто даже свет боялся нарушить хрупкое равновесие между ними. И в этой тишине, в этом полумраке, в этом ледяном вагоне, где всё давеча — от стекла до дыхания — было пропитано болью, они стояли прижавшись друг к другу до тех пор, пока Ангелина не задрожала с новой силой, но теперь не от удовольствия, а от пронизывающего холода. Максим отстранился, она оттолкнулась ладонями от двери и чуть пошатнулась, охваченная головокружением. Он накинул на неё пальто и завернул в него, крепко стискивая её в объятиях. Ангелина позволила себе расслабиться, закрыла глаза и откинула голову на его плечо. И никто не знал, что подготовила им петля дальше, но оба чувствовали: седьмой круг только начинался. Голос диктора вынес вердикт: «Следующая остановка: улица Возрождения». Рубикон — цикл замкнулся. Трамвай, этот фантомный артефакт, сотканный из льда, боли и неразрешённых вопросов, выехал на последний круг. И теперь всё зависело от них: либо они ступят на эту остановку обновлёнными, приняв друг друга со всеми шрамами и тайнами, либо разойдутся навсегда, оставив друг друга в этом вагоне как призраков, которых больше никто не увидит. Максим, не говоря ни слова, потянул её за плечи и усадил на сидение. Затем, порывшись в кармане её пальто, вытащил платок, который она так яростно смяла и запихнула внутрь, и, не церемонясь, обмотал его вокруг её шеи — криво, косо, но как мог. Сам натянул куртку, сел рядом и, не спрашивая разрешения, сжал её руки, дрожащие, красные, как будто вырванные изо льда, в своих. Ангелина молчала с минуту, глядя на свои пальцы в его ладонях. Потом заговорила тихо, без дрожи, без театральности: — Я прощаю тебе всё. Даже то, о чём не знаю. Но измену… — она помедлила, — не знаю, смогу ли простить. Хотя… принимаю. Потому что это часть тебя, блядь ты эдакая. Как и часть меня. Даже если это настолько мерзко звучит, — Максим кивнул, не глядя на неё. — Я простил тебе всё ещё, когда ты ушла, — сказал он. — Больше трёх лет назад. Простил, даже не зная, что ты делала. Просто… отпустил. И с тех пор не имею права винить тебя ни в чём. — Ты всегда добр, когда не надо, — сказала она, тихо посмеиваясь. — А когда надо — пиздец. — Ну, зато ты всегда злая, когда надо, — парировал он и улыбнулся тоже. Она не ответила. Они молчали, слушая, как трамвай тихо скользил по последнему отрезку пути, как за окном начинал завывать ветер, будто город в последний раз проверял, достойны ли они выхода. — Что дальше? — наконец спросила она, не поднимая глаз. — Не знаю, — ответил он честно. — А чего бы хотела ты? — Хотела бы, — с усталостью говорила она, — не просыпаться по ночам от кошмаров. Не слышать твой голос над ухом в тишине. Хотела бы… спокойствия? — Спокойно — это не про нас, — сказал он уверенно. — Ты любишь, когда я ору, как бешеный. Без ора ты вообще не понимаешь, что я рядом, — Ангелина посмотрела на него со смущённо-игривой улыбкой на губах. — Может, это и есть моё спокойствие? — Санна была права. Как две половинки одной большой задницы. — Да, — согласилась Ангелина. — Она была права. Трамвай плавно остановился. Колёса перестали скрипеть, ветер за окном затих, будто затаил дыхание. Двери с тихим, почти торжественным шипением разъехались в стороны, открывая вид на улицу Возрождения, озарённую светом и покрытую снегом. Максим сжал её руку и кивнул на выход. — Пойдёшь? — спросил он. Она помедлила, сомневаясь, — привыкла ждать, что за следующим шагом будет обман, предательство, молчание, безразличие. Но, может, в этот раз за шагом был он? Просто он — не идеальный, не чистый, её. — Пойду. Они вышли из трамвая вместе. Не держась за руки, не прижимаясь друг к другу, не обмениваясь словами — просто рядом. И в тот же миг, как будто сама реальность наконец признала их право на продолжение, снег, что застыл в воздухе в самом начале цикла, снова повалил плотной, бесконечной завесой, будто пытаясь стереть всё, что было до этого. Ангелина подняла руку и посмотрела на часы — стрелки показывали 02:18. Цикл завершён.