Пророк 19

Они оторвались друг от друга так же резко, как и столкнулись. Дыхание было сбитым, губы — обожжёнными, в воздухе висело электрическое послевкусие случившегося. Неловкость наступила мгновенно, тяжелая и удушающая. Северус отпрянул, будто её кожа обожгла его. Он откинулся на спинку дивана, его глаза, ещё секунду назад полные огня, теперь стали пустыми и мрачными. Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось не смущение, а ненависть. Глубокая, ядовитая ненависть, направленная на самого себя. Он проклинал свою слабость, свой порыв, ту часть себя, что позволила эмоциям взять верх над разумом. Этот поцелуй был не просто ошибкой. Это было предательством всех его принципов, всех тех стен, что он выстраивал годами. Он разрушил хрупкий баланс, который они с таким трудом нашли. И теперь это нельзя было отменить. Гермиона сидела напротив, её пальцы дрожали. Она видела эту ненависть в его глазах, и её собственное сердце сжалось от боли и стыда. Она понимала. Понимала всё. Этот поцелуй был взрывом, а не началом. И теперь им предстояло разгребать обломки. Тишина стала невыносимой. Чтобы разорвать её, она нашла голос, тихий и неуверенный: — Я… могу делать вид, что ничего не было. — Слова прозвучали жалко, почти детски наивно. Она предлагала ему лазейку. Возможность отступить, спрятаться, вернуться к прежним ролям. Как будто такое можно было просто забыть. Северус не ответил сразу. Он просто опустил взгляд на бутылку виски, стоящую между ними, как на единственную понятную вещь в этом разрушенном мире. Потом он медленно, с видом человека, принимающего приговор, протянул руку, взял её и отпил большой, обжигающий глоток. Кивок, которым он ответил на её слова, был едва заметен. Не согласие. Не благодарность. Просто констатация того, что других вариантов у них сейчас нет. Никто из них не был готов говорить об этом. Никто не знал, что сказать. Он снова отпил, закрыв глаза, будто пытаясь смыть с губ её вкус и память о той секунде, когда он позволил себе потерять контроль. Позволил себе хотеть. Позволил себе взять то, на что не имел права. Гермиона тоже потянулась к своей бутылке, её глоток был таким же долгим и горьким. Они сидели на полу, в нескольких футах друг от друга, разделённые теперь не только пространством, но и этой новой, чудовищной правдой, висящей в воздухе. Вечер, начавшийся с нелепых пижам и тёплой близости, закончился здесь — в тяжёлом, пьяном молчании, полном невысказанного стыда, сожаления и осознания того, что они пересекли черту, за которой нет пути назад к простому «начальнику и ассистентке» или даже «очень хорошим друзьям». Они были теперь чем-то другим. Чем-то сломанным и опасным. И единственное, что они могли сделать в этот момент, — это пить и делать вид, что ничего не случилось, зная, что это ложь, которая никогда не станет правдой.

