Глава 10. Выбор

Минуло три бесконечных дня с аварии. Три дня, вырванных из жизни, бессонных ночей, проведённых Саске в стерильной тишине больничной палаты, у изголовья Сакуры. Лишь на часы он покидал её — принять душ в офисе, сменить измятую одежду, завизировать самые неотложные бумаги, и снова назад, в этот белый плен. Сон приходил урывками, на жёстком пластиковом стуле, голова у края её кровати, пальцы сплетены с её рукой. Медсёстры перестали делать замечания, привыкнув к его молчаливому присутствию — к этому замкнутому мужчине с налитыми кровью глазами, колючей щетиной, и рубашкой, хранящей отпечаток бессонных ночей. Сакура оставалась в стабильно тяжёлом состоянии. Отёк мозга медленно отступал под натиском лекарств. Электрическая активность мозга росла — пляшущие линии ЭЭГ становились чаще, несли смутную надежду. Врачи хранили осторожный оптимизм: «Есть положительная динамика… Шанс есть». Но кома не отпускала. Аппарат ИВЛ по-прежнему монотонно вдыхал жизнь в её лёгкие. Утром четвёртого дня Саске, как всегда, сидел у её койки. Первые лучи солнца пробивались сквозь узкие щели жалюзи, окрашивая белую простыню полосами света и тени. Он держал её руку — теперь тёплую, не такую ледяную, как в тот страшный первый день. Розовая прядь, выбившаяся из-под шапочки, казалась единственным ярким мазком в этой стерильной акварели. Он шептал слова, которые повторял каждое утро и каждую ночь: — Сакура… я решился. Сегодня этот кошмар кончится. Я больше не могу жить в этой лжи. Я свободен… теперь и навсегда. Только твой. Он целовал её пальцы — медленно, с благоговением, прижимаясь губами к каждому. Поднялся. Надел пиджак — тот самый, в котором был в день аварии, теперь безупречно выглаженный заботливыми руками прислуги из офиса. Пора. Пентхаус встретил давящей тишиной. Прислуга исчезла — Карин, очевидно, дала им выходной. Она ждала в гостиной, у панорамного окна, спиной к двери, словно статуя из порока и отчаяния. На ней было длинное, облегающее красное платье, дерзко подчёркивающее каждый изгиб фигуры. Высокий хвост волос открывал гордую линию шеи. В руке — бокал с белым вином. Слишком рано для вина, но какая теперь разница? Саске вошёл. Тяжёлый портфель упал на мраморный пол у входа, звук эхом разлетелся по безупречной пустоте. Карин медленно повернулась. — Наконец-то вернулся, — произнесла она ровно, но в голосе скользнула едва заметная насмешка. — Слышала об аварии твоей… сотрудницы. Печально. Надеюсь, она выкарабкается. Саске проигнорировал колкость. Достал из портфеля толстую папку. Тяжело положил её на стеклянный столик между ними. — Подпиши. Идеально очерченная бровь Карин взлетела вверх. Она подошла ближе, открыла папку. Пробежала глазами первую страницу. Зрачки сузились. Заявление о разводе. Полный и безоговорочный отказ от любых имущественных претензий со стороны Саске. Максимально ускоренный процесс. Она усмехнулась — холодно, безжизненно. — Ты шутишь? — Нет. — Ты не посмеешь, Саске. Клан твоего отца, мой клан — наши судьбы переплетены нитями на миллиарды. Один неверный шаг — и ты потеряешь половину корпорации. Твой брат этого не допустит. Совет директоров восстанет. — Итачи уже в курсе. Совет — тоже. Карин побледнела — едва уловимо, но Саске заметил. — Ты спятил. Из-за какой-то дешёвки с розовыми волосами? — Из-за женщины, которую я люблю. Слова сорвались с губ спокойно, но с железной уверенностью. Впервые он произнёс их вслух не Сакуре, а ей. Прямо в лицо. Карин поставила бокал на столик. Хрусталь звякнул о стекло. — Ты разрушишь всё, что строил твой отец. Всё, что мы строили вместе. Ради неё. Она даже не пришла в себя. Может быть, и не придёт никогда. А ты уже хоронишь наш брак. Саске сделал шаг вперёд. Его голос стал ниже, жёстче. — Этот брак был мёртв с самого начала. Ты знаешь это не хуже меня. Карин издала резкий, ледяной смех. — Ты думаешь, я просто так подпишу и уйду? Я вырву всё, что смогу. Деньги, акции, связи. Мой