Глава 31.2 Порыв, несущий чужую ношу

      Бай Циньюй шла по знакомой дороге в деревушке Водных Каштанов — простая странница в неприметных дорожных одеждах, с лицом, лишённым всякой запоминающейся черты. Чёрные, тусклые волосы, собранные в скромный узел, выцветший халат, стоптанные сапоги — ни следа от той ослепительной, царственной Ледяной Госпожи, что несколько часов назад стояла перед Небесным Судом. Только две шпильки в волосах — серебряная бабочка и лотос — поблёскивали в тусклом свете, но кто стал бы к ним приглядываться?       Внешне она была спокойна. Но внутри неё бушевала стихия. Ей хотелось вырвать бесчувственное сердце Цзюнь У голыми руками. Именно так — по-животному, по-простому, как вырывают сердце из груди врага на поле боя. Циньюй представляла это снова и снова: как пальцы с мокрым звуком проходят через плоть. Треск костей и вот она находит этот пульсирующий комок в его грудине, сжимает пальцы, впивается когтями. Вырывает из него жизнь, ещё тёплая кровь течет по рукам, а на месте зияющей дыры в его теле лёд распространяется дальше и дальше, пока не захватывает его целиком. Гаснет покровительственный, самодовольный взгляд. Представляла и чувствовала, как внутри разгорается тёмное, жадное пламя.       Но такие мысли могли оставаться только в её воображении. Пока что. Бай Циньюй не могла позволить себе сорваться, так как знала: если она нападёт на Верховного Владыку сейчас, её уничтожат. И тогда — кто защитит Лань Чан? Кто позаботится о её ребёнке? Кто будет стоять между городом и самой силой горы, что медленно и неумолимо может поглотить его? Никто. Поэтому лисица шла вперёд, подальше от этого проклятого дворца, от этой проклятой картины, от этого проклятого человека.       Внезапно в её голове, прямо посреди дороги, раздался знакомый голос. Лю Син. Его мысленный импульс, поданный по сети духовной связи, был, как всегда, слегка взволнованным и до невозможности оживлённым.       — Госпожа! Ну наконец-то! Я уж боялся, что ты там на Небесах осталась насовсем. Ты как? Жива? Цела? Не ранена? Этот их Верховный Владыка ничего тебе не сделал? Если что, я готов мчаться прямо сейчас, только скажи!..       — Лю Син, — остановила поток вопросов Бай Циньюй, — я в порядке. Никто меня не тронул.       — Ну слава всем духам, — с облегчением выдохнул лис. — А то я тут места себе не находил. Сяо Лань мне всё рассказала — ну, то, что знала. Что ты явилась в Чертоги Шэньу вместе с принцем и какой-то демоницей. Что был суд. Что ты устроила там… как она выразилась, «ледяное представление». — Он помолчал и добавил с ноткой лукавства: — Кажется, об этом уже все Небесные Чертоги судачат. Ты стала знаменитостью, госпожа. Ещё большей, чем прежде.       Циньюй чуть поморщилась. Этого следовало ожидать. Небеса — та же деревня, только побольше и с большими амбициями. Слухи там расползались быстрее, чем чума в переполненном городе.       — Ничего особенного, — отозвалась лисица. — Просто защищала свою демоницу.       — Ну да, ну да, — протянул Лю Син многозначительно. — «Просто защищала». Но как интересно вышло… Ты не говорила, что твоя «просто прогулка» заведёт тебя аж на Небеса. Через Призрачный Город. У меня свои источники… — Лю Син выдержал паузу. — Я правильно понимаю, что твоя «прогулка» завела тебя сначала к Хуа Чэну, а потом к принцу? Или наоборот?       Циньюй на мгновение прикрыла глаза. Этот рыжий проныра умел делать выводы быстрее, чем она успевала придумывать отговорки.       — Так получилось, — ответила она коротко.       — «Так получилось», — передразнил Лю Син, но беззлобно. — Госпожа, я тебя знаю не первый век. У тебя никогда ничего не «получается» просто так. Особенно когда в деле замешаны двое мужчин, один из которых — демон, а другой — небожитель. И оба — с весьма… выразительными взглядами, когда речь заходит о тебе. — Лис снова замолчал, Циньюй была уверенная, что тот улыбался. — Принц, значит… и Князь Демонов. Что ж, я понимаю.       — Что ты понимаешь? — резче, чем следовало, спросила Циньюй.       — Всё, госпожа, — ответил Лю Син. — Я всё понимаю. Ты не обязана ничего объяснять.       Циньюй не ответила. Сил на препирательства не было. Да и — что скрывать? — он действительно понимал. Всегда понимал. Она оборвала духовную связь и продолжила идти.       К тому моменту, когда Бай Циньюй закончила разговор, дорога уже привела её к подножию невысокого холма, на котором, словно уставший путник, присевший отдохнуть у края поля, стоял монастырь Водных Каштанов. Старые, местами облупившиеся стены, залатанная крыша, одинокое дерево у входа, на котором ветер трепал несколько засохших листьев, — всё здесь дышало покоем. Тем, которого ей так отчаянно не хватало. Лисица остановилась на небольшом дворике, осматриваясь. Пальцы легли на шершавое дерево забора. И вдруг — впервые за этот долгий, невозможный день — она позволила себе выдохнуть.       План был прост. Всего лишь постучать, сказать, что всё в порядке, а потом развернуться и уйти. Циньюй не хотела быть навязчивой и выглядеть слабой, бегущей за утешением, как побитая собака, что ищет хозяйской ласки. Что то время в храме Тысячи Фонарей, тот смех, те стихи, та глупая лисья мордочка, — всё это было для неё чем-то большим, чем просто случайная прогулка.       Нет. Она — Ледяная Госпожа. Бай Циньюй сама справляется. Всегда справлялась. И сейчас справится.       Она уже подошла к двери и занесла руку, чтобы постучать. Но стучать не пришлось.       Прямо у входа, растянувшись на земле, как груда грязного тряпья, лежал мужчина. От него разило потом, землёй, речной водой и чем-то ещё — сладковато-гнилостным, как от давно немытого тела, в котором поселилась плесень. Он что-то бормотал себе под нос — неразборчивое и редкими всплесками злобного смеха.       Циньюй замерла. Её лисье чутьё очень ясно определило кто именно перед ней. Знакомая, до отвращения знакомая энергия, которую она не спутала бы ни с чем. Ци Жун.       Он вселился в чужое тело. В тело смертного — какого-то несчастного, что, возможно, просто проходил мимо, а теперь лежал здесь, на пороге монастыря, превращённый в грязную оболочку для этого паразита. Мгновенная, животная ярость вспыхнула в ней с новой силой. Бай Циньюй почувствовала, как внутри неё что-то низко, утробно зарычало, хотя звук, вырвавшийся из горла, был скорее похож на сдавленное, едва сдерживаемое ворчание. Убить. Разорвать. Вышвырнуть эту тварь из чужого тела и стереть в порошок, чтобы даже праха не осталось. Она могла бы. Прямо здесь и сейчас.       Но тело. Тело, в которое демон вселился, принадлежало невинному человеку. Человеку, у которого, возможно, были семья, дети, родители. И… принц — он бы не одобрил.       Циньюй заставила себя выдохнуть, разжать кулаки и сделать шаг вперёд. Но Ци Жун, завидев движение, оживился. Его голова дёрнулась, мутные, налитые кровью глаза сфокусировались на ней. Демон не узнал её.       — Э-э-э! — протянул он, и его голос, хриплый, с присвистом, был полон грязного, масляного веселья. — Какая милая! Чего это ты тут делаешь, а?       