I - Обоюдоострый меч - I

Непроглядная северная ночь опустилась на викус, и только луна висела над поселением, мутная и щербатая, словно поднос сборщика податей. Темнота здесь была не такой, как в Риме или Сирии: она была живой, дикой, тревожной, пахла дымом и вереском. Марк на мгновение остановился, подняв голову к луне. Ему не хватало тепла. Ему не хватало тепла последние несколько лет: туман поселился в его костях, вызывал озноб по вечерам, вынуждал кутаться в меха, как изнеженная патрицианка. Его люди не могли этого видеть: солдаты судят о характере командира по делам его, и Марк скрывал дрожь в руках, скрывал ночные приступы лихорадки, скрывал боль в раздробленном когда-то колене. Скрывал, скрывал, скрывал. У римского мужества была высокая цена. Но он был готов платить, если в конце торфяной дороги, усеянной трупами, его ждал триумф. — Господин? — спросил слуга-далматец, почтительно склонив голову. Марк некоторое время смотрел на него, размышляя, не совершает ли он ужасную ошибку, и, в конце концов, кивнул: — Следуй за мной. Нас не должны увидеть. Более того, ни тебя, ни меня сегодня здесь нет. Они двинулись между бревенчатых домов, избегая редких пятен света от факелов у вестовых столбов. Поселение спало; все ставни были закрыты, но он не позволял себе расслабляться ни на секунду: за каждыми ставнями скрывались любопытные глаза. Преданность сопровождавшего его слуги не была куплена на рынке рабов: Дагнатор был обязан Марку жизнью сына, и поэтому Марк знал: далматец его не предаст. Они шли задворками, через огороды, через мусорные кучи и высоко растущие, жесткие сорняки. Все напоминало Марку о Германии: та же тьма, тот же холод, тот же страх. Он глубже запахнулся в плащ, считая дома. Марк был разумен в молодости, когда горячая кровь вынуждает юношей совершать ошибки и искать внимания женщин, которые им не принадлежат. Что же случилось с ним на закате жизни? Или, может быть, это все был ветер с болот? Он проворачивал ее слова в голове и не находил покоя ни в одном их толковании. Он должен был узнать, что это было — обманка или та же требовательная нужда, которая стучала у него в крови? План пришел в действие: Кассий отправился за Вал. Если Фортуна будет к Марку благосклонна, если темные боги смилостивятся над ним, если Марс пожелает его наградить — он не вернется. Дагнатор коснулся его плеча, указал на здание с поросшей мхом крышей: вот он, дом трибуна. Расстояние между ним и викусом они преодолели бегом, дорога здесь была хорошо освещена луной. Они остановились у задней стены. Марк взялся за скользкую от дождя ограду, похожую на руку утопленника, и перемахнул через нее в крошечный садик, беззвучно охнув: такие упражнения давались ему проще в Сирии. Или они давались ему проще, потому что прыгать через заборы приходилось десять лет назад? Дверь в дом была открыта ровно на палец, полоса масляного света лежала на утоптанной земле, как обещание Митры. Марк некоторое время изучал дверь, спрашивая себя, не ловушка ли это. Но, если он хоть немного разбирался в людях, Люция бы скорее вонзила ему кинжал под ребро, чем прибегла бы к таким низменным уловкам. Дагнатор растворился в темноте, но Марк не обернулся. Он знал, что далматец будет ждать столько, сколько потребуется. Убедившись, что его вторжению нет свидетелей, он шагнул в дом и сбросил капюшон с головы. Вдохнул запах тушеного мяса, ладана и шерсти. Очаг, стол, темный портал во вторую комнату, хозяйскую спальню. Собаки спали под лавкой, два серых волкодава. Один из псов поднял голову, глухо зарычал, но принюхался — и вернулся ко сну. Марк не зря был добр с животными, особенно с собаками и лошадьми. Они всегда отвечали на добро добром. Люция стояла у очага, ее длинные волосы цвета старого золота были распущены по плечам. Едва тлеющие угли освещали ее снизу, отчего ее длинные, изящные ступни сияли, а на бледном лице ее, словно змеи, сплетались тени. Она была в льняной тунике на голое тело, твердость ее сосков выдавала холод опустевшего дома. Увидев его, она побледнела еще сильнее и растерянно схватилась рукой за край шерстяной накидки, наполовину сползшей с плеча. Марк закрыл за собой дверь и расстегнул фибулу, позволив плащу упасть на утоптанный земляной пол. Она не закричала, не позвала рабыню. Медленно, будто во сне, она обошла очаг и встала напротив псов, сцепив руки за спиной и глядя на него своим варварским взглядом — глаза в глаза, как ни одна римлянка не стала бы. У Марка была заготовлена речь. У него всегда была заготовлена речь, но взгляд, которым она смотрела на него, — о! он чувствовал его кожей, словно