отец устроит такую бурю, что твоя корпорация пойдёт ко дну. — Забирай, — равнодушно ответил он. — Мне не нужно то, что куплено кланом Узумаки. Он повернулся и направился к выходу. — Саске! Он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Ты ещё пожалеешь об этом. Я сделаю всё, чтобы ты пожалел. — Я уже жалею. О том, что не сделал этого раньше. Дверь за ним закрылась тихо, но бесповоротно. Офис. Тот же день, полдень. Экстренное совещание в главном конференц-зале на 45-м этаже. Юристы в строгих костюмах, топ-менеджеры с планшетами, покрытые испариной лица. Итачи — на огромном экране — вещание из токийского филиала. Саске стоял во главе стола, заложив руки в карманы. — Сегодня мы аннулируем все контракты с кланом Узумаки. Все совместные проекты, все акции, все логистические цепочки. Немедленно. Полностью. В зале повисла такая тишина, что слышно было, как дышат присутствующие. Один из главных юристов, пожилой мужчина, протёр очки. — Учиха-сан, это… 38% годового оборота. Акции рухнут минимум на 20-25% в первые часы. Совет директоров обрывает телефоны. Международные партнёры в панике. — Я сказал — немедленно. Итачи наклонился ближе к камере. Его лицо было непроницаемым. — Саске. Подумай ещё раз. Отец строил эту империю десятилетиями. Кровью и потом. Ты рушишь всё это из-за… — Из-за любви, — перебил Саске тихо, но в его голосе звенела сталь. — Да. Из-за любви. Итачи замолчал. Долго и пристально смотрел на брата. — Ты уверен? — Абсолютно. Совещание закончилось через час. Подписаны кипы бумаг. Контракты официально разорваны. Пресс-релизы ушли в СМИ. Заголовки разорвали информационное пространство к обеду: «Шок в бизнес-империи: Учиха Саске подаёт на развод и разрывает ключевые альянсы. Миллиарды под угрозой». «Конец эпохи: брак Учиха-Узумаки распался. Корпорация теряет треть активов». Акции обвалились на 22% в первые часы торгов. Саске остался один в своём кабинете на 47-м этаже. Подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью — бесконечный поток машин, спешащие люди, солнце, которое наконец-то пробилось сквозь пелену облаков. Он достал из ящика старую семейную фотографию: отец, мать, Итачи, он сам — ещё подросток. Долго смотрел на неё. Затем убрал обратно. Взял телефон. Открыл галерею. Фотография Сакуры — тайком сделанная в отеле, когда она, умиротворённая, спала у него на груди. На его губах появилась еле заметная улыбка — впервые за эти бесконечные дни. Он потерял всё. Но впервые в жизни ощутил себя по-настоящему свободным. Карин в пентхаусе. Один бокал вина разбит о стену — осколки сверкают на безупречном мраморе. Второй — в её руке, наполовину пуст. Она обзвонила всех: отца, дядю, адвокатов клана, партнёров. — Он подал на развод. Разорвал всё. Без предупреждения. В ответ — гнев, обещания нанести сокрушительный финансовый удар, судебные иски, бойкот. Но в глубине души она знала: Она проиграла. Навсегда. Он никогда не смотрел на неё так, как смотрел на эту девчонку с фотографии. Вечер. Саске снова в больнице. Сидит у койки Сакуры, как всегда. Держит её руку — теперь тёплую. — Всё кончено, — тихо произнёс он. — Развод подписан. Контракты разорваны. Половина бизнеса ушла. Акции рухнули. Но я здесь. Только твой. Он поцеловал её пальцы, потом — лоб, стараясь не задеть трубки. — Очнись. Пожалуйста. Я заплатил свою цену. Теперь — только мы. Новая жизнь. В палату зашёл врач, совершая вечерний обход. — У меня отличные новости, Учиха-сан. Мозговая активность значительно повысилась. Она реагирует на звуки, на прикосновения. Говорите с ней чаще. Это помогает. Саске кивнул. В его глазах вспыхнул слабый огонёк надежды. Наклонился ближе к её уху. — Сакура… я люблю тебя. Слышишь? Всё будет хорошо. Я здесь. Навсегда. И в этот момент её пальцы слегка сжали его ладонь. Слабое, почти неуловимое движение. Но — настоящее. Саске замер. Горячие, облегчающие слёзы покатились по его щекам. — Я здесь… Я жду тебя, любимая.