Он попытался приподняться, опираясь на локоть, но тело плохо слушалось его — то ли было слишком пьяно, то ли его что-то сдерживало, — и он лишь неуклюже завалился на бок. Однако его рот не закрывался:       — Чего стоишь, как неродная? Я, может, тоже важный человек! Меня тут, между прочим, сам наследный принц привечает! Да-да, тот самый, Се Лянь! Знаешь такого? То-то же! Так что давай, подойди поближе, не пожалеешь…       Циньюй не двинулась с места. Просто позволила своему холоду выплеснуться наружу. Воздух вокруг неё вдруг похолодел. Иней зазмеился по земле, пополз к лежащему на пороге телу, и первая же ледяная искра коснулась его босой ступни. Ци Жун взвизгнул и отшатнулся, вжимаясь в стену. Его глаза вдруг прояснились, расширились от ужаса, и он заорал — уже без тени прежнего нахальства:       — А-а-а! Холодно! Холодно, холодно, холодно!.. Ледяная сука! Это ты! Опять ты! Что ты тут забыла?! Убирайся! Пошла прочь! Прочь, я сказал!       Циньюй подняла руку, и на её пальцах заискрился иней. Ци Жун взвыл — но на этот раз не от боли, а от страха. Он вжался в угол, прикрывая голову руками, и зачастил:       — Не трожь меня! Не трожь! Я ничего тебе не сделал! Я тут вообще-то в гостях! Меня пригласили! Если ты меня тронешь, твой нежный принц тебе этого не простит! Слышишь?! Не простит!       На шум дверь монастыря распахнулась. На пороге стоял Се Лянь. Он уже был в обычных своих простых белых одеяниях — теперь, правда, слегка помятых и испачканных чем-то, что подозрительно напоминало сажу, — и в его ясных глазах читалась смесь тревоги и облегчения.       — Циньюй! — выдохнул Се Лянь, и его голос прозвучал так, словно он боялся, что она не придёт. Словно ждал. — Ты здесь!       Принц осёкся, заметив сцену перед собой: Ци Жун, вжавшийся в стену и всё ещё прикрывающий голову руками; иней, поблёскивающий на земле; и она, простая странница с ледяным пламенем в глазах.       Се Лянь неуверенно и перевёл взгляд с неё на Ци Жуна и обратно.       — Что здесь произошло?       Циньюй, собрав всю свою привычную, слегка ехидную небрежность, позволила губам растянуться в улыбку, которая не дотягивала до глаз, но была вполне убедительной.       — Не знала, что принц превратил монастырь в место приюта для обездоленных, — произнесла она, кивнув в сторону лежащей у порога фигуры. — Или это новый метод духовного очищения — через созерцание… этого?       Ци Жун, услышав, что говорят о нём в таком тоне, взвыл из своего угла:       — Созерцание?! Она меня чуть не убила! Скажи, чтобы убиралась! Она тут не нужна! А она… она… ледяная сука!..       — Заткнись, — бросила Циньюй, не оборачиваясь, и в её голосе было столько спокойного, ледяного презрения, что даже Ци Жун, кажется, осёкся и лишь тихо заскулил, вжимаясь в стену ещё сильнее.       Се Лянь потёр лоб, чувствуя, как за этот день голова его стала тяжелее. Он переступил порог и чуть посторонился, делая приглашающий жест:       — Заходи. Ты, наверное, устала. Там… там Сань Лан. И Гуцзы с Лан Ином. И я как раз готовил поесть. И… — он запнулся, потому что слова «я рад, что ты пришла» показались ему слишком личными. — В общем, заходи.       Циньюй на мгновение замерла. Её взгляд скользнул по его лицу — усталому, но тёплому, с морщинкой между бровей, которая появлялась всякий раз, когда он волновался, — и что-то в её груди дрогнуло. Она кивнула и перешагнула порог. Может быть можно задержаться ненадолго, а потом уйти?       Внутри монастыря, с прошлого её визита, было на удивление чисто. Полы подметены, стол для подношений протёрт до блеска, паутина со стен и потолка исчезла. В воздухе витал запах дыма от очага, варёных овощей и чего-то сладковатого, пряного, похожего на имбирный отвар. У очага, прислонившись к стене и лениво покусывая травинку, стоял Хуа Чэн. Его чёрные волосы были собраны в неровный хвост, лёгкая белая сорочка закатана до локтей, открывая бледные, но крепкие руки и татуировку на предплечье, а красная рубаха небрежно повязана на поясе. Он выглядел как восемнадцатилетний соседский паренёк — небрежно, но не без щеголеватости, — и только глаза, смотрели на неё с выражением, в котором она читала: «Я знал, что ты придёшь».       — О, — произнёс Хуа Чэн, выплюнув травинку, и ленивая улыбка тронула его губы, — а вот и наша путешественница по Небесным Чертогам. Как прошла аудиенция у Владыки? Надеюсь, ты превратила его в ледяную статую?       — Была в шаге от этого, — иронично отозвалась Циньюй. — Но я подумала, что принц огорчится. Он, кажется, питает слабость к своим небесным коллегам.       — Некоторых из них я бы сам с удовольствием заморозил, — пробормотал Хуа Чэн себе под нос, но так, чтобы она услышала.       — Сань Лан, — укоризненно произнёс Се Лянь, который как раз накрывал на стол.       — Молчу-молчу       В углу, тем временем, стоял Эмин — изогнутая серебристая сабля, чей глаз на рукояти, обрисованный тонкими линиями, сейчас сощурился, разглядывая гостью. Рядом с ним, прижавшись к стене, лежала Жое — белая лента, что выглядела так, словно только что пережила величайшее унижение в своей жизни. А чуть поодаль, на полу, сидели двое детей.       Гуцзы, прижимавший к груди мясную лепёшку, смотрел на неё с открытым, простодушным любопытством — так смотрят дети на незнакомую тётю, что пришла в гости, ещё не зная, ждать от неё сладостей или строгого выговора.       И Лан Ин — тощий, настороженный, казалось обычный ребенок, с которым жизнь не была столь справедлива. Но было в нём что-то, что Циньюй не могла уловить сразу — какую-то двойственность, словно за детским взглядом пряталось что-то иное.       Бай Циньюй отогнала эту мысль. Глупости. Мальчишка как мальчишка. Мало ли на свете детей с тяжёлым взглядом и старыми бинтами на лице?       — Ого, — произнесла Циньюй, окинув взглядом детей. — Я смотрю, у тебя пополнение, принц. И как, они тоже называют тебя «настоятелем»?       Се Лянь чуть покраснел.       — Это… временно. Просто временно. Они поживут здесь, пока я не найду для них более подходящее место.       Дети ещё некоторое время с интересом разглядывали Циньюй. Но так как она не проявляла ни малейшего к ним интереса, они также потеряли интерес и к ней. Циньюй в принципе не особо хотела возиться с детьми, если она не вынуждена это делать.       Пока еда ещё не была готова, принц, помешивая ложкой густое содержимое, предложил ей остаться.       — Останешься? Ты проделала долгий путь. И… я хотел бы услышать, как всё прошло. Там, во дворце.       Циньюй на мгновение замерла. Она слишком хорошо поняла, о чём именно он спрашивает. Но она не хотела посвящать их — ни его, ни Хуа Чэна, — в свои дела. Эта ноша была слишком тяжела для того, чтобы делить её с кем-то. Это были только её заботы. Поэтому Циньюй сделала вид, что вопрос был о о том, что происходило до того, как они расстались. О небесном собрании.       — Ах, это, — произнесла лисица с привычной легкой небрежностью. — Ну что тебе сказать, принц. Твои коллеги — те ещё зеваки. Сначала все жаждали скандала, а когда поняли, что скандал может коснуться их самих, тут же захотели замять дело.       А пока Циньюй говорила, в одном углу два духовных предмета с момента как пришла лисица были заинтересованы в ней. Эмин качнулся на своём острие. Его глаз на рукояти сощурился и, кажется, смотрел прямо на неё. Сабля не двигалась с места, но едва заметно вибрировала, как вибрирует натянутая струна, когда рядом проходит кто-то, способный её услышать.       