***

Несколько часов после того они просидели в тяжёлом, пьяном молчании, изредка прерываемом глотком виски или пустым взглядом в экран. Слова были невозможны. Любое слово могло обрушить и без того шаткую плотину. Когда бутылки опустели, а серый рассвет начал заглядывать в окна, Северус поднялся. Движения его были скованы, но безупречно точны — автоматизм, выработанный годами дисциплины. Он не взглянул на неё. Просто собрал свою верхнюю одежду, надел её и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Не «до свидания», не «извини». Просто ушёл. А потом прошло два дня. (на бал Гермиона не пошла, оно и понятно почему) В её доме воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и гулом холодильника. Гермиона не выходила. Не отвечала на звонки (Лео звонил дважды, Элеонора — один раз с деловым тоном, который скрывал беспокойство). Она перемещалась между диваном, кроватью и кухней, как призрак. Её ум, обычно такой острый и аналитичный, теперь буксовал, возвращаясь к одному и тому же моменту: его губы на её губах. Его ярость и отчаяние в этом поцелуе. И его глаза после — полные такой ненависти к самому себе, что у неё до сих пор сводило желудок. Она пыталась осмыслить. Что это было? Взрыв накопленного напряжения? Ошибка, вызванная алкоголем и эмоциональной бурей? Или что-то настоящее, что они оба так долго и яростно отрицали? Она перебирала все их взаимодействия: его защиту, его музыку, его просьбу остаться, его подарок-приглашение… и этот поцелуй, который перечеркнул всё своей грубой, неоспоримой реальностью. Она чувствовала себя одновременно виноватой (она поддалась, она не оттолкнула) и обманутой (он отступил так быстро, так жестоко). Но больше всего — потерянной. В его особняке царил иной вид тишины — активный, насыщенный яростью и концентрацией. Северус погрузился в работу с таким фанатизмом, будто пытался физически выжечь память о том вечере из своих синапсов. Он спускался в лабораторию на долгие часы, ставя сложные, рискованные эксперименты по синтезу, требующие абсолютной сосредоточенности. Он перечитывал стопки медицинских журналов, делая пометки таким агрессивным почерком, что перо рвало бумагу. Он играл на пианино на втором этаже — не ту мелодию, что для неё, а что-то диссонирующее, хаотичное, полное гнева. Работа была его щитом, его покаянием и его тюрьмой. Каждая успешная реакция, каждая сыгранная нота были попыткой доказать самому себе, что он всё ещё контролирует хоть что-то. Что он — доктор Северус Принц, блестящий хирург, а не тот человек, который теряет голову из-за поцелуя с бывшей ученицей на полу маггловского дома. Но в тишине между нотами и в мгновениях перед сном (который не шёл) его преследовали те же воспоминания: её вкус, её ответный порыв, и затем — леденящий ужас от того, что он натворил. Он разрушил всё. И работы, чтобы это залатать, не было во всём мире. Так, в параллельных мирах мучительного самоанализа и бегства в деятельность, и наступил их последний выходной перед необходимостью вернуться в Линкс. Завтра им предстояло снова оказаться в одном пространстве. В стерильных коридорах клиники, под взглядами коллег, где нельзя будет прятаться в четырёх стенах или за лабораторными колбами. Им предстояло смотреть друг другу в глаза, говорить друг с другом, работать бок о бок. И ни один из них не имел ни малейшего представления о том, как это будет возможно. Тишина между их домами на Хоторн-роуд в этот день была самой громкой за всё время. Она кричала о невысказанном, о случившемся и о страшной, неминуемой встрече завтрашнего утра.

