Часть 8

Апрель выдался тёплым. Слишком тёплым для этого времени года — словно сама природа сжалилась над ними и подарила лишние солнечные дни. Вишнёвые деревья в саду покрылись бело-розовым цветом, и лепестки кружились в воздухе, когда ветер пробегал по холмам. Северус ненавидел этот цвет. Белый напоминал ему больничные палаты. Розовый — детство, которого у него не было. А вместе они падали на землю, как снег, который не тает, а гниёт. Эйлин становилось всё хуже. Она больше не вставала с кровати. Иногда — редко, в хорошие дни — он выносил её в сад, усаживал в кресло под яблоней, укутывал в пледы. Она сидела, закрыв глаза, подставляя лицо солнцу, и улыбалась. — Здесь хорошо, — говорила она. — Пахнет летом. Лето было обещанием, которое она уже не получит. Они оба это знали, но не говорили вслух. Северус варил зелья. Обезболивающие, укрепляющие, питательные — всё, что могло продлить её дни хотя бы на час. Он перерыл всю свою память, все книги, которые удалось достать, даже написал Фламелю — тот ответил коротко: «Я ничем не могу помочь. Будьте с ней. Это единственное, что имеет значение». Будьте с ней. Он и был с ней. Каждую минуту. Каждую секунду. Спал в кресле рядом с кроватью, чтобы слышать её дыхание. Кормил с ложки, когда она не могла держать ложку сама. Читал вслух — книги по зельеварению, потому что она просила, и старые сказки, потому что она засыпала под них. — Расскажи мне о Лили, — попросила она однажды. Северус замер. Он никогда не говорил с ней об этом. Но сейчас, глядя в её глаза — прозрачные, уставшие, но всё ещё живые — он не смог отказать. — Она была… светом, — сказал он медленно, подбирая слова. — Я думал, что люблю её. Возможно, так и было. Но это была любовь мальчика, который не знал ничего другого. Она казалась мне единственным хорошим, что есть в мире. — А теперь? — тихо спросила Эйлин. Он взял её руку — холодную, тонкую, с проступающими венами — и поднёс к губам. — Теперь я знаю, что любовь — это не свет. Это тепло. Тишина. Возможность просто сидеть рядом и не бояться, что тебя прогонят. Это ты, Эйлин. Она заплакала. Беззвучно, не скрываясь. — Я не хочу оставлять тебя одного, — прошептала она. — Ты не оставляешь, — солгал он. — Ты просто… уходишь вперёд. Я догоню. Она покачала головой, но спорить не стала.

***

В последнюю неделю Эйлин перестала есть. Она пила только воду и слабый отвар ромашки, который Северус вливал в неё почти насильно. Она почти не открывала глаз, спала по восемнадцать часов в сутки, и когда просыпалась — путала день с ночью, его имя с именем Фламеля. — Николас сказал, что у меня талант, — бормотала она в забытьи. — Сказал, что я могла бы превзойти его. А я… я просто хотела жить. Обычно. Долго. Северус сидел рядом, держал её за руку и слушал. Говорить он не мог — горло сжималось спазмом, как только он открывал рот. В хорошие минуты она приходила в себя. Смотрела на него ясными глазами и улыбалась — той улыбкой, которая разбивала его сердце на тысячу осколков. — Ты побреешься, — сказала она однажды, коснувшись его щеки. — После того, как я… Обещай мне, что не запустишь себя. — Обещаю, — выдавил он. — И будешь есть. Не только кофе и хлеб. — Обещаю. — И вернёшься в Хогвартс. Дамблдор будет рад. И Макгонагалл. Там твоё место. — Эйлин… — Обещай, Северус. Он посмотрел в её глаза — тёмно-карие, почти чёрные в свете угасающего дня. В них не было страха. Только любовь и какая-то спокойная, страшная решимость. — Обещаю, — сказал он. Она кивнула, удовлетворённая, и закрыла глаза.

***

Это случилось утром. Солнце только взошло, окрасив небо в бледно-розовый и золотой. Эйлин дышала тихо и редко, и Северус, сидящий рядом, считал каждый вдох. Двадцать три. Двадцать два. Двадцать один. Она открыла глаза. — Северус, — позвала она. Голос её был едва слышен, но чёток. — Посмотри. Он посмотрел в окно. Там, над холмами, поднималось солнце, и облака горели огнём. — Красиво, — прошептала она. — Как в первый раз. Помнишь? На мосту. Ты поцеловал меня, и я думала — вот оно. Вот ради чего стоило жить. — Эйлин, не надо, — голос его дрогнул. — Пожалуйста, не надо. — Тише, — она улыбнулась. — Всё хорошо. Я не боюсь. Только… будь счастлив. Когда-нибудь. Если сможешь. — Я не смогу, — вырвалось у него. — Сможешь, — она сжала его руку с последней, нечеловеческой силой. — Ты сильный, Северус. Сильнее, чем думаешь. И я буду… я буду смотреть на тебя. Оттуда. Обещаю. Она перевела взгляд на окно. На солнце, которое поднималось всё выше, заливая комнату светом. — Как красиво, — повторила она. И закрыла глаза. Её рука обмякла в его ладони. Дыхание остановилось. Сердце — он чувствовал это, прижавшись ухом к её груди — затихло. Северус не закричал. Не заплакал. Он просто сидел, держа её за руку, и смотрел в окно. Солнце поднялось над холмами. Облака стали белыми. Вишнёвые лепестки кружились в воздухе и падали на землю, тихо, беззвучно, как последний вздох. Он не помнил, сколько просидел так. Час. Два. Весь день. Когда солнце село и в комнате стало темно, он наконец пошевелился. Осторожно, боясь потревожить, положил её руку поверх одеяла. Поправил волосы, выбившиеся из косы. Потом встал, подошёл к окну и посмотрел на звёзды, которые зажигались одна за другой. «Она там, — подумал он. — Где-то среди них». Он не верил в загробную жизнь. Никогда не верил. Но сейчас, глядя в бесконечное чёрное небо, он позволил себе маленькую, глупую надежду. На то, что она действительно смотрит на него. И улыбается.

***

Похороны были тихими. Никто не приехал — только местный священник, которого Эйлин никогда не знала, и Северус. Он выкопал могилу сам, под старой яблоней, где они сидели в хорошие дни. Положил её в простой деревянный гроб, который сколотил своими руками. Никакой магии. Только руки. Потому что магия не смогла её спасти, и он не хотел, чтобы она касалась её теперь. Он стоял у могилы, когда солнце снова садилось за холмы. В руках он держал тот самый бархатный чехол с пипетками, которые подарил ей в первые недели знакомства. Она хранила его под подушкой. Он нашёл его там, когда убирал комнату. — Я обещал тебе, — сказал он в тишину. — Обещал бриться, есть, вернуться в Хогвартс. Я сделаю это. Всё. Он помолчал. — Но не сейчас. Не сегодня. Сегодня я просто постою здесь. С тобой. Он сел на траву, прислонившись спиной к стволу яблони. Звёзды зажигались одна за другой. Где-то вдалеке кричала сова. Северус Снейп сидел на могиле женщины, которую любил, и смотрел в небо. Он не плакал. Он выплакал все слёзы за эти недели, и в нём не осталось ничего, кроме пустоты и тихой, глухой боли. «Ты говорила, что я сильный, — подумал он. — Ты ошибалась. Я просто умею терпеть». Он просидел так до рассвета. А когда солнце снова позолотило холмы, он встал, отряхнул мантию и пошёл в дом. Внутри было пусто и тихо. Он подошёл к полке, где стояли её книги. Взял первую попавшуюся — старый потрёпанный томик по основам зельеварения, весь испещрённый её заметками на полях. Открыл на первой странице. Там было написано её почерком: «Если ты читаешь это — значит, меня уже нет. Не грусти. Я успела. Я успела полюбить тебя, Северус Снейп. А это — единственное, ради чего стоило жить. Твоя Эйлин». Он закрыл книгу. Прижал к груди. — И я тебя, — прошептал он в пустоту. — Я тебя люблю. И никто не ответил.

***

Эпилог Три месяца спустя Северус Снейп вернулся в Хогвартс. Дамблдор встретил его на пороге, молча кивнул и положил руку на плечо. Макгонагалл, увидев его в Большом зале, отвела взгляд — в её глазах блестели слёзы. Филч прошептал что-то неразборчивое и поспешил прочь. Кабинет зельеварения был таким же, как прежде. Тот же стол, те же котлы, те же полки с ингредиентами. Но за соседним столом никого не было. Северус сел на своё место, положил перед собой старый пергамент и замер. В ящике стола, который раньше занимала Эйлин, он нашёл конверт. На нём было написано: «Северусу. Вскрыть, когда будешь готов» Он не вскрыл. Не сейчас. Он спрятал конверт во внутренний карман мантии и достал перо. — Начнём, — сказал он пустоте. И начал писать план занятий на новый учебный год. А на подоконнике, там, где всегда стояла её любимая кружка с выцветшим драконом, сидела маленькая серая птица. Она посмотрела на него чёрными глазами, чирикнула и улетела. Северус проводил её взглядом и едва заметно улыбнулся. — Привет, — прошептал он. Птица не вернулась. Но впервые за три месяца в груди у него потеплело. Он не знал, был ли это знак, или его больное воображение. Но он решил, что это не важно. Эйлин обещала смотреть на него. Она всегда держала обещания. Конец.