Английский завтрак 6

Бармен, человек лет сорока с добрыми, но уставшими глазами, скрытыми за густыми бровями, пару минут наблюдал за ней краем глаза. Видел, как она пришла одна, с книгами по медицине (он мельком разглядел название на корешке, когда она ставила пакет), как заказала крепкий виски и выпила его с той сосредоточенной решимостью, которая не сулила ничего хорошего. Он знал своих постоянных — они приходили жаловаться на жен, футбол или погоду. Она же была другая. Чужая. И её тихое, абсолютное отчаяние висело в воздухе плотнее дыма. Подойдя, чтобы предложить ещё один, он не выдержал и нарушил неписаное правило местных баров — не лезть в душу к незнакомцам, если они явно не просят. — Простите за бестактность, — начал он, голос у него был низкий, хрипловатый от многолетнего курения, но беззлобный. — Просто редко у нас тут такие… гости появляются. Не местная? — Он начал вытирать стойку тряпкой, делая вид, что занят делом, чтобы не смущать её прямым взглядом. Гермиона медленно подняла на него глаза. Она не хотела разговаривать. Хотела, чтобы её оставили в покое с её выпивкой и мыслями. Но в его тоне не было ни панибратства, ни назойливого любопытства. Была простая, человеческая, чуть усталая заинтересованность. — Нет, — ответила она коротко. — Переехала недавно. — Работаете в Линксе? — кивнул он в сторону, где предположительно находилась клиника. — Книжки ваши… медицинские. Там или врачи, или те, кто очень хочет ими стать. — Он сделал паузу, оценивая её реакцию. — Тяжёлое место. Слыхал. Гермиона ничего не сказала, сделала ещё глоток. Молчание могло бы стать неловким, но бармен, кажется, был к нему привык. — И у нас тут тихо, спокойно, — продолжил он, будто разговаривая сам с собой. — Для одних — благодать. Для других… слишком тихо. Особенно если в голове шумно. — Он посмотрел на неё прямо. — У вас, простите, вид… будто этот самый шум сегодня невыносим. Его проницательность застала её врасплох. Она ожидала банальных вопросов или флирта, но не этого — тихого, почти клинического наблюдения. Может, он бывший военный? Или просто видел слишком много людей на своём веку за этой стойкой. — Бывает, — выдохнула она, глядя на золотистую жидкость в стакане. — Знаю, — просто сказал он. — Сам после армии пару лет тут отливал. Тишина после взрывов — она оглушает по-своему. — Он помолчал. — Не давайте ей себя задавить. Или дайте, но ненадолго. А потом — вылазьте. Как умеете. — Он вдруг улыбнулся, и улыбка сделала его грубое лицо моложе. — Книжки — хороший способ. Виски — тоже, но осторожнее с дозами. С вашей-то профессией сами знаете. Он отошёл, чтобы обслужить одного из пенсионеров, оставив её с её мыслями и неожиданно полученным советом от незнакомца. В его словах не было ни жалости, ни навязчивости. Было понимание. И это понимание, странным образом, ранило сильнее, чем любое сочувствие. Потому что он видел. Простой бармен в захолустном городке видел её внутренний «шум». Она допила виски и поставила стакан на стойку. Голова уже приятно гудела, острота боли притупилась, превратившись в тупую, тяжёлую тяжесть. Достаточно. — Спасибо, — тихо сказала она ему, когда он снова оказался рядом. — Не за что. Заходите ещё. С книжками или без. — Он кивнул. — И удачи в Линксе. Слышал, шеф там… тот ещё фрукт. Но гений. Гермиона чуть не фыркнула. «Тот ещё фрукт». Мягко сказано. Она заплатила, взяла свой пакет с книгами и вышла на улицу. Дневной свет ударил по глазам. Было ещё рано. Но теперь эта опустошённость внутри была уже не такой бездонной. Она была… наполненной. Наполненной странным разговором, виски, осознанием того, что её боль не уникальна и не невидима. Даже здесь, в этом забытом богом месте, её понимали. Она пошла домой, но уже не с той походкой обречённого призрака. Шаг был твёрже. Мысль о завтрашнем суточном дежурстве уже не пугала так сильно. Это была просто работа. Ещё один день. А потом ещё один. Она научится жить с этим шумом в голове. Как научился тот бармен. Как, наверное, научился он, за своим забором, со своей музыкой. Дома она разложила книги на столе, поставила чайник и села у окна, глядя на «особняк» доктора Принца. Он, наверное, тоже чем-то занят в свой выходной. Может, тоже заглушает шум. Она больше не чувствовала себя одинокой в своей тихой панике. И в этом, как ни парадоксально, была своя, горькая, но прочная опора.