прикосновения нетерпеливых, горячих пальцев к его губам, к обнаженной шее, к груди под шерстяной туникой. Не глядя, он закрыл дверь на засов. В ночной тишине засов упал гулко, как камень в пропасть. Пропасть эта была такой глубокой, что в ней было не видать дна — только туман и тени, обещающие дурные знамения, но Марк знал, что вглядываться в бездну — это всегда ошибка. Когда ты вглядываешься в бездну, она обязательно начинает смотреть на тебя в ответ, отчего рассудок стремительно проясняется. А он не хотел прояснения: для того, чтобы сделать то, зачем он пришел, ему нужно было оставаться пьяным этой женщиной с глазами, как северное море. Мир сузился до янтарного марева очага и тяжелого дыхания спящих собак. Марк молчал, потеряв счет времени; теперь ему казалось, что слова были бы пеплом над костром их прошлых жизней. Он смотрел на нее, зная, каким тяжелым делается его взгляд от мыслей о будущем, о всем, что может пойти не так, выдать их; о том, чего это может ему стоить. Она не отвела глаз, и в какой-то момент он вспомнил ее отца: кажется, у легата Гая Валерия была такая же манера смотреть, как будто его взгляд был острием копья. Он научился этому у варваров? Или варвары научили его этому? — Я ждала тебя, — сказала она тихо. — Я надеялась, что ты передумаешь. — Я не передумал, — солгал Марк. Почему он солгал? Потому что правда унизила бы его мужские добродетели, или потому, что сказать правду значило бы признать ее победу? — Тогда почему ты здесь? — хищно спросила Люция. Воистину, трибун, каким ее мужу никогда не стать. Первая жена Марка такой не была: его первая жена была настоящей римлянкой во всем, даже в постели — послушной, мягкой, уступчивой. Он, конечно же, любил ее. Он тогда еще не знал, что любить можно не только покорность. Он понял прелесть женщины, делить постель с которой — все равно что делить постель с Арминиусом, уже намного позже, когда выросли его сыновья. Когда он встретил свою берберскую царевну, которую ему пришлось оставить в Алжире. Он подошел к ней, неторопливо, тяжелым шагом, которым ступал перед легионами, и она отступила назад — еще не побег, но уже угроза. Он взял ее за руку под золотым браслетом с бегущим оленем, который она либо забыла, либо не захотела снять. Первый поцелуй был вопросом, а второй стал ответом. Третий уже был торопливым, сбивчивым признанием. Их дыхание смешалось, стало общим. Время потеряло счет, растворяясь во влажной теплоте рта, в дрожи, пробежавшей по ее спине под его ладонью, в стоне, который он подавил, прижимаясь лбом к ее виску. Он потерял свою берберскую принцессу, потому что тогда ему казалось, что это неважно. Он пришел заявить свое право на Люцию, потому что ее он не собирался отпускать. Они опустились на шкуры у очага, и он нащупал завязки у нее на плече, но рвать не стал. Он развязал узел ее туники с терпением, достойным первосвященника, обнажив кожу, которая в свете догорающих углей казалась потоком молока и меда. Она стянула с него тунику и прошлась ладонями по его ребрам, по груди, покрытой жесткими черными волосами, по шраму на горле. — Иудейский след, — сказал он со странной, кривой, неуместной улыбкой. Он не знал, что сказать, в голове воцарилась блаженная пустота. Тепло ее кожи было таким, как он представлял: не просто жаром, а живым, пульсирующим светом. Он приникал к нему губами, к изгибу шеи, к ключице, сжимая ее крепкие, тяжелые груди в своих мозолистых ладонях, и чувствовал, как сладко она вздыхает, как выгибается навстречу ему. Пальцы глубоко вошли в плоть на ее бедре, когда он притянул ее к себе, и она откинулась на шкуры, раздвинув ноги. Она смотрела на него снизу вверх, как жертвенная волчица, как подношение богу войны, дыша сквозь приоткрытые губы, бледная от волнения. Когда он коснулся нее, у него свело зубы от острого, сладострастного осознания, что она была готова для него, наверное, задолго до того, как он вошел в ее дом. Когда он взял ее, она смотрела ему в глаза. Глаза у нее были зеленые, как северное море, а ресницы — темные, как намокшие ветки остролиста. В тихом стоне, сорвавшемся с ее губ, в том, как ее тело приняло и ответило ему, ему почудилось благословение самой Венеры, которой он так долго пренебрегал. Это не последний раз. Это первый из многих, прозвучало у него в голове. Тебе суждено быть моей. Он двигался в ней, прижавшись лбом к ее разгоряченному лбу, и чувствовал, как их сердца бьются в унисон. Риск, Рим, муж — все померкло по сравнению с этой ослепительной правдой, которую он понял только сейчас, только познавая ее. Люция уже была его. Остались формальности.