***

Гермиона лежала на диване, уставившись в потолок, пытаясь заглушить внутренний хаос белым шумом собственного дыхания. Мысли путались, образуя бесконечный, болезненный круг: поцелуй, его глаза, тишина, завтрашний день на работе. Она ещё не решила, пойдёт ли. Придумает ли болезнь. Сбежит ли снова, на этот раз по-настоящему. И тогда зазвонил телефон. Голос Джинни, обычно такой живой и энергичный, звучал сдавленно, почти шёпотом, полным тревоги. — Гермиона, это я. Слушай, тут… плохие новости. Очень плохие. Я… я уже отправила тебе кое-что. Посылкой. Она должна быть у тебя сейчас. Сходи, проверь почтовый ящик. Сейчас же. Холодная струя страха, острее и реальнее всех её внутренних терзаний, пробежала по спине. Гермиона вскочила, даже не спрашивая подробностей. Что-то в тоне Джинни не оставляло сомнений. Она выскочила на улицу в том, в чём была — в растянутой футболке и пижамных штанах, босиком на холодное крыльцо. Почтовый ящик у калитки действительно выдал небольшую, плоскую картонную папку. Она схватила её и, прижимая телефон к уху плечом, вернулась в дом. — Я взяла. Что там, Джинни? — Открой. Просто открой. Гермиона разорвала скотч дрожащими пальцами. Внутри лежал не документ и не письмо. Это была газета. «Ежедневный пророк». Свежий номер. И на первой полосе, жирным, чёрным шрифтом, бил в глаза заголовок, от которого у неё перехватило дыхание и мир сузился до размера этой бумаги: «СЕНСАЦИЯ: СЕВЕРУС СНЕЙП ЖИВ! ГЕРОЙ ВОЙНЫ ИЛИ БЕГЛЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ? Наш репортёр стал свидетелем невероятной сцены в магическом Лондоне в канун Рождества: человек, похожий на покойного (как все считали) Северуса Снейпа, был замечен в компании пропавшей без вести Гермионы Грейнджер!» Ниже была фотография. Смутная, сделанная, видимо, издалека и через толпу, но узнаваемая. Два силуэта на фоне огней Косой аллеи. Высокий, тёмный, в пальто — он. И женщина рядом, её волосы, её профиль… Это были они. В тот самый момент, когда он остановился, охваченный паникой. Гермиона онемела. Телефон выскользнул из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол, откуда доносился обеспокоенный голос Джинни: — Гермиона? Гермиона, ты там? Но она не слышала. Она видела только газету. Чёрные буквы плясали перед глазами. «Снейп жив… Гермиона Грейнджер… свидетелем…» Всё. Всё кончено. Их тайна. Его новая жизнь. Её убежище. Всё разлетелось в прах из-за одной глупой, пьяной, ностальгической прогулки. Кто-то увидел. Кто-то узнал. И теперь об этом знал весь магический мир. Холод, начавшийся с кончиков пальцев на босых ногах, быстро распространился по всему телу, сковав его ледяной неподвижностью. Она стояла посреди своей гостиной, сжимая в руках газету, которая жгла ей кожу, и смотрела в окно на его особняк. Там, за этими стенами, он ещё ничего не знал. Он всё ещё варился в своём собственном аду вины и работы, думая, что самое страшное, что он совершил — это поцелуй. Он не знал, что настоящая катастрофа только обрушилась на них обоих. И теперь им предстояло столкнуться не с неловкостью на работе, а с бурей, которая вот-вот должна была накрыть их с головой. Бурей из прошлого, которое они так отчаянно пытались оставить позади. И на этот раз убежать от неё будет невозможно. Голос Джинни, тревожный и настойчивый, доносился с пола, где лежал телефон. Звук, будто из другого измерения. Гермиона медленно, будто через густую воду, наклонилась и подняла его. Её собственный голос прозвучал странно, отстранённо и плоско, когда она произнесла в трубку: — Джинни… Я не знаю, что делать. Это была чистая правда. Её мозг, способный решать сложнейшие медицинские и магические задачи, теперь был пуст. Одна мысль пульсировала с животной ясностью: Нужно бежать. Сейчас. — Я не знаю, что делать, — повторила она, уже глядя через окно на