Жое же тем временем не стала быть простым наблюдателем. Она вдруг поползла по полу — прямо к Циньюй. Лента двигалась робко, почти застенчиво, как дикий зверёк, что впервые приближается к незнакомому человеку, и когда Циньюй, не глядя, опустила ладонь, Жое скользнула под неё — и замерла.       Циньюй рассеяно погладила ленту кончиками пальцев, и та задрожала мелкой, едва заметной дрожью, словно от избытка чувств. Эмин в углу издал тихий, скрежещущий звук — не то ревность, не то предупреждение.       — Кажется, я её нравлюсь, — заметила Циньюй, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Жое… обычно не жалует посторонних, — произнёс Се Лянь, с лёгким удивлением глядя на то, как белая лента сама скользнула под ладонь Циньюй и замерла там, довольно подрагивая. — Особенно…       Принц вдруг осёкся. В его голове только что пронеслась мысль, которую он, к счастью, не успел произнести вслух: «Особенно мужчин». Жое, что несколько дней кряду дулась и обижалась, едва ей приказывали связать кого-то мужского пола, сейчас вела себя так, словно встретила долгожданную подругу. И то, что лента вдруг сама потянулась к этой женщине — к лисице — говорило о чём-то большем, чем простая симпатия. Се Лянь встретился взглядом с Циньюй и осознал, что его незаконченная фраза повисла в воздухе.       Циньюй лишь улыбнулась и не стала настаивать на продолжении фразы. Вместо этого она позволила Жое скользнуть выше и обвить предплечье.       Эмин снова скрежетнул. На этот раз громче.       — Кстати, — произнесла Циньюй, и её голос стал серьёзнее. — Я должна извиниться, принц. За те слова, что я сказала там, в Чертогах. Когда эти… — она поморщилась, подбирая слово, — …твои коллеги принялись обсуждать твою личную жизнь. Я была несколько резка в выражениях.       Се Лянь поднял на неё удивлённый взгляд и покачал головой:       — Тебе не за что извиняться. Это я должен благодарить тебя.       Се Лянь поднял на неё глаза, улыбнулся и кивнул.       — Ну что ж, — произнесла Циньюй, и её голос снова стал деловым, — раз уж мы заговорили об этом… Что ты сам думаешь, принц? О том, что произошло? О Лань Чан? О духе? О том, кто мог бы быть отцом?       Се Лянь задумался. Хуа Чэн чуть повернул голову.       — Я думаю, — медленно произнёс принц, — что Лань Чан знает, кто отец.       Циньюй кивнула.       — Что касается отца, — она повела плечом, и Жое чуть шевельнулась, — тут я тебе не помощник. Я не знаю, кто он. Но могу сказать точно: он был в том зале. Я чувствовала это. — Лисица поморщилась и потёрла висок кончиками пальцев. — Но определить, кто именно, было сложно. Слишком много небожителей. Слишком плотно переплелись их ауры. И ещё этот дворец… эта проклятая аура Цзюнь У. С некоторых пор я не могу воспринимать её нормально.       Хуа Чэн и Се Лянь едва заметно переглянулись. Они прекрасно поняли, что значит для неё «с некоторых пор». Со времён Великой Охоты.       — Так что моё чутье было рассеяно, — продолжила Циньюй, не заметив их взглядов. — Но что странно: поверх всей этой тошнотворной сладости, я чувствовала ещё кое-что. Тонкий аромат. Не благовония. Запах, который бывает у нефритовых колокольчиков. Тех, что звенят на ветру. Знаешь, такие… чистые. Холодные. — Она чуть скривила губы. — И это — отличительная черта небесного императора. Представляешь? От него несёт гнилью и плесенью, а поверх — колокольчиками. Ну надо же, чтобы он и пах так невинно… что-то он явно скрывает.       Хуа Чэн издал короткий, беззвучный смешок. Се Лянь покачал головой, но в его глазах тоже блеснуло что-то, похожее на веселье.       — Он явно со странными увлечениями в коллекционировании…— продолжала лисица. — Я понимаю, коллекционировать диковинки — это одно. Но иметь в коллекции мечи с такими свойствами… По-моему, это говорит о нём куда больше, чем любые слухи.       Се Лянь, который как раз набирал ложку варева, поперхнулся и закашлялся. Хуа Чэн отлепился от стены и, не глядя, протянул ему чашу с водой. Но его взгляд, обращённый к Циньюй, горел откровенным, почти детским весельем.       В углу Эмин издал тихий, скрежещущий звук — не то одобрительный, не то просто привлекающий внимание. Жое чуть сжалась на предплечье лисицы.       — В любом случае, — продолжила Циньюй, возвращаясь к деловому тону, — Лань Чан явно хотела скрыть от горе-папаши факт своего существования и существования ребёнка. Ну, оно и ясно: какая женщина захочет пересекаться с тем, кто бросил её с ребёнком? Особенно если этот «кто-то» — небесный чиновник с репутацией, которую нужно беречь.       — Значит, ты считаешь, что отец там был, — медленно произнёс Се Лянь. — Но не признался.       — Именно, — кивнула Циньюй. — И ещё кое-что. — Она чуть наклонилась вперёд и понизила голос. — Этот генерал Сюаньчжэнь… Он какой-то подозрительный. Я не утверждаю, что он — отец. Нет, это не так. Но он как-то связан с Лань Чан. Косвенно. Когда он вошёл в зал, она вздрогнула. Побледнела. И старалась не смотреть в его сторону весь оставшийся вечер. Он, в свою очередь, тоже на неё не смотрел. Ни разу. А это, принц, уже о многом говорит.       Она откинулась на циновку и добавила, уже спокойнее:       — Впрочем, это лишь мои наблюдения. Я могу ошибаться. Но чутьё подсказывает мне, что генерал что-то знает. Или, по крайней мере, догадывается. А это уже больше, чем знаем мы.       Се Лянь ответил ей улыбкой. Но где-то на краю сознания он поймал себя на мысли, которая заставила его внутренне усмехнуться. Циньюй так и не рассказала, что произошло после того, как они разошлись. Она ловко сместила фокус внимания — с того, что было после, на то, что было до. Почти заставила его забыть, что за общим собранием последовало нечто иное. Нечто, о чём она явно не хотела говорить.       «Хитрая лиса», — подумал Се Лянь, но вслух ничего не сказал. Не стал напоминать. Раз она не рассказала сама — значит, на то были причины.       И в этот самый миг серебряный силуэт метнулся из угла. Эмин сорвался с места и в одно мгновение оказался прямо перед Циньюй. Его распахнутый красный глаз смотрел на неё со смесью обиды и досады. Он весь дрожал от почти детского, невыносимого возмущения, что бывает лишь у тех, кого слишком долго не замечали.       Как так?! Он, Эмин, гроза небожителей, верный клинок самого Князя Демонов, стоит тут, в углу, как какой-то бесполезный кусок металла, а эта… эта лента! Эта белая, мягкая, извивающаяся лента, которая только и умеет, что обвиваться вокруг принца, получает всё внимание! Его! Его законное внимание! От неё!       Жое, что лежала под ладонью Циньюй и млела от поглаживаний, чуть шевельнулась. Эмин задрожал ещё сильнее. Его глаз, и без того огромный, расширился до предела и уставился на лисицу с выражением такой вселенской, такой невыносимой обиды, что даже Хуа Чэн, приподнял бровь.       — Ого, — произнесла Циньюй, переводя взгляд на саблю. — А этот, я смотрю, тоже хочет внимания.       Эмин дёрнулся вперёд достаточно резко, чтобы его острие оказалось в опасной близости от её руки. Циньюй инстинктивно отдёрнула пальцы и нахмурилась.       — Эй, полегче, — нарочито строго произнесла лисица. — Я ценю твою… пылкость, но ты всё-таки оружие. Острое. Ты не лента, тебе стоит быть более аккуратным, если не хочешь кого-то ранить.       