***

После дня, проведённого в яростной, почти терапевтической уборке, дом стал другим. Не родным ещё, но уже её. Пыль веков выметена, старые газеты и хлам отправлены в мусорные мешки, которые теперь аккуратно стояли у забора для вывоза. Она чихала, пока убиралась, и сейчас её нос всё ещё щипало от запаха пыли и моющего средства, но в воздухе уже витали ноты свежести и порядка. Физическая усталость была приятной, знакомой, заслуженной. Она отмыла полы, протёрла пыль с бабушкиного комода, переставила книги на полках так, как удобно ей. Каждое действие было маленькой победой над хаосом — как внешним, так и внутренним. Вечер застал её на крыльце. Она вынесла стакан крепкого чая (без сахара, сегодня хватило сладкого вчерашнего), накинула на плечи старый, но мягкий плед в клетку, оставшийся от бабушки, и зажгла небольшой керосиновый светильник, купленный на днях в местном хозяйственном. Его тёплый, колеблющийся свет очерчивал небольшой островок уюта в наступающих сумерках. Она сидела, поджав ноги, обхватив стакан руками, и смотрела, как темнеет небо. Со стороны это действительно должно было выглядеть идиллически: молодая женщина в уютном пледе, освещённая мягким светом, в только что приведённом в порядок доме. Картинка спокойствия и нового начала. Но внутри всё было не так просто. Усталость от уборки приглушила острые углы, но не устранила их. В тишине вечера снова начали подступать мысли. О завтрашнем дежурстве. О его пронзительном взгляде, заметившем её красноту глаз. О том странном, сладком чае. О яростной музыке прошлой ночью. Она смотрела на его дом. Окна были тёмными. Может, его нет дома? Или он в своём кабинете, в глубине дома, где свет не виден с улицы. Она вдруг осознала, что ждала — пусть подсознательно — снова услышать звуки пианино. Не бурю, как прошлой ночью, а что-то обычное. Но из дома доносилась лишь полная, абсолютная тишина. И в этой тишине она поймала себя на мысли, что ей… не по себе. Не потому что страшно. А потому что эта тишина была слишком знакомой. Тишиной одиночества, которую они оба, кажется, выбрали сами, но которая теперь, после нескольких дней вынужденного пересечения их путей, казалась уже не убежищем, а клеткой. Она отхлебнула чая. Горячая жидкость обожгла язык, но это было ощутимо, реально. Она здесь. Жива. Сидит на крыльце своего дома, который теперь чуть больше похож на дом. У неё есть работа, пусть и невероятно сложная. У неё есть книги по хирургии на столе. У неё даже есть странный, необщительный сосед-начальник, который играет на пианино и приносит ей чай. Это было не счастье. Это была передышка. Хрупкое, неустойчивое перемирие с самой собой и с миром. Но, возможно, для начала этого было достаточно. Гермиона потушила светильник, забрала плед и пустой стакан и зашла внутрь. Заперев дверь, она бросила последний взгляд в тёмное окно. Тишина с той стороны забора по-прежнему казалась громкой. Но теперь в ней не было прежнего страха. Было лишь молчаливое ожидание. Ожидание того, что будет завтра. И послезавтра. И во все последующие дни этой новой, странной жизни, которая неожиданно свела её с человеком, которого она семь лет искала, и теперь заставляла учиться существовать с ним по соседству.