мрачный фасад его дома. — Но… нужно уезжать. Сейчас же. Они… они узнают адрес. Они придут сюда. К нему. К нам. Её голос дрогнул, в нём прозвучала паника, которую она уже не могла сдерживать. — Джинни, пожалуйста… приезжай. Срочно. Помоги мне… собрать вещи. Я не могу… я не могу одна. Это был крик о помощи. Не от подруги, а от сестры по оружию, которая понимала всю тяжесть ситуации лучше кого бы то ни было. Джинни знала, что такое быть в центре скандала в «Пророке». Знавала цену внезапной, нежеланной славе. — Я уже выезжаю, — немедленно ответил твёрдый голос Джинни в трубке. В нём не было и тени колебаний. — Не выходи из дома. Не подходи к окнам. Я буду через двадцать минут. Держись, Гермиона. Держись. Связь прервалась. Гермиона опустила телефон. Двадцать минут. У неё было двадцать минут, чтобы принять самое трудное решение в жизни и действовать. Её взгляд снова упал на газету, лежащую на столе. «Снейп жив». Эти слова были смертным приговором всему, что он построил за семь лет. Его карьере, его покою, его… их странному, хрупкому миру на Хоторн-роуд. Она должна была предупредить его. Но как? Подойти к дому? Он мог её не впустить. Или, что хуже, впустить, и тогда они потеряют драгоценное время. Она схватила листок бумаги и ручку. Её почерк был неровным, буквы прыгали. «СЕВЕРУС. ПРОРОК. НАС УВИДЕЛИ НА КОСОЙ АЛЛЕЕ. ВСЁ РАСКРЫТО. ДЖИННИ В ПУТИ. СОБИРАЮСЬ УЕЗЖАТЬ. ТЕБЕ НУЖНО ИСЧЕЗНУТЬ. СЕЙЧАС ЖЕ. — Г.» Она выскочила на улицу, босиком по снегу, и сунула записку в щель его входной двери. Не стала звонить, стучать. Каждая секунда на счету. Вернувшись в дом, она начала действовать на автомате. Чемодан из-под кровати. Самое необходимое: папка с документами (настоящими и поддельными), деньги, несколько книг, смена одежды. Волшебная палочка, спрятанная в потайной отсек сумки. Она хватала вещи, не думая, её руки дрожали. Взгляд упал на рождественскую ёлку, всё ещё стоявшую в углу, с его подарком-приглашением, прислонённым к ветке. На книгу «Маленький принц», лежавшую на столе рядом с пустыми бутылками от их безумной ночи. Боль, острая и физическая, пронзила её. Всё это приходилось оставлять. Опять. Но на этот раз бежать приходилось не от своих демонов, а от демонов, которых они разбудили вместе, одним неосторожным шагом в прошлое. Она услышала звук подъезжающей машины. Джинни. Помощь прибыла. Значит, через несколько минут она покинет этот дом, этот город, эту жизнь. Возможно, навсегда. И последней мыслью, прежде чем открыть дверь, была не о своём спасении, а о нём. Успеет ли он прочитать записку? Успеет ли исчезнуть? Сможет ли он снова начать с нуля, как семь лет назад? И самое главное — захочет ли он когда-нибудь, чтобы она нашла его снова? Или этот поцелуй на рассвете стал не только их первой, но и последней реальной близостью, навсегда похороненной под обломками разоблачения в «Ежедневном пророке»? Джинни ворвалась в дом не как спасатель, а как генерал, оценивающий ситуацию на поле боя. Её взгляд, быстрый и острый, скользнул по собранному чемодану, по бледному, потерянному лицу Гермионы, по злополучному экземпляру «Пророка» на столе. — Нет, — сказала она твёрдо, захлопывая крышку чемодана. — Ты никуда не уезжаешь. Не сейчас. — Но они найдут нас! — выдохнула Гермиона, её голос сорвался на истерику. — Ты не понимаешь, что… — Я понимаю прекрасно! — перебила Джинни, хватая её за плечи. — Я понимаю, что если ты сбежишь сейчас, как преступница, это только подтвердит все самые жуткие теории. «Гермиона Грейнджер сбежала со скандалом вместе с воскресшим Снейпом». Это будет выглядеть как заговор. Тебя будут искать с удвоенной силой. И его тоже. Она заставила Гермиону сесть и села напротив, глядя прямо