Эмин замер. А потом сабля задрожала. Циньюй его отвергла. Она предпочла ему эту… эту тряпку! Он отвергнут! Из-за какой-то ленты!       Циньюй смотрела на эту картину — на грозное оружие, что сейчас напоминало скорее обиженного ребёнка, чем легендарный клинок, — и вдруг почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Она вздохнула — тяжело, почти обречённо, — и протянула руку к эфесу. Её пальцы легли на серебряную рукоять, туда, где пульсировал живой, горячий глаз, и потрепали оружие — легко, почти невесомо, как треплют по голове нашкодившего щенка.       — Ладно, ладно, — с теплотой пробормотала Циньюй. — Ты тоже хороший. Просто… более опасный. Но это не значит, что я тебя не замечаю.       Эмин замер. Сабля перестала дрожать и теперь стояла смирно, позволяя лисице гладить эфес с тем же самым выражением, с каким Жое только что млела под её ладонью. Глаз на рукояти сощурился от удовольствия. Казалось, он готов был заурчать, если бы только умел.       Хуа Чэн тихо фыркнул и покачал головой.       Видимо, почувствовав себя в безопасности и обласканным, Эмин стал настойчивее. В порыве «ласки» его острое лезвие едва заметно коснулось её пальца. Циньюй едва слышно «ойкнула» — и на бледной коже выступила капелька крови.       Меч тут же замер. Его глаз забегал в панике и ужасе. Он ранил её. Ранил ту, к кому так стремился! Хуа Чэн, наблюдавший за всей сценой с лёгкой усмешкой, мгновенно изменился в лице. Его взгляд стал строгим, ледяным, он бросил на Эмин один-единственный взгляд, полный немого приказа, — и сабля съёжилась, отпрянула, словно побитая собака.       А Циньюй замерла. Этот порез словно заставил её пробудиться ото сна. Она опустила взгляд на свою руку, на эту крошечную каплю крови, что сияла на фоне бледной кожи, и вдруг ощутила, как внутри неё что-то надломилось. Что она делает? Сидит здесь, в этом убогом, но таком уютном монастыре, гладит чужие артефакты, смеётся, шутит как будто у неё нет других дел. И что это вообще за желание остаться. Её план был прост: сказать что все в порядке и уйти. А она? Как будто она не Ледяная Госпожа. Как будто она не Бай Циньюй, у которой есть город, Павильон, враги, планы, цели. Как будто она… просто Лин Фэй.       Лисица получила что хотела. Сблизилась с ними так, что смогла забрать жемчужину. Они ей больше не нужны, не зачем больше играть в эту дружбу. Так почему она всё ещё здесь? Почему сидит рядом, слушает, как булькает варево, и позволяет какой-то белой ленте обвиваться вокруг своей руки? Почему не создала ледяной шип, что стёр бы её из их памяти, — и не ушла, как делала сотни раз до этого?       И не важно, кем оказался для неё Хуа Чэн. Это ничего не меняло. Он больше не тот ребёнок, она ему больше не нужна. Ничего бы не изменилось, не будь в его памяти этой части его жизни.       Бай Циньюй была лишней. Всегда была лишней. В своём клане — потому что из-за неё погибли все. В своей семье — потому что она единственная выжила. В этом мире — потому что её место было среди мёртвых, а не среди живых. И сейчас, в этой тёплой, почти домашней атмосфере ей не было места. Особенно сейчас, когда она так уязвима, когда жемчужина делает её слабой, когда каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово отдаются в груди глухой, ноющей болью, — ей нельзя поддаваться. Нельзя позволять себе чувствовать. Нельзя оставаться.       Бай Циньюй должна уйти. Стереть себя из их памяти — и из своей собственной. Это было бы правильно. Это было бы разумно. Но что-то всё ещё заставляло её сомневаться.       Се Лянь, заметив кровь, засуетился, бросился было к ней, но замер на полпути, словно не зная, имеет ли право приближаться. Хуа Чэн шагнул вперёд, но тоже остановился, глядя на неё странным, напряжённым взглядом.       — Ну-ну, всего лишь царапина, — успокаивающе произнесла Циньюй, глядя на перепуганный меч, не замечая суету мужчин.       — Сильно? — спросил Хуа Чэн, и его голос звучал непривычно сдержанно. В нём читалась не просто вежливость, а настоящая вина, словно это он причинил боль.       Циньюй посмотрела на него, потом на свой палец, и в её глазах мелькнуло что-то вроде мягкого изумления. Они оба — и принц, и демон — смотрели на эту крошечную царапину так, словно она была смертельной раной.       — Вы так переживаете о какой-то царапине? — Лисица поднесла палец ко рту и слегка подула. Из её губ вышло маленькое, серебристое облачко инея, которое обволокло ранку. Мгновение — и на месте царапины осталась лишь тонкая, белая линия, которая вскоре и вовсе исчезла. — Вот и всё.       Эмин в углу трясся, боясь даже повернуться в её сторону. Глаз на рукояти был полон искреннего, глубокого раскаяния, что даже Жое — а уж она-то никогда не упускала случая позлорадствовать над соперником, — на сей раз не стала выгибаться победной дугой, а лишь тихо, понимающе скользнула по предплечью Циньюй, словно говоря: «Я бы никогда так не поступила».       Циньюй пригладила ленту, успокаивая её одним этим жестом, потом поднялась и подошла к дрожащему в углу Эмину. Опустилась на корточки перед ним, и её глаза оказались на одном уровне с его единственным, перепуганным глазом.       — Просто в следующий раз будь аккуратнее, пожалуйста, — сказала она тихо, с мягкой, почти материнской укоризной. — Но зла на тебя не держу.       Се Лянь, наблюдавший эту сцену, с улыбкой покачал головой. Ему вдруг подумалось, что эта женщина — эта невозможная, противоречивая, ледяная снаружи и странно тёплая внутри лисица — умудрилась очаровать, кажется, не только его.       Циньюй же твердо решила, что как бы её нахождение здесь она не расценивала неправильным, но пока можно же задержаться на чуть-чуть.       Спустя час, наполненный тихими разговорами, звоном посуды, смехом детей и редкими, но острыми, как лезвия, перепалками между демоном и лисицей, — принц наконец снял с котла крышку.       И в тот же миг монастырь Водных Каштанов заполнился запахом. Не тем, на который рассчитывал Се Лянь — аппетитным, густым, заставляющим желудок радостно сжаться, — а чем-то иным. Чем-то, что заставило Гуцзы наморщить нос, а Лан Ина — на мгновение отвлечься от своего напряжённого молчания и бросить быстрый, оценивающий взгляд на котёл. Циньюй принюхалась — и её брови поползли вверх.       Ранее Ци Жун питался лишь тем, что приносили Се Ляню в качестве подношений жители деревни. И пусть обыкновенно его рацион составляли маньтоу и соления, мучные лепёшки и яйца, да ещё кислые дикие ягоды, — во всяком случае, это была человеческая еда. Но сейчас, стоило запаху добраться до его ноздрей, как он, брошенный снаружи у дверей, разразился новой, ещё более громкой бранью:       — Проклятый Небесами Се Лянь! Белый лотос с чёрной сердцевиной! Лучше зарежь меня, чтобы оборвать страдания! Выудил меня из воды, лицемерно притворившись спасителем, а всё для того, чтобы подвергнуть пыткам?! Теперь-то я разглядел твою сущность!!! Ты хуже Хуа Чэна! Хуже этой ледяной суки! Ты… ты… ты варишь отраву и собираешься кормить ею людей!       Се Лянь, чья уверенность в собственном кулинарном мастерстве ещё несколько минут назад была почти непоколебима, замер с крышкой в руке. Его лицо медленно, но верно приобретало оттенок, близкий к цвету варёной свёклы. Он вложил все силы и умения, но приготовил котёл такого вот содержимого… Да ещё Хуа Чэн стоит рядом и наблюдает за ним. И Циньюй — тоже. Что же делать? Неужели предлагать им отведать это?       — Ничего, — выдохнул принц, пытаясь сохранить остатки достоинства. Он наполнил одну чашку содержимым котла и сказал, обращаясь к ним двоим: — Это вам лучше не есть. Подождите меня немного. Я… я что-нибудь придумаю.       Затем он вышел из монастыря. В одной руке он держал злополучную чашку с варевом, от которого поднимался пар — надо признать, пахло уже не так устрашающе, как мгновение назад, но всё ещё подозрительно.       Он отправил Гуцзы и Лан Ина за водой — чтобы они отошли подальше от места событий, не дай Небеса, увидят то, что сейчас произойдёт, — и присел на корточки рядом с Ци Жуном, что по-прежнему лежал у порога, связанный невидимыми путами и злой, как цепной пёс.       — Братец, время обедать. — Лицо его при этом лучилось такой искренней, такой неподдельной доброжелательностью, что Циньюй, наблюдавшая за ним, закусила губу и подалась вперёд, не в силах оторвать взгляда. Эта новая сторона принца: хладнокровная, едва ли не жестокая, с тенью насмешки, притаившейся в уголках губ, — удивляла её. И, надо признать, очень, очень нравилась.       Насмерть перепуганный Ци Жун завопил:       — Ты чего… Ты чего? Ты чего задумал?! Се Лянь, я тебя предупреждаю, я сейчас представляю собой живого человека, подумай как следует! Любой, кто отведает твоего варева, освободится от оков всех трёх миров и перескочит через шесть кругов перерождения, без исклю…       Он так и не договорил, поскольку своими глазами увидел, как Хуа Чэн в монастыре, стоя у котла, сам взял половник и наполнил себе чашку, затем уселся за стол и отправил кушанье в рот, нисколечко не изменившись в лице, оставшись непоколебимым, словно гора Тайшань. Ци Жуна вмиг повергло в шок и трепет, а в сознании его промелькнула мысль, которой не возникало там ещё никогда… Поистине — непревзойдённый!       Циньюй перевела взгляд на Хуа Чэна и приподняла бровь. Тот пожал плечами с самым невозмутимым видом, словно ел не подозрительное варево принца, а изысканное блюдо из лучшей харчевни всех трех миров.       — Вкусно? — спросила она, уже готовая усмехнуться, ожидая услышать очередную колкость.       Но Хуа Чэн перевёл взгляд на Се Ляня — тот всё ещё сидел на корточках у порога, удерживая бьющегося в конвульсиях Ци Жуна, и в его взгляде мелькнуло что-то очень тёплое и очень личное.       — Вкусно, — сказал он тихо. — Всё, что готовит гэгэ, — вкусно.       Се Лянь, не заметивший этого обмена, поднёс чашку к лицу Ци Жуна и хладнокровно произнёс:       — Не хочешь есть, хорошо. Тогда выходи.       Но такому не бывать и подавно. Ци Жун крепко стиснул зубы, его глаза расширились от ужаса, но он держался — держался с упорством обречённого. Се Лянь, однако, не был намерен отступать. С негромким, почти ласковым щелчком он разжал ему челюсть — одним точным, неуловимым движением, — схватил за подбородок и насильно влил содержимое чашки в рот.       В следующее мгновение небо над монастырём Водных Каштанов огласилось пронзительным криком. Таким громким, таким душераздирающим, что птицы, дремавшие на ветвях старого дерева, взмыли в воздух.       Циньюй не выдержала и тихо, беззвучно рассмеялась. О, эта сцена определённо стоила всего этого долгого, безумного дня.       Чашка в руках Се Ляня опустела, а Ци Жун на земле весь скривился, даже голос охрип до такой степени, что он стал похож на старика на пороге смерти, который простонал:       — Я… ненавижу…       Се Лянь сам не знал, радоваться или печалиться тому, что Ци Жун не пожелал покинуть чужое тело даже после целой чашки сего кулинарного творения. Он очень надеялся поскорее вытравить Ци Жуна наружу, но раз попытка не удалась, стало быть, это живое доказательство тому, что блюдо, в которое принц вложил душу, не настолько отвратное, что его невозможно проглотить. Кажется, это всё-таки стоит того, чтобы порадоваться хоть немного.       Циньюй перевела взгляд на Хуа Чэна. Тот, сидя за столом с совершенно невозмутимым видом, методично опустошал свою чашку, отправляя в рот ложку за ложкой. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни тени отвращения, ни намёка на страдание — только спокойная, почти величественная невозмутимость.       Её чутьё явно предупреждало воздерживаться от этого варева, а видя реакцию одного зеленого демона на него, желание попробовать отпало напрочь. Но вот тот факт с какой легкостью Хуа Чэн поглощал сие кушанье было удивительным.       — Действительно непревзойденный… — тихо выдохнула Циньюй.       Лисица про себя отметила: «Да уж. Мой Лисёныш всегда умел терпеть. Даже то, что терпеть невозможно». И от этой мысли ей стало одновременно и горько, и тепло.       Се Лянь, обернувшись, увидел, что Хуа Чэн положил себе ещё одну чашку, а теперь неторопливо трапезничал и смотрел в его сторону, уже почти расправившись со своей порцией. Взгляд принца просветлел и поднялся на ноги со словами:       — Сань Лан, ты всё доел?       Вначале ему показалось, что блюдо не удалось, и потому принц постеснялся предлагать его Хуа Чэну. Но к его удивлению тот решил попробовать сам, а теперь с улыбкой ответил:       — Ага.       Се Лянь осторожно поинтересовался:       — И как тебе на вкус?       Хуа Чэн допил даже бульон и улыбнулся:       — Неплохо. Немного резковато, в следующий раз можно сделать чуть более пресным.       Се Лянь вздохнул с облегчением и кивнул, стараясь запомнить каждое слово:       — Хорошо, я запомнил. Спасибо за твоё замечание.       Ци Жун, за чьей спиной разворачивалась эта до неприличия трогательная сцена, издал звук, который можно было описать только как:       — Буэээээээ…!

***

      Раз ужинать она не стала, Циньюй осталась у них на ночь. Сослалась на то, что уже слишком поздно возвращаться, что дорога до ближайшего постоялого двора неблизкая, а идти через лес в темноте, пусть даже и бессмертной лисице, — не самая приятная прогулка. Это была ложь, разумеется. Она могла бы добраться куда угодно за мгновение. Могла бы раствориться в тенях, обернуться ветром, проскользнуть между мирами. Что она сама кого угодно побороть сможет. Но вместо этого сидела на циновке в старом, обветшалом монастыре, поджав ноги и наблюдая, как принц суетится у котла.       Когда Се Лянь предложил ей отведать варева, Циньюй мягко, но непреклонно отказалась. Лисье чутьё настойчиво советовало воздержаться. Се Лянь получив отказ, вроде и вздохнул с облегчением — по крайней мере, ещё одной жертвы удалось избежать, — но и как-то расстроился. Его плечи чуть опустились, а морщинка между бровей стала глубже. Он так старался. Так хотел, чтобы у него получилось.       Циньюй заметила это и, прежде чем успела подумать, что делает, уже поднялась с циновки и подошла к столу.       — Знаешь, принц, — произнесла она, закатывая рукава, — я, конечно, не великий кулинар. Но кое-чему меня когда-то научили. — Циньюй чуть улыбнулась, и в этом коротком, почти неуловимом движении губ, мелькнула тень Лин Фэй. — Давай-ка посмотрим, что у тебя там осталось. Маньтоу, говоришь? Лепёшки? Ну, с этим уже можно работать.       