***

Северус провёл день в стерильной тишине своего кабинета в Линксе, даже в выходной, погрузившись в исследования по новому методу нейростимуляции. Работа была сложной, требующей полной концентрации — именно то, что ему было нужно, чтобы не думать о криках за стеной, о слишком сладком чае, о собственной непростительной слабости. Вечером, вернувшись домой, он заставил себя сделать то, чего избегал семь лет. После быстрого визита в магазин за скудными маггловскими продуктами (кофе, хлеб, яйца, ничего лишнего), он направился не в гостиную и не к роялю, а в свой кабинет на втором этаже — комнату, тщательно защищённую от любого постороннего вторжения, даже магического. Здесь, в сейфе за потайной панелью, лежала его личная «чёрная хроника» — стопка газет «Ежедневный пророк», аккуратно сложенных и сохранённых. Он выписывал их под вымышленным именем через цепочку подставных лиц, получал в зашифрованных посылках и складывал в сейф, не читая. До сегодняшнего дня. Он вытащил тяжёлую пачку, почувствовав под пальцами шершавую бумагу, и перенёс её на свой рабочий стол. При свете настольной лампы его лицо казалось ещё более резким, а тени под глазами — глубже. Он заварил крепчайший чёрный чай, сел и взял первый номер, датированный неделей после его исчезновения. Погружение в прошлое было похоже на медленное погружение в ледяную воду. Первые полосы кричали о его подвиге, о посмертном награждении Орденом Мерлина Первого класса, о всеобщем трауре. Были интервью с Поттером, который, судя по цитатам, выглядел потрясённым и говорил о необходимости «закрыть эту главу с уважением». Были репортажи с его мемориала (пустая могила, как он и предполагал), слезливые воспоминания коллег по Ордену Феникса, которых у него не было. Потом тон начал меняться. Появились статьи с вопросами: «А где же тело?», «Не спрятался ли „герой“ от ответственности?». Конспирологические теории о том, что он сбежал с золотом Пожирателей. Потом, через год-два, его имя стало появляться реже. Стал упоминаться лишь в контексте «великой войны», как одна из многих жертв. Но Снейп искал не упоминаний о себе. Он искал следы их жизни. И он нашёл. Свадьба Поттера и Джини Уизли. Рождение детей. Продвижение Поттера по карьерной лестнице в Отделе мракоборцев. Рон Уизли, ушедший из мракоборцев, чтобы помогать брату в шутовском бизнесе. Упоминания о Гермионе Грейнджер мелькали реже, но они были. Её назначение в Отдел регулирования магических популяций, её выступления за права домовых эльфов (он чуть не фыркнул), её участие в различных комитетах. Затем, года три назад, сообщения о ней стали скуднее. «Гермиона Грейнджер покинула пост…», «Грейнджер взяла творческий отпуск для получения дополнительного образования»… Потом — почти ничего. Он не увидел ни одного намёка на её личную жизнь, кроме старых сплетен об отношениях с Уизли. Никаких громких скандалов, падений или триумфов. Она словно постепенно растворилась в официальной хронике, а потом и вовсе исчезла с её страниц. Так же, как и он. Только её исчезновение не было громким. Оно было тихим, постепенным, как уход в тень. И вот последняя, самая свежая газета, датированная парой месяцев назад. Небольшая заметка в разделе светской хроники: «Бывшая героиня войны Гермиона Грейнджер была замечена покидающей маггловский медицинский университет. По слухам, мисс Грейнджер получила степень и намерена продолжить карьеру в немедицинской сфере. Друзья от комментариев отказались.» Он откинулся в кресле, сжимая виски пальцами. Картина вырисовывалась мрачная и… до боли знакомой. Поттер процветал в своей роли героя, обрёл семью, карьеру. Мир двигался дальше. А она… Она пыталась найти своё место в этом новом мире, металась между общественной деятельностью и чем-то иным, а в итоге так же, как и он, сбежала. Только её побег был не в маггловскую медицину изначально, а через неё. Она пыталась вписаться, найти применение своему уму в бюрократии, в активизме, и в конце концов, судя по всему, не выдержала. «Друзья от комментариев отказались» — эта фраза говорила о многом. Значит, её разрыв с прошлым был не таким уж и мирным. И Гарри Поттер, его дорогой Поттер, в это время… что? Кричал на неё, что она делает недостаточно, чтобы найти человека, который не хочет быть найденным. Требовал от неё невозможного, пока сам наслаждался плодами мирной жизни. Ярость, холодная и острая, снова подступила к горлу. Но теперь она была направлена не только на Поттера. Она была на весь этот мир, который разменял их — его, её, многих других — на монеты славы и политики, а когда спектакль закончился, просто выбросил за ненадобностью. Или запер в клетке ожиданий, из которой можно было сбежать, только сломав все замки и уйдя в никуда. Он аккуратно сложил газеты обратно, убрал в сейф и запер его. Но прочитанное уже нельзя было замкнуть. Теперь он видел не просто уставшую коллегу. Он видел следы того же самого пути, по которому прошёл сам. Пути отречения. Только она шла по нему позже, мучительнее и, возможно, осознаннее. Он вышел из кабинета и спустился в гостиную. Рояль молчал. Он подошёл к окну, глядя на тёмный силуэт её дома. Там горел свет на кухне. Она не спала. Он стоял и смотрел, чувствуя, как стена его отчуждения, такая прочная семь лет, дала трещину. Не из-за жалости. Из-за узнавания. Он понял её побег. Понял её усталость. Понял её слёзы на крыльце. И это понимание было опаснее любой угрозы разоблачения. Оно делало её не просто проблемой, а… зеркалом. Зеркалом, в котором он видел собственное, искажённое временем, но такое же одинокое отражение. Завтра у неё суточное дежурство. А у него — обычный рабочий день. Они снова увидятся в стерильных стенах Линкса, где он будет доктор Принц, а она — мисс Грейнджер. Но теперь за этим фасадом для него будет стоять не просто навязчивая бывшая ученица, а человек, прошедший свой путь через ад признания и выбравший, в конечном итоге, то же самое, что и он: бегство в тишину и в новое ремесло, где можно спасать жизни, не оглядываясь на призраков. Он отвернулся от окна. Музыка сегодня не шла. Вместо неё в тишине дома звучало эхо газетных заголовков и её тихого голоса из письма: «Я устала». И он, Северус Снейп, наконец позволил себе признать, что он тоже устал. Устал от одиночества, которое сам же и создал. И, возможно, присутствие другого беглеца по соседству было не наказанием, а… шансом. Страшным, неудобным, опасным шансом. Но шансом. Пока он не был готов даже думать об этом. Но трещина в стене была уже сделана. Осталось только посмотреть, рухнет ли она, или они научатся существовать по разные стороны этой новой, зыбкой границы.

***

Рассвет только-только начинал размывать черноту неба над Хоторн-роуд, окрашивая её в сизые, холодные тона, когда резкий, пронзительный звонок маггловского телефона разорвал тишину спальни. Гермиона вздрогнула, сердце на секунду замерло от старого, глупого страха — звонок из Министерства, от Гарри, беда… Но нет. Это был обычный телефон. Она с трудом отлепила лицо от подушки, потянулась к тумбочке. — Алло? — её голос прозвучал хрипло от сна и недавних слёз. — Герми, солнышко! — в трубке прозвучал тёплый, знакомый голос матери. Далекий и такой близкий одновременно. — Прости, что так рано! У нас тут как раз вечер, мы только вернулись с прогулки по набережной, и я подумала… как ты там? Всё хорошо? Гермиона села на кровати, сжимая трубку. Звонок родителей. Из Сиднея. Из другой жизни. Из того времени, когда она была просто их дочерью, а не героиней войны, не чиновником Министерства, не беглянкой. Они не знали. Они не знали почти ничего. После того как она стёрла им память о себе и о магии ради их же безопасности во время войны, а потом, ценой невероятных усилий, нашла их и восстановила связь, отношения стали… другими. Более хрупкими. Они помнили её, свою умную, целеустремлённую дочь, но огромный пласт её жизни — Хогвартс, война, магия — для них был смутным пятном, о котором они предпочитали не спрашивать, чувствуя её нежелание говорить. Они думали, что она работает где-то в сфере «международных отношений», связанной с её «особыми талантами». Они были просто счастливы, что она жива, здорова и иногда звонит. — Мама, — Гермиона сглотнула комок в горле, заставляя голос звучать ровнее. — Всё хорошо. Я… только проснулась. Как отпуск? Набережная, говоришь? — О, просто чудесно! Погода стоит потрясающая. Папа даже загорел, представь! — мать засмеялась, и этот звук, такой нормальный и любящий, заставил слёзы снова навернуться на глаза Гермионы. Она закрыла их, прижав ладонь ко лбу. — А у тебя там, наверное, холодно и сыро? Ты тепло одеваешься? В том старом доме бабушки, наверное, сквозняки? — Да нет, всё в порядке, мам. Я тут… привела всё в порядок. И работу нашла. Хорошую. — Она говорила это в пустоту тёмной комнаты, глядя на полоску рассвета в окне. — Работу? По специальности? — в голосе матери зазвучала радость и облегчение. Для них «хорошая работа» была синонимом стабильности и благополучия. Они так волновались, когда она уволилась с предыдущей «международной» должности. —Да. В местной клинике. Ассистентом хирурга. Очень… престижное место. —О, хирург! Это же чудесно, Герми! Мы всегда знали, что ты добьёшься всего, чего захочешь. Только, пожалуйста, не перерабатывай. Ты всегда слишком много на себя берёшь. Слишком много на себя берёшь. Слова матери, произнесённые с другой стороны планеты, попали прямо в цель. Гермиона стиснула зубы, чтобы не выдать дрожь в голосе. — Я стараюсь, мама. Всё под контролем. —А друзья? Гарри, Рон? Вы видитесь? — наивный вопрос, от которого стало физически больно. Гермиона замерла. Как ответить? Нет, мама, мы разругались. Я сбежала от них. От всего. И живу теперь по соседству с человеком, которого они семь лет искали, и он мой начальник, и мы оба сломленные, и я не знаю, что делать. — Они… очень заняты. У всех своя жизнь. — Она выбрала максимально нейтральный ответ. —Ну, конечно, — вздохнула мать, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть. — Главное, чтобы ты была счастлива, дочка. Мы так по тебе скучаем. Может, как-нибудь приедешь? Или мы к тебе? Посмотреть на твой новый дом, на работу? Паника, острая и холодная, кольнула под рёбра. Они не могут приехать. Не сейчас. Не когда её жизнь — это карточный домик из лжи, полуправды и шокирующих открытий. —Я… я только устроилась. Очень много дел. И дом ещё не совсем готов для гостей. Позже, обязательно. Я сама приеду, как будет возможность. Они поговорили ещё несколько минут о пустяках — о погоде в Сиднее, о новом рецепте папы, о соседском коте. Каждое слово было одновременно бальзамом и пыткой. Это был разговор с призраками её нормальной, возможной жизни. С людьми, которые любили её, не требуя быть героем или символом. И которых она обманывала, потому что правда была слишком страшной и сложной для объяснения. Когда звонок закончился, Гермиона ещё долго сидела на кровати, уставившись в стену. Рассвет за окном стал ярче, окрашивая комнату в холодные серо-синие тона. Чувство опустошённости после кошмаров сменилось другим — тяжёлой, тоскливой виной. Виной перед родителями. Виной за то, что отдалилась. Виной за то, что не может быть той счастливой, успешной дочерью, которой они её представляют. Она поднялась, пошла на кухню ставить чайник. Ей предстояло суточное дежурство. Двадцать четыре часа в роли доктора Грейнджер, ассистента хирурга. Двадцать четыре часа, чтобы не быть чьей-то дочерью, чьей-то подругой, чьей-то героиней. Просто профессионалом. Это было спасение. И бегство. Одновременно. А в доме напротив Северус Снейп, стоя у окна своей спальни с чашкой чёрного кофе, видел, как в её окне зажёгся свет так рано. Он не слышал разговора, но видел силуэт у окна, как она говорила по телефону, как потом замерла, опустив голову. Ещё один утренний призрак. Ещё одна битва, которую он не видел, но чей отголосок чувствовал в воздухе. Он отхлебнул кофе. Их параллельные жизни, их отдельные войны продолжались. Но барьеры между ними, как он начинал понимать, были уже не такими прочными. Они проседали под тяжестью общих призраков и невысказанных пониманий. И завтра, в стерильном свете Линкса, им снова предстояло встретиться — два беглеца, два профессионала, два человека с разбитыми телефонами прошлого в руках и тяжёлым, неуютным настоящим, которое они делили, сами того не желая.

***

Утро. Поломка и неожиданная помощь. Рассвет только-только рассеялся, оставив после себя хмурое, промозглое утро. Гермиона, уже одетая в удобную для долгой смены одежду, выскочила из дома с чашкой кофе навынос, надеясь успеть на спокойный завтрак в пустой столовой Линкса перед сменой. Но её планы разбились о суровую реальность старого Форда. Машина, верная бабушкина машина, издала лишь хриплый, предсмертный стон стартера и захлебнулась. Гермиона, сжав зубы, пыталась завести её снова и снова, поворачивая ключ до упора, слушая, как аккумулятор постепенно сдаётся. Прошло двадцать минут. Холодный пот выступил на спине не от усилий, а от нарастающей паники. Суточное дежурство. Опоздать — немыслимо. Особенно в её положении. Особенно перед ним. Она лихорадочно листала контакты в телефоне. Элеонора? Та жила в другом конце городка. Такси? В это время утра их просто могло не быть. Местный автосервис? Они ещё не открылись. Паника начинала сжимать горло ледяными пальцами. И тут она услышала низкий, почти бесшумный рокот двигателя. Тёмный, дорогой, неброский седан медленно подкатил к её калитке и остановился. Окно со стороны водителя опустилось беззвучно. В салоне, за рулём, сидел он. Северус Снейп. Его лицо в сером свете утра было непроницаемым. Он смотрел на неё, на её машину, на её, вероятно, отчаянное выражение лица, не мигая. Молчание длилось несколько томительных секунд. Затем его голос, низкий и резкий, прорезал утреннюю тишину: —Садитесь. Быстрее. Это не было предложением. Это был приказ, высеченный из гранита. Гермиона, почти на автомате, схватила сумку и телефон, захлопнула дверь своего несостоявшегося транспортного средства и подошла к его машине. Она потянулась к задней двери, но он уже щёлкнул замком переднего пассажирского сиденья. — Не будьте нелепы, — бросил он, не глядя на неё. Она села, чувствуя, как дорогая кожа сиденья принимает её форму, как воздух в салоне пахнет кожей, кофе и чем-то холодным, пряным — его одеколоном или просто им самим. Машина тронулась с места плавно, без единого рывка. Она ожидала, что он поедет прямо в клинику. Но вместо того чтобы свернуть на знакомую дорогу к Линксу, он направился в центр городка. Гермиона молчала, не решаясь спросить. Он тоже не произносил ни слова, но его молчание было напряжённым, сосредоточенным. Он остановился у знакомого уже Уголка — того самого кафе-бара, где она была пару дней назад. Сейчас там горел свет, и в окнах мелькали фигуры. — Выходите, — сказал он, заглушив двигатель. — Доктор Принц, я… у меня дежурство, я... —Ваше дежурство начинается в восемь. Сейчас семь двадцать. У вас есть сорок минут, чтобы не упасть в голодный обморок посреди операционной, — отрезал он, выходя из машины. — Или вы предпочитаете рисковать пациентами из-за своей гордости? Это был удар ниже пояса, и он знал это. Гермиона, покраснев от ярости и стыда, вышла из машины и последовала за ним внутрь. Кафе было уже открыто. За стойкой стоял тот же бородатый бармен, наливая кофе паре ранних посетителей. Увидев их, он лишь слегка приподнял бровь, но ничего не сказал. Снейп выбрал столик в углу, подальше от окон и других людей. Он сел, откинувшись на спинку стула, его взгляд был устремлен куда-то в пространство, но Гермиона чувствовала, что всё его внимание сосредоточено на ней. Он не взял меню. Она села напротив, сжимая сумку на коленях. Неловкость висела в воздухе густым туманом. Бармен подошёл. —Доктор Принц. Неожиданно. И мисс… Грейнджер, да? Омлет и кофе, как обычно? — обратился он к Снейпу. Тот кивнул, не глядя. Потом его взгляд медленно сместился на Гермиону. —Для неё — полный английский завтрак. И апельсиновый сок. И крепкий чай. Он заказал за неё. Даже не спросил. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но бармен уже кивнул и ушёл. Она сжала губы. Они сидели в тяжёлом молчании. Звуки кафе — звон посуды, шипение плиты, приглушённый разговор — казались громкими на фоне их тишины. Он не смотрел на неё. Он смотрел мимо, но всё его существо было направлено на неё, будто изучая пациента со сложным диагнозом. Наконец, он заговорил, не меняя позы, голос его был тихим, но чётким. —Ваш транспорт… окончательно? —Кажется, да, — сквозь зубы ответила она. —Глупо полагаться на ненадёжную технику, когда от вас зависят жизни. —Я не планировала, чтобы он сломался, — парировала она, чувствуя, как гнев придаёт сил. —Никто не планирует. Но предусмотрительные люди имеют запасной план, — он наконец перевёл на неё взгляд. Его чёрные глаза были холодными, но в них не было привычной язвительности. Была лишь усталая констатация факта. — Завтра, до начала смены, вы передадите Элеоноре контакты надёжного механика. Она организует всё. Пока… вы будете пользоваться служебным транспортом клиники или такси. За счёт клиники. Это было не предложение. Это было распоряжение. —Это… не обязательно, я… —Это обязательно, — перебил он. — Вы — сотрудник Линкса. Ваша пунктуальность и надёжность — часть репутации клиники. Я не намерен терпеть срывы графиков из-за маггловского хлама. В его словах снова сквозила привычная грубость, но за ней угадывалась та же прагматичная логика, что и с чаем. Он не хотел, чтобы она опаздывала, потому что это мешало работе. Всё просто. Бармен принёс завтраки. Перед Снейпом — простой омлет и чёрный кофе. Перед Гермионой — тарелка, ломящаяся от яиц, бекона, сосисок, грибов, жареных помидоров и тостов. Еда пахла дымом, жиром и теплом. Её желудок, сжатый от стресса, предательски заурчал. Он взял свою вилку и нож и начал есть с той же хирургической точностью, с какой делал всё остальное. Он не приглашал её начать. Просто делал. Показывал, что время идёт. Гермиона, после секундного колебания, тоже взяла столовые приборы. Первый кусок тёплого, хрустящего бекона казался самым вкусным, что она ела за последние месяцы. Они ели молча. Но это молчание уже не было таким враждебным. Оно было… деловым. Двое коллег, завтракающих перед сменой. Ничего личного. Когда она допила последний глоток чая, он посмотил на свои часы. —Пора. — Он оставил на столе больше денег, чем стоил завтрак, и поднялся. Они вышли и сели в машину. На этот раз дорога до клиники заняла считанные минуты. Он припарковался на своём месте и, прежде чем выйти, повернулся к ней. —Ваше дежурство. Стандартные протоколы. В случае сложностей — звоните мне. Не геройствуйте. Вы здесь, чтобы учиться, а не совершать подвиги. Понятно? — Понятно, — кивнула она. Он вышел, и она последовала за ним, чувствуя сытость, странное облегчение и новую, более сложную смесь эмоций по отношению к человеку, который только что накормил её, оскорбил её машину и позаботился о том, чтобы она не опоздала. Он был невозможен. И, возможно, именно поэтому его действия сегодня утром казались такими… значимыми. Не добрыми. Но необходимыми. И в его мире, видимо, это было одно и то же.