в её глаза. — Ты должна сделать это правильно. По-взрослому. У тебя есть работа. Ты — уважаемый специалист в маггловском мире. Ты не можешь просто раствориться в воздухе. Ты должна уволиться. Объясниться с коллегами. Подписать бумаги. Дать понять, что ты уезжаешь по личным причинам, но открыто и легально. И только потом — тихо исчезнуть. Так у тебя будет фора. И у него. Гермиона слушала, и постепенно ледяная паника начала отступать, уступая место холодной, трезвой логике. Джинни была права. Бегство в панике только всё усугубит. — Но… завтра на работу, — прошептала она. — Я должна увидеть его. Все увидят газету… — Газета — в магическом мире, — напомнила Джинни. — Твои коллеги в Линксе её не читают. Для них ты — доктор Грейнджер, которая недавно вернулась из Лондона с лестным предложением. Вот и используй это. Она встала и начала ходить по комнате, выстраивая план. — Ты идёшь на работу. Ведешь себя как обычно. Ничего не произошло. А в конце дня идёшь к Элеоноре и говоришь, что приняла решение — соглашаешься на то место в Уайтхолл Медикал. Что нужно срочно переезжать в Лондон. Подписываешь заявление об увольнении. Всё чисто, красиво, по-деловому. Никаких вопросов. А потом… потом мы думаем, что делать дальше. Но исчезать нужно с чистой совестью и без хвостов. Идея казалась невероятно сложной — играть роль, когда внутри всё разрывается. Но она была единственно верной. Гермиона кивнула, чувствуя, как в неё возвращается хоть капля контроля. — А он? — спросила она тихо. — Я оставила ему записку… — Он взрослый мужчина и мастер конспирации, — сухо заметила Джинни. — Если он не сбежал за последние семь лет, то справится и с этим. Твоя задача — позаботиться о себе, чтобы не стать для него дополнительной проблемой. Джинни осталась ночевать. Они не спали, сидя на кухне и строя легенду, продумывая каждую деталь, каждую возможную реакцию коллег. Джинни была непоколебима. Она стала тем якорем, который не дал Гермионе унестись в водоворот паники. А утром предстояло самое тяжелое испытание — пойти в Линкс. Смотреть в глаза Северусу Принцу, зная, что оба они видели газету. Делать вид, что ничего не произошло, что между ними лишь профессиональные отношения. И готовиться к тому, чтобы навсегда покинуть это место, эту жизнь, и, возможно, этого человека — не в порыве страха, а холодным, расчётливым жестом, который должен был спасти их обоих. Дорога на работу на следующее утро казалась длиннее и страшнее любой битвы.

***

Холодный картон записки обжёг пальцы. Северус вытащил её из щели, развернул. Его глаза, привыкшие мгновенно сканировать и анализировать, за секунду впитали кривой почерк и ужасный смысл. «СЕВЕРУС. ПРОРОК. НАС УВИДЕЛИ НА КОСОЙ АЛЛЕЕ. ВСЁ РАСКРЫТО. ДЖИННИ В ПУТИ. СОБИРАЮСЬ УЕЗЖАТЬ. ТЕБЕ НУЖНО ИСЧЕЗНУТЬ. СЕЙЧАС ЖЕ. — Г.» Слова ударили в солнечное сплетение с силой физического удара. Воздух вырвался из лёгких. Мир сузился до размеха этого клочка бумаги. Паника — та самая, первобытная, которую он чувствовал на аллее, — охватила его с новой, сокрушительной силой. Его ноги подкосились, и он не сел, а упал на холодный кафель прихожей, спиной прижавшись к двери. Звон в ушах заглушил всё. Раскрыто. Всё раскрыто. Инстинкт кричал одно: бежать. Сейчас. К ней. Схватить её, аппарировать куда угодно, подальше. Он поднялся, шатаясь, и рванулся к окну, отдернув тяжёлую портьеру. Её дом напротив стоял тёмным, безмолвным силуэтом. Ни одного огонька. Ни одного движения. Шторы на окнах были плотно задёрнуты. Та тишина, что исходила от него, была не тишиной сна, а тишиной опустевшего улья, затаившейся ловушки или… принятого решения. Он замер. Его взгляд, полный животного страха, медленно прояснялся. Она уже действовала. Джинни была там. Они собирались. «Собираюсь уезжать». Она не ждала его. Она приняла решение за них обоих. И, возможно, это было правильно. Его появление сейчас могло всё испортить, привлечь внимание, если за домом уже следят. Железная воля, годами шлифовавшая его характер, начала брать верх над паникой. Бегство в слепой ярости — это путь к провалу. Его семь лет покоя доказали, что выживает не тот, кто бежит быстрее, а тот, кто думает холоднее. Он не стал сбегать. Не стал ломиться к ней. Он медленно поднялся с пола, разгладил смятый свитер. Его лицо стало маской ледяного спокойствия, за которой бушевала адская буря. Он подошёл к своему рабочему столу в кабинете и начал методично, без суеты, уничтожать всё, что могло бы выдать его: заметки на магических свитках, несколько флаконов с готовыми зельями, старые письма. Всё было превращено в пепел холодным, беззвучным пламенем. Потом он сел в кресло у окна, выходящего на её дом, и стал ждать. Не её. Он ждал их. Из Министерства. Из Пророка. Из своего прошлого. Он ждал, когда постучат в его дверь. Он не будет прятаться. Он встретит их здесь, на своей территории, в образе доктора Принца, который, конечно же, не имеет ни малейшего понятия о каком-то Снейпе и глупых сплетнях в жёлтой газетёнке. Это был его план. Стоическое, почти самоубийственное принятие удара. Он просидел так всю ночь, не смыкая глаз, глядя в темноту. Не на её дом, а в пустоту перед собой, мысленно проигрывая каждый возможный сценарий, каждое слово, которое скажет. Алкоголь и усталость были сожжены в горниле адреналина и холодной решимости. А утром, когда забрезжил рассвет, он поднялся. Принял душ, побрился, надел безупречный костюм. Посмотрел в зеркало. Перед ним был доктор Северус Принц. Следов паники, бессонницы, отчаяния — ни единого. Только привычная, ледяная непроницаемость. Он вышел из дома, сел в свою машину и поехал на работу. Как ни в чём не бывало. Как будто в его мире не рухнуло всё, что он с таким трудом строил семь лет. Как будто он не знал, что через несколько часов, возможно, его жизнь изменится навсегда. Он ехал в Линкс, чтобы делать то, что умел лучше всего: работать. И ждать. Ждать, когда стукнет гром. И надеяться (хотя он и ненавидел это слово), что ей хватит ума и решимости сделать то, что должна — исчезнуть, пока есть время, и оставить его разбираться с обломками их общей, роковой ошибки в одиночку.

***

Воздух в Линксе был стерилен и неподвижен. Гермиона вошла через служебный вход, сжимая в руке бумажный пакет. Она поднялась на третий этаж, в ординаторскую. Элеонора уже была за своим столом. Не говоря ни слова, Гермиона взяла её за руку и потянула в соседнюю комнату для хранения документации. Дверь закрылась. — Элеонора, мне нужно уволиться. Срочно. Я должна уехать. Из города. — Это из-за него? Из-за Принца? — Это из-за моего прошлого. Оно настигло меня. И настигнет его. — Гермиона, вчера я видела ту фотографию в его рамке. Вы трое, вы были детьми. Ты и два мальчика, я думаю, он не просто так хранит её. Если ты сбежишь сейчас, он сломается. Иди к нему. Поговори. Гермиона вышла, ошеломлённая. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Она вошла без стука. Северус Снейп стоял у окна. На подоконнике перед ним стояла та самая серебряная рамка, теперь повёрнутая лицом к свету. Он обернулся, увидев её. Его лицо было бледным, с глубокими тенями под глазами, но уже не выражало шока. Оно было закрытым, решительным. — Вы задержались, Грейнджер, — его голос прозвучал ровно, с привычной сухой отстранённостью, но без силы. — Я полагал, вы уже уехали. — Я не собираюсь уезжать, Северус. Он не ответил сразу. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользнул по её лицу, будто оценивая степень её глупости. — Повторите, — тихо потребовал он. — Я сказала, что не уеду. Это моя вина тоже. Я не брошу тебя разбираться с этим в одиночку. На его лице ничего не дрогнуло, но в воздухе что-то натянулось, как струна перед разрывом. — Ваше рыцарство трогательно и совершенно неуместно, — отрезал он, холодно и чётко. — Вы не обязаны мне ничем. Более того, ваше присутствие здесь является дополнительным фактором риска. Для меня. Для клиники. — Я буду осторожна! Я уволюсь, найду другую работу, мы… — Мы? — он перебил её, и в его голосе впервые прозвучала опасная, шипящая нотка. — Никаких мы не существует, Грейнджер. Существует доктор Принц, которому предстоит отражать атаки жёлтой прессы и, возможно, назойливых бывших знакомых. И существует мисс Грейнджер, которая оказалась не в том месте не в то время. И чья жизнь не должна быть разрушена из-за этого. Он сделал шаг вперёд, не сокращая дистанцию, а утверждая своё пространство. — Вы молоды. У вас есть образование, перспективы. Вы должны вернуться к нормальной жизни. К друзьям, к семье, к тому, что у вас было до того, как вы решили поиграть в прятки со своим прошлым. Это не ваш бой. — Это мой бой, если я хочу, чтобы он был моим! — голос Гермионы дрогнул от обиды и ярости. — Ты не можешь решать за меня! — В данном случае — могу. И буду. — Его слова прозвучали как приговор. — Вы увольняетесь. Элеонора подготовит все документы и выдаст вам безупречные рекомендации. Вы берёте свои вещи, садитесь в машину и уезжаете. Сегодня. Чем дальше, тем лучше. И вы забываете этот город, эту клинику и… — он сделал едва заметную паузу, — и своего бывшего начальника. Он отвернулся и взял со стола планшет, его движения были резкими и окончательными. — Консилиум начинается через пять минут. Наше общение окончено. Удачи вам, Грейнджер. И постарайтесь не наступать на те же грабли в будущем. Он направился к двери, даже не взглянув на неё, на фотографию в рамке, на всё, что оставалось в этом кабинете. Его спина была прямой, плечи отведены назад — поза полной, безоговорочной отстранённости. — Северус, подожди… — Разговор окончен, — бросил он через плечо ледяным тоном, уже на пороге. — Не заставляйте меня вызывать охрану, чтобы вас вывели. Это будет неприглядно. И он вышел, твёрдо закрыв за собой дверь. Гермиона осталась стоять посреди огромного, вдруг опустевшего кабинета. Тишина после его ухода была оглушительной. Он не просто отказался от её помощи. Он оттолкнул её. Вытолкнул из своей жизни с холодной, беспощадной эффективностью, под маской заботы о её же благе. На подоконнике всё так же стояла рамка с фотографией детей, которые верили, что могут исправить всё. Теперь она казалась не символом связи, а насмешкой. Он сделал свой выбор. За неё. И у неё не осталось даже права спорить. Гермиона медленно повернулась и вышла в коридор. Дверь в конференц-зал в конце этажа была закрыта. За ней он теперь был — доктор Принц, безупречный и неуязвимый, готовый к своей битве. В одиночку. Она спустилась вниз, к Элеоноре. Та посмотрела на неё, и всё поняла без слов. В её глазах отразилась глубокая печаль. — Он выгнал меня, — тихо сказала Гермиона. — Он пытается вас спасти, — так же тихо ответила Элеонора. — Даже таким способом. Что вы будете делать? — Я… не знаю. Но это была ложь. Она уже знала. Он дал ей приказ. А она устала его слушать. Возможно, он и прав. Возможно, это было безумием. Но она не поедет в Австралию к родителям. И не исчезнет. Он выиграл этот раунд, вытолкнув её за дверь своего кабинета и своей жизни. Но война за него только началась. И она не намерена отступать, даже если ей придётся вести её из тени.