Хуа Чэн, сидевший в углу, приоткрыл глаза и с интересом наблюдал, как она склоняется над столом, берёт в руки нож и начинает ловко, умело крошить зелень. Её движения были точны, лишены всякой суеты. И в этом было что-то до такой степени домашнее, до такой степени не вяжущееся с образом Ледяной Госпожи, что у демона на мгновение дрогнули уголки губ.       Ему вдруг вспомнился другой вечер. Другой дом. Тогда он, ещё нескладный мальчишка, случайно испортил их ужин. Кажется, он опрокинул горшок — неловко, по глупости, засмотревшись на что-то за окном. Всё содержимое вылилось на пол, смешалось с пылью, и он замер в ужасе, ожидая крика, удара — того, к чему привык за свою короткую, полную побоев жизнь.       Но Лин Фэй не закричала. Она только посмотрела на него — долгим, спокойным взглядом, под которым ему захотелось провалиться сквозь землю, — и принялась готовить заново из того немногого, что у них осталось.       Ему тогда было так стыдно и невыносимо, до жжения в груди. Он бы хотел, чтобы она накричала на него. Ударила. Выгнала. Что угодно — только не это молчание, не этот спокойный, всё понимающий взгляд. Он бы вынес любую боль — но не разочарование в её глазах. Разочаровать кого-то было самым страшным. Особенно её.       Сейчас, глядя на неё — на ту же самую женщину, что и тогда, только в другом обличье — он вдруг ощутил, как что-то внутри него дрогнуло.       Се Лянь же, не смея мешать, стоял рядом и подавал ей то соль, то приправы. Он чувствовал себя странно — неловко и в то же время удивительно спокойно. Словно всё встало на свои места. И нехитрым ужином, что приготовила Циньюй они смогли поужинать все вместе.       Ранним утром, когда туман ещё стелился по склонам холмов, а солнце только начинало золотить края облаков, в дверь монастыря Водных Каштанов постучали. За дверью, переминаясь с ноги на ногу и пряча глаза, стояли селянки — три молодые девушки, что принесли с собой большой котелок каши, сдобренной сушёными ягодами и мёдом, и свежесваренную курицу, от которой поднимался такой аппетитный пар, что даже Гуцзы, ещё толком не проснувшийся, принюхался и заворочался на своей циновке.       Зачем сюда явились краснеющие девушки, понятно и без слов. Их взгляды то и дело скользили мимо принца — туда, в глубь монастыря, где у стены, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к балке, стоял Хуа Чэн. И что не удивительно ведь от этой ленивой, чуть насмешливой улыбки у любой женщины — смертной, демоницы, небожительницы — подкашивались колени. И эти три селянки не были исключением.       Циньюй заметила это мгновенно и, прежде чем успела осознать, что делает, уже оказалась рядом с Хуа Чэном. Она встала чуть впереди, заслоняя его собой, и скрестила руки на груди с ледяным и непроницаемым выражением лица. Нечего им тут разглядывать.       Хуа Чэн перевёл взгляд на эту внезапную, необъяснимую стражницу, что так решительно встала между ним и тремя деревенскими девушками, и едва заметно самодовольно улыбнулся. «Ревнуешь, — читалось в этом взгляде. — Забавно».       Циньюй, поймав этот взгляд, чуть прищурилась. «Я не ревную. Я просто не вижу смысла в том, чтобы они на тебя пялились».       «Конечно, — отвечал его безмолвный, насмешливый прищур. — Конечно, не ревнуешь».       Се Лянь, совершенно не заметивший этой безмолвной перепалки, принял подношения с искренней, чуть смущённой благодарностью и, когда девушки, заливаясь краской и то и дело оглядываясь через плечо, удалились, не удержался от мысли: «И правда, красота способна прокормить». Вслух он этого, разумеется, не сказал, но что-то в его лице, должно быть, выдало его, потому что Хуа Чэн вдруг тихо фыркнул и покачал головой.       Курицу Се Лянь поделил между Гуцзы и Лан Ином. Сам он съел только немного каши и, надо признать, она была куда вкуснее того, что он пытался приготовить вчера. Хуа Чэн и вовсе не притронулся к еде, только взял чашу с чаем и, наблюдал за происходящим с тем же ленивым, чуть отстранённым интересом, с каким наблюдают за муравьями в траве.       — Гэгэ, твой монастырь в самом деле пользуется популярностью, — заметил он.       Се Лянь рассмеялся и, отставив пустую чашку, ответил:       — Сань Лан, не насмехайся надо мной. Мы прекрасно знаем, что помыслы старого пропойцы обращены вовсе не к вину.       Циньюй перевела взгляд с одного на другого и, сама того не замечая, улыбнулась.       Всю ночь Ци Жун промучился снаружи монастыря, без остановки причитая что-то наподобие: «Лучше бы меня схватил Лан Цяньцю и порубил живьём на множество кусков, чем есть отраву, приготовленную тобой!» или же «Мой царственный брат, я так виноват перед тобой, прошу, дай мне противоядие!». К тому же, кажется, ему мерещились разнообразные галлюцинации, отчего Гуцзы до смерти перепугался за отца.       А с утра Ци Жун пребывал в удручённом состоянии, даже лицо позеленело. Как раз когда принц и Хуа Чэн разговаривали, он с жадным причмокиванием хлебал кашу из чашки, которую ему поднёс Гуцзы. Придя же наконец в себя, прохрипел:       — Брехня! Какая может быть популярность у этого нищеброда? Вся его слава — горстка оборванцев да деревенских простушек, что отродясь ничего лучше не видели.       Он разошелся и в его воспалённых глазах блеснула злобная искра.       — И ты тоже, шелудивый пёс Хуа Чэн, не радовался бы раньше времени! Только какие-то деревенские девки из глухого горного закоулка могли положить на тебя глаз, и то лишь потому, что ты вырядился как богач, вот они и прилипли к тебе, рты разинувши в надеждах! А попробуй одеться в лохмотья бедняка, и тогда ни за что не поверю, что ты точно так же приглянешься им.       Се Лянь подумал, что в этом Ци Жун категорически ошибается, ведь Хуа Чэн, в чём Се Лянь был уверен, даже в робе нищего попрошайки мог бы навыпрашивать целые золотые горы. Однако принц промолчал.       Ци Жун замолчал, тяжело дыша, и вспомнив что здесь не только демон в красном.       — О, ну и конечно, — прохрипел демон с отвращением. — Ледяная Госпожа собственной персоной. Это ж до чего докатился мир? Высокородная лисица, владычица целого Снежного Города, та, перед кем заискивают князья и небожители, — и вдруг сидит в этой дыре, в нищей лачуге. Уж не заболела ли ты, а? Или требования к мужчинам ныне настолько упали, что хватает и такого сброда?       Ци Жун обвёл рукой всё вокруг и издал лающий, надтреснутый смешок.       — Подумать только. Мой драгоценный братец, что не способен ни копейки заработать, ни похлёбки сварить, — и к нему, как мухи на мёд, липнут все кому не лень. Ещё скажи, что сам Небесный Император к тебе на поклон заглянет, а, Се Лянь? Праведник, спаситель, белый лотос с гнилой сердцевиной — да вся твоя праведность только для того и годится, чтобы всякую нечисть привораживать!       Циньюй не удостоила его даже взглядом, лишь легонько, едва заметно, шевельнула пальцами — и край чаши в её руке покрылся тонким слоем инея. Воздух вокруг неё стал ощутимо холоднее. Ци Жун, почувствовав этот холод, осёкся и замер, прикусив язык.       Хуа Чэн бросил на неё короткий взгляд и лениво произнёс:       — Не утруждай себя. Он не стоит твоих усилий.       — Я знаю, но иногда приятно напомнить.       Спустя некоторое время комнату вновь заполнил соответствующий аромат, и Ци Жун взвыл:              — Что ты опять там делаешь?! Что это такое?!       Се Лянь мягко ответил:       — Это целый котёл похлёбки «Столетнего мира и согласия», я как раз её разогреваю.       Хуа Чэн, услышав, тут же похлопал в ладоши:       — Прекрасное название, прекрасное.       Ци Жун взвился:       — Ты ещё, мать его, вздумал этому вареву названия выдумывать?! Не подходи!!!       Циньюй при этих словах чуть приподняла бровь и перевела взгляд на принца. В её янтарных глазах мелькнуло что-то очень похожее на уважение пополам с весельем. «Похлёбка Столетнего мира и согласия» — о, это было великолепно. Она и сама не придумала бы лучше. Даже кормить Ци Жуна не требовалось — достаточно поставить блюдо на огонь, и запах пробуждал в нём жуткие воспоминания, так что он не смел больше вымолвить ни слова.       Закончив со своей трапезой, Лан Ин молча стал собирать чашки и палочки, намереваясь отправиться мыть посуду, но Се Лянь остановил:       — Не нужно, поиграй где-нибудь в сторонке, а я помою сам.       Может быть, повар из него был ужасный, но хотя бы с мытьём посуды принц справлялся. Хуа Чэн, проводив взглядом Гуцзы и Лан Ина, которые вышли за порог поиграть, сказал:       — Позволь мне.       Се Лянь отказался.       — Тебе уж тем более не стоит таким заниматься. Просто посиди.       Циньюй перевела взгляд с одного на другого. Ей вдруг вспомнилось, как когда-то давно она сама вот так же сидела у очага, а тощий мальчишка с грязными бинтами на лице собирал посуду со стола и шёл мыть, не дожидаясь, пока она его попросит. «Ты не слуга, Лисёныш», — говорила она тогда. А он упрямо качал головой и продолжал тереть чашки, пока они не начинали блестеть. Теперь этот мальчишка сидел перед ней — мужчина, демон, князь, — и предложил принцу помочь с мытьём посуды.       Она улыбнулась и отпила ещё чаю.       Снаружи вдруг послышалось, как Ци Жун, который наелся досыта и теперь бездельничал, не зная, чем себя занять, призывно присвистнул и масляным голосом произнёс:       — Эй, барышня, а что ты так смотришь на господина? Воспылала ко мне страстью?       И этот самый демон обвинял кое-кого в том, что на него заглядываются только селянки из захолустья, а теперь и сам принялся приставать к девушке, да к тому же столь банальными фразами. Се Лянь покачал головой и подумал, что всё же лучше втащить его внутрь, чтобы не пугал народ. Но кто же мог подумать, что не успеет принц открыть дверь, как услышит удивлённые восклицания жителей деревни:       — Красавица, каких свет не видывал!       — И как такая прекрасная девушка заглянула в нашу деревню…       — Я за всю жизнь не встречал столь прелестных девушек, а тут на тебе — сразу две!       Следом раздался стук, и стучали как раз в дверь монастыря Водных Каштанов. Се Лянь недоумевал в душе: «Красавица, каких свет не видывал? Да ещё сразу две? Но для чего две красавицы, каких свет не видывал, могут стучаться в мои двери? А, неужто тот купец явился со своими новыми жёнами, чтобы воздать за исполнение молитвы?» Стоило принцу так подумать, он тут же схватил табличку с надписью «Монастырь находится в обветшалом состоянии, просим посильного пожертвования» и приготовился выставить её снаружи. Как вдруг услышал женский голос, отдающий прохладой:       — Что это за дрянь у порога? Поистине, больно смотреть.       Другой женский голос задумчиво произнёс:       — Может, оно сторожит дом? Да нет, не может быть. Он ведь не мог завести столь низкоуровневого волшебного зверя?       Оба голоса принадлежали женщинам, однако Се Ляню уже приходилось их слышать. Повелитель Ветров Цинсюань и Повелитель Земли И!       Принц поначалу хотел сразу отворить дверь, но потом рывком обернулся и бросил взгляд на Хуа Чэна, который как раз неторопливо собирал чашки и палочки со стола. Рядом с ним сидела Циньюй со скучающим видом. Она только что закончила поправлять дрова в жаровне, и теперь задумчиво глядела на дверь, явно тоже узнав голоса. Рука Се Ляня застыла, приоткрыв лишь маленькую щёлку, и принц осторожно выглянул за дверь.       Снаружи он увидел двух высоких девушек. Одна из них оказалась заклинательницей в белых одеждах и метёлкой из конского волоса, чью белоснежную улыбку обрамляли ярко-красные губы, от фигуры веяло женственностью и очарованием, а глаза ярко сверкали. Спутница её облачилась в чёрные одеяния, на фоне которых белоснежная кожа выделялась сильнее, прекрасные глаза лучились колким блеском, дополняющим неописуемо мрачное выражение лица — девушка стояла с заведёнными за спиной руками и глядела куда-то в сторону, будто не желая сталкиваться ни с кем взглядом.       Заклинательница в белом как раз налево и направо раздавала благодарные поклоны, лучезарно улыбаясь.       — Ха-ха, большое всем спасибо, большое спасибо. Мы не достойны похвалы и столь высокой оценки. Так вы ставите меня в неловкое положение. Похвалили — и будет, спасибо. Ха-ха.       Вдоволь наглядевшись на красавиц, окружившие девушек плотной толпой жители деревни снова начали показывать пальцем на Ци Жуна, отпуская замечания. Тот, вне себя от недовольства, закричал на них:       — Чего уставились?! А может, мне нравится лежать на земле, вам-то какая печаль? Катитесь прочь отсюда! Не на что здесь пялиться!       Жители деревни нашли его манеры весьма странными, а от свирепого выражения лица, которое ещё и позеленело от злости, разбежались, подобно перепуганному пчелиному улью. Ши Цинсюань обратился к Ци Жуну:       — Простите… зелёный господин, не подскажете, Его Высочество сейчас у себя в монастыре?       Едва заслышав, что гостья назвала Се Ляня «Его Высочество», Ци Жун в мгновение ока потерял всяческий интерес к двоим красавицам и презрительно сплюнул:       — Тьфу! Так вы — сучьи чиновники с Верхних Небес?! Я ему не какая-нибудь сторожевая псина. Слушайте внимательно, я — собственной персоной…       Однако закончить представление Ци Жуну не дали — Мин И, не говоря ни слова, приблизился к нему, после чего последовал истошный крик и звуки ударов. Се Лянь со своей позиции не мог рассмотреть, что именно сделал Мин И, только увидел, как Ши Цинсюань махнул метёлкой и произнёс:       — Мин-сюн, как-то нехорошо прибегать к насилию, не находишь?       Мин И равнодушно ответил:       — Чего бояться? Он же сказал, что не служит здесь волшебным зверем.       Боясь, как бы Ци Жуна не забили насмерть, Се Лянь был вынужден отворить дверь и замахать руками, останавливая избиение:       — Ваше Превосходительство! Проявите милосердие! Его бить нельзя, это простой смертный!       Увидев, что Се Лянь открыл дверь, Мин И встряхнул подолом чёрного платья и убрал сапог со спины Ци Жуна. Ши Цинсюань же сделал шаг навстречу принцу, выставив руки в поклоне:       — Ваше Высочество, я решил наведаться к вам чуть раньше оговорённого срока. А что с этим человеком? От него такая мощная демоническая Ци, что никак не скроешь. Неужто он принял нас за слепых? Ах, давайте поговорим внутри. На этот раз мне понадобится ваша помощь в крайне важном деле… — с такими словами он собрался обойти лежащего на земле Ци Жуна и переступить порог монастыря.       Но ведь Хуа Чэн всё ещё там! И Циньюй — тоже! Разве Се Лянь мог так просто впустить их?       — Постойте! — торопливо воскликнул принц.       Но опоздал. Монастырь Водных Каштанов не мог похвастаться обширными залами, всё его убранство представало как на ладони, нигде не спрячешься, не скроешься. Двое гостей сразу увидели за спиной Се Ляня непревзойдённого Князя Демонов, который как раз был занят мытьём чашек. А рядом с ним — лисицу, что сидела у жаровни и смотрела на них с холодным, оценивающим спокойствием.       Трах-бах, пять пар глаз скрестили взгляды. Хуа Чэн обнажил белоснежные зубы в улыбке, излучающей скрытую угрозу, во взгляде же его и вовсе не наблюдалось ни намёка на радушие.       Зрачки Мин И мгновенно сузились до точек, он отступил на три чи назад. Ши Цинсюань же одним движением раскрыл Веер Повелителя Ветров, приняв крайне настороженную позу, будто в любой момент готов был броситься в бой:       — Собиратель цветов под кровавым дождём!       Ци Жун, которого за дверью втоптали лицом в грязь, вскипел гневом:       — А я вообще-то — Лазурный фонарь в ночи! Какого рожна вы навешали мне тумаков и даже не признали, а про него всё поняли с первого взгляда?!       Циньюй не шевельнулась. Она осталась сидеть у жаровни, подобрав ноги и положив руки на колени, но её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по обоим гостям.       — Госпожа Бай? — выдохнул Ши Цинсюань, и его голос зазвенел ещё выше, чем обычно. — Вы? Здесь? В этом… этом…       — В этом монастыре? — подсказала она с лёгкой, едва заметной усмешкой. — Принц так трогательно попросил меня остаться. Кто я такая, чтобы ему отказывать?       — Но вы же… вы и он… — он перевёл растерянный взгляд с неё на Хуа Чэна, который с самым невозмутимым видом отставил вымытую чашку и потянулся за следующей, словно ничего особенного не происходило.       — И что с того? — её голос стал чуть холоднее. — Вас, кажется, это не касается, Повелитель Ветров.       Хуа Чэн, не поднимая глаз от чашек, едва заметно усмехнулся уголками губ. Мин И, всё ещё стоявший в боевой стойке, не произнёс ни слова, но его взгляд, устремлённый на неё, был тяжёлым и полным скрытого смысла.       Казалось, всё небольшое пространство монастыря Водных каштанов и даже воздух снаружи заполнился ядом.       Хуа Чэн отложил тряпку и сощурился:       — Его Превосходительство Повелитель Земли поражает меня своей прыткостью!       Мин И холодно парировал:       — Его Превосходительство Князь Демонов тоже умеет проводить время в праздности, как, впрочем, и всегда.       После обмена такими притворными приветствиями, следующую фразу Хуа Чэн произнёс с заметно охладевшим выражением и таким же тоном. Он предостерёг:       — Уходите. Мне всё равно, что у вас за важное дело, не приближайтесь к этому месту.       Даже испытывая страх перед Хуа Чэном, Мин И не собирался показывать перед ним и каплю слабости, тем более уступать. Его голос прозвучал уверенно и мрачно:       — Я вовсе не по своей воле пришёл сюда!       Понимая, что вместо яда в воздухе вот-вот запахнет порохом, Се Лянь обратился к Повелителю Ветров:       — Н-н-ну… Ваше Превосходительство, что же нам делать?       Ши Цинсюань постучал веером по голове.       — Я и сам не ожидал, что как раз сейчас Собиратель цветов под кровавым дождём окажется вашим гостем! Но вы же только недавно виделась? Зачем так скоро встречаться вновь? Как бы то ни было, если проблему можно разрешить без применения грубой силы, то так и нужно поступить. Насилие ни к чему хорошему не приведёт. Если они подерутся, всё-таки лучше нам их разнять.       Се Лянь ответил:       — Я, в целом, согласен.       Ци Жун, который, напротив, только и ждал, чтобы эти двое сцепились в драке, подслушивал, навострив уши. И тут вмешался:       — О-о-о… Так ты и есть та падшая стерва, Повелительница Ветров???       Се Лянь и Ши Цинсюань одновременно повернулись к нему. Именно такими словами Ци Жун бранил Ши Цинсюаня, сидя в своём логове, а теперь посмел произнести их же, встретившись с ним лично. Трудно сказать, взыграла ли в нём храбрость, достойная всяческих похвал, или же дал о себе знать недостаток ума.       Циньюй, услышав эту тираду, даже не повернула головы. Только губы чуть дрогнули.       Ши Цинсюань, избалованный всеобщим обожанием, должно быть, впервые слышал, чтобы кто-то бранил его подобными выражениями. Поморгав с озадаченным лицом, он обратился к Се Ляню:       — Ваше Высочество, подождите меня немного.       С такими словами он вышел за порог и закрыл за собой дверь. Снаружи послышался очередной истошный вопль Ци Жуна и серия глухих ударов. Циньюй, даже не обернувшись на звук, бросила короткий взгляд на Хуа Чэна. Тот ответил ей таким же — безмолвным, понимающим, в котором читалось: «Наконец-то этот идиот получил по заслугам». Она чуть заметно кивнула.       Лишь спустя долгое время Ши Цинсюань вновь открыл дверь и вошёл, уже в облике мужчины.       — Вот и всё. О чём мы только что говорили? Я тоже проголодался. Мне думается, нам лучше для начала сесть за стол и чем-нибудь подкрепиться, любые проблемы можно обсудить мирно, и нет таких вещей, которые не разрешала бы совместная трапеза.       Циньюй подняла на него взгляд и усмехнулась.       После обмена угрожающими взглядами с противником, холод постепенно отступил с его лица, и Хуа Чэн вернулся к мытью чашек. А когда закончил, сам подошёл к котлу и щедро положил себе похлёбки «Столетнего мира и согласия».       Стоило ему добровольно отозвать войска, и вся битва свернулась, даже не начавшись, а остальные присутствующие испустили вздох облегчения. Далее полагалось как можно скорее сменить тему разговора, чтобы оживить обстановку, поэтому Ши Цинсюань спросил:       — Ваше Высочество, а что это у вас в котле? Кажется, ещё горячее.       — О, это я приготовил.       Варево кипятилось достаточно долго, чтобы пропитаться вкусом, да и запах уже давным-давно развеялся. И хотя цвет у него получился каким-то невообразимым, форма уже выварилась и стала выглядеть намного приятнее, чем вчера вечером. Ши Цинсюань, услышав ответ, пришёл в совершеннейший восторг:       — Правда? Я ещё никогда не пробовал блюд, сваренных лично небесными чиновниками! Давайте, давайте, позвольте нам отведать.       Циньюй перевела взгляд с воодушевлённого лица Повелителя Ветров на котёл, потом на Се Ляня, что замер, и обратно. Она не испытывала к Ши Цинсюаню той же неприязни, что к большинству небожителей. Было в нём что-то до странности простодушное, почти детское в своей искренности — качество, которое она редко встречала среди обитателей Небес. Он казался ей, пожалуй, даже милым в своей неуклюжей, восторженной манере и склонностью к опрометчивым заявлениям, за которые ему потом приходилось краснеть. Но милый или нет — она слишком хорошо знала, что скрывается в этом котле. И потому её лисья натура, всегда готовая к небольшой, безобидной шалости, не могла упустить такой случай.       — О, Повелитель Ветров, — произнесла Циньюй с большим участием чем можно было ожидать от лисицы, — вы просто обязаны попробовать. Принц готовил это весь вечер. С особой тщательностью. А какое название! Нечто поэтическое. Кажется, «Столетний мир и согласие». Правда, Ваше Высочество?       Се Лянь, застигнутый врасплох этим внезапным комплиментом, залился краской. Он бросил на неё взгляд, в котором читалось: «Что ты делаешь?!» — но Циньюй лишь чуть приподняла бровь в ