Глава 3. Танцы со снегирями, или Секрет племянника

Прибытие гостей было похоже не на начало праздника, а на вступительные титры к фильму «Богатые тоже плачут, но делают это в кашемире». Из длинного чёрного автомобиля один за другим выходили люди, каждый из которых выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала «Forbes. Стильное Рождество». Мужчины в идеально сидящих костюмах, женщины в платьях «под цвет вечера» — всё в тех же белых, серебряных и тёмно-зелёных тонах, которые я старательно воспроизводила. Даже их улыбки казались отрепетированными и стоическими. Никакого шума, громкого смеха. Только приглушённые приветствия и воздушные поцелуи в щёку. Я, переодевшаяся в свой чёрный служебный фартук поверх простых брюк и водолазки, чувствовала себя мухой на торте. Невидимой обслугой. И это было к лучшему. После инцидента с вазой я предпочитала быть максимально незаметной. Моя задача свелась к тому, чтобы следить, чтобы свечи горели ровно, а в бокалах не заканчивалось шампанское. Я стояла в углу веранды, ставшей столовой, и наблюдала. Максим был безупречным хозяином: сдержанный, вежливый, но отстранённый. Как будто он не наслаждался вечером, а проводил важные переговоры. Саша сидел рядом с ним, крошечная тихая тень, ковыряя вилкой еду. Он почти не смотрел на взрослых. И вдруг я заметила нечто странное. Женщина лет сорока, с идеальной платиновой косой, сидевшая справа от Максима, слишком часто и слишком внимательно смотрела на Сашу. Не с теплотой, а с холодноватой, изучающей оценкой. Она что-то тихо сказала Максиму, кивнув в сторону мальчика. Максим лишь слегка покачал головой, его челюсть напряглась. Потом её взгляд скользнул по украшениям, по моей скромной фигуре в углу, и в её глазах мелькнуло что-то вроде презрительного разочарования. — Ага, — подумала я. — Критик прибыл. Или тётя с большими планами. В этот момент один из гостей, дородный мужчина с громким, хотя и приглушённым, голосом, решил поднять тост. — Макс, старина! За новый этап! За новые горизонты! И чтобы наконец в этом ледяном замке появилась хозяйка! Неловкое молчание. Максим лишь поднял бокал, едва кивнув. Женщина с косой улыбнулась тонко и значительно. А Саша съёжился ещё больше. Мне вдруг до дрожи захотелось схватить дым-машину и запустить её прямо в центр стола, чтобы скрыть эту фальшивую, давящую атмосферу. Но я только сильнее вжалась в стену. Внезапно Саша тихо спросил Максима: — Дядя Макс, а можно я пойду? — Ты почти ничего не ел, — мягко, но твердо сказал Максим. — Я не голодный. Мальчик слез со стула и, пятясь, пошёл в сторону гостиной. Его путь лежал мимо меня. Проходя, он остановился и посмотрел на механических снегирей, которых я поставила на низкую полку. — Они как настоящие? — снова спросил он шёпотом. — Хочешь, я покажу тебе секрет? — так же тихо ответила я. Он кивнул. Мы отошли в ближайший угол, подальше от взглядов. Я взяла одного снегиря из клетки и показала Саше маленький переключатель на брюшке. — Видишь? Здесь у него моторчик. А звук идёт отсюда, из динамика. Это просто игрушка. Саша взял птичку в руки очень бережно. — А у меня была настоящая. Канарейка. Её звали Солнышко. Она пела по утрам». —А где она теперь? — спросила я, хотя боялась ответа. — Папа сказал, что она улетела в тёплые края. Но окно было закрыто», — мальчик посмотрел на меня своими огромными глазами, и в них была не детская печаль. Он всё понимал. У меня защемило сердце. — Знаешь, — сказала я, — я думаю, она улетела не через окно. У каждой птицы, даже самой маленькой, есть свой секретный путь. Через сны. Или через лучики солнца. И она сейчас поёт, где ей тепло и хорошо. Саша задумался, поглаживая механическое перо. — А она скучает по мне? — Конечно. Но она рада, что ты здесь, в безопасности. И что у тебя есть дядя, который… который очень старается», — я кивнула в сторону Максима. В этот момент к нам подошла та самая женщина с косой. Её лицо расплылось в сладкой улыбке. — Сашенька, милый, что это ты тут с прислугой разговариваешь? Пойдём, тётя Оля хочет с тобой познакомиться. Она так мечтает стать тебе новой мамочкой! Она протянула руку, чтобы взять мальчика за плечо. Саша инстинктивно отпрянул и спрятался за мной, не выпуская снегиря из рук. Женщина, которую звали, видимо, Алиса, подняла на меня бровь. — Не мешайте, пожалуйста, процессу адаптации ребёнка. Максим уже нашёл ему прекрасную кандидатуру. Ваша задача — птичек заводить, а не воспитанием заниматься. В её голосе звучала сталь, обёрнутая в шёлк. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки гнева. «Новая мамочка» по заказу? Как мебель? Я наклонилась к Саше. — Саш, может, покажешь тёте… как работает снегирь? У него же есть секретная кнопка» Я хотела дать ему повод остаться со мной, а не идти к этой «Оле». Но мальчик сжался в комочек и покачал головой. — Алиса, всё в порядке? — раздался спокойный голос Максима. Он подошёл. Его взгляд скользнул по испуганному Саше, по мне, заслоняющей мальчика, по раздражённому лицу Алисы. — Всё прекрасно, Максим, — заверещала Алиса. — Просто девочка забыла о своей роли. И ребёнок к ней привязался, что не очень… гигиенично. — Девочку зовут Вера, — ровно сказал Максим. — И она выполняет свою работу. Саша, иди ко мне. Мальчик неохотно вышел из-за моей спины и взял Максима за руку. Максим посмотрел на меня. В его глазах я прочитала не гнев, а усталость и что-то вроде… извинения? — Вера, принесите, пожалуйста, десерт. Пора, — сказал он, и его тон не оставлял места для возражений. Я кивнула и, бросив последний взгляд на Сашу, отправилась на кухню. Мои руки слегка дрожали. Не от страха, а от ярости. «Негигиенично». «Прислуга». «Новая мамочка». Этот идеальный вечер был пронизан такой фальшью и жестокостью, что мой домашний корпоратив с падающей елкой казался оазисом искренности. На кухне Марьяна уже расставляла на подносы изысканные десерты — безе в виде снежных шаров, бисквитные «поленья» с малиновым соусом. — Ну что, — сказала она, не глядя на меня. — Поняла, в какую историю вляпалась? Алиса Викторовна — сестра покойной невестки. Она считает, что имеет право на ребёнка. И на хозяина. А он… он пытается сделать всё по правилам. Даже чувства. Она сказала это так просто, будто обсуждала рецепт соуса. — Какие чувства? — вырвалось у меня. — Здесь всё как в морге! Марьяна фыркнула. — Ты вазу разбила, а атмосферу только сейчас почувствовала? Бери поднос, неси. И смотри, не споткнись о чьё-нибудь самолюбие. Я взяла тяжёлый серебряный поднос и понесла его в зал. Гости, подвыпившие, стали громче. Кто-то завёл патефон (конечно, винтажный, не цифровой). Зазвучал старый джаз. И тут случилось то, чего я боялась больше всего. Громкоголосый мужчина, тот самый, что говорил тост, решил «развеять атмосферу». Он подошёл к клетке со снегирями, с интересом разглядывая её. — А что это у нас тут? Птички? Настоящие? — Механические, — быстро сказала я, ставя поднос на стол. — Просто декор». — А, ну тогда скучно! — он громко рассмеялся. — Давайте запустим их в полёт, будет веселее! И прежде, чем я успела среагировать, он потянулся к клетке и тряхнул её. Хлипкий замок, не рассчитанный на пьяную грубую силу, щёлкнул. Дверца распахнулась. А мужчина, потеряв равновесие, отпустил клетку. Она полетела на пол. Клетка приземлилась с душераздирающим треском пластика. И шесть механических снегирей, от последнего толчка, ВЗЛЕТЕЛИ. Вернее, понеслись в разные стороны, отчаянно чирикая, потому что их моторчики включились от удара. Начался ад. Один снегирь, кружась, врезался в причёску тёти Оли. Она завизжала. Второй приземлился прямо в серебряную ёмкость с клюквенным соусом, забрызгав белоснежную скатерть багровыми пятнами. Третий, с неистовым чириканьем, нёсся к камину. Гости вскочили с мест. Женщины визжали (теперь уже искренне). Мужчины пытались поймать несущихся птиц, которые отскакивали от их рук, как живые. Я стояла в оцепенении, глядя на этот сумасшедший дом, который я же и помогла создать. А потом мой взгляд упал на Сашу. Он не плакал и не боялся. Он СМОТРЕЛ. Его глаза были широко раскрыты, и в них… в них появился интерес. Настоящий, детский, живой интерес. Он следил за траекторией снегиря, летящего к камину, и на его губе дрогнул уголок. И тут я увидела Максима. Он не метался. Он стоял у своего места, и его лицо было совершенно нечитаемым. Он смотрел на хаос, на гостей, на пятна соуса, на чирикающую птицу в каминной решётке. А потом его взгляд встретился с моим. И в его глазах, в этих серых, холодных глазах, промелькнула искра. Искра дикого, неконтролируемого веселья. На миг. Один миг. И он погас, снова уступив место привычной сдержанности. Но я это увидела. Он поднял руку. И тихо, но так, что его было слышно сквозь гам, сказал: — Успокойтесь. Это всего лишь игрушки». Затем он подошёл к розетке, откуда шёл провод к главной гирлянде, и выдернул её. Все механические снегири, лишившись питания, разом замолчали и замерли в самых нелепых позах. Наступила гробовая тишина. Потом громкоголосый мужчина снова рассмеялся, но теперь уже сконфуженно: — Ну, Макс, вот это я понимаю — интерактив! Его никто не поддержал. — Вечер, пожалуй, окончен, — сказал Максим ледяным тоном. — Машины уже ждут. Марьяна поможет вам с вещами. Это было не предложение, а приказ. Через десять минут веранда опустела. Остались только мы трое: я, Максим и Саша, по-прежнему сжимающий в руке того самого снегиря, которого я дала ему раньше. Мальчик подошёл ко мне и протянул птичку. — Он ещё работает? Я нажала на спинку. Снегирь тихо, жалобно чирикнул один раз и замолк. — Кажется, он устал, — сказала я. — Как и мы все. — Я хочу его починить», — тихо, но настойчиво сказал Саша. Я посмотрела на Максима. Он вытирал салфеткой пятно соуса на манжете. — Это можно устроить, — сказал он, не глядя на нас. — Но завтра. Сейчас всем пора спать. Марьяна отведёт тебя, Саша. Когда мальчик с Марьяной ушли, на веранде воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине. Я начала молча собирать осколки клетки и немых снегирей. Чувствовала себя последним идиотом. — Сегодняшний ущерб, — раздался его голос у меня за спиной, — значительно превысил стоимость хрустальной вазы». Я обернулась. Он стоял, опёршись о стол, и смотрел на меня. Устало. Без гнева. — Я знаю, — прошептала я. — Я всё отработаю. Год. Два. Сколько скажете». — Отработаете, — согласился он. — Но не деньгами». Я подняла на него испуганный взгляд. — Саша, — сказал Максим. — Он сегодня впервые за три месяца о чём-то попросил. О чём-то, что не связано с едой, сном или страхом. Он захотел починить игрушку. С вашей помощью». — Я… я не педагог, я… — Я не прошу вас быть педагогом. Я прошу вас быть той… негигиеничной девушкой, которая верит, что канарейки улетают через солнечные лучи. Завтра утром, до отъезда, помогите ему починить этого дурацкого снегиря. Это и будет компенсацией. И за вазу, и за… этот цирк». Он говорил ровно, но в последних словах прозвучала та самая, едва уловимая, искра. Не злорадства. А чего-то другого. — Хорошо, — кивнула я. — Я помогу». — Отлично. Марьяна приготовила вам комнату на втором этаже. Спокойной ночи, Вера». Он повернулся и ушёл, оставив меня одну среди хаоса, запаха дыма и сладкого соуса. Я посмотрела на сломанную птичку в своей руке. Кажется, я только что заключила сделку с самой ироничной судьбой. Вместо того чтобы быть изгнанной, я получила задание на утро. Вместо штрафа — доверие племянника. А взгляд Максима… этот миг веселья в его глазах… — Нет, Вера, — строго сказала я себе. — Он — ледяная глыба с тостами про новых хозяек. А ты — девушка с «Газелью» и долгами. Не придумывай. Но, поднимаясь в свою комнату (которая оказалась уютной, с видом на тёмный лес), я поймала себя на мысли, что впервые за три дня не думаю об Артёме и его леопардовом маникюре. Я думала о сломанной игрушке, о серьёзных глазах мальчика и о том, как неожиданно может выглядеть искра в глазах человека, который, казалось бы, разучился её испытывать. Новогодняя ночь медленно подступала к своему пику. Где-то за окном, в городе, гремели фейерверки и смеялись люди. А здесь, в «Сосновых Грёзах», было тихо. И в этой тишине начало зреть что-то новое. Неудобное, странное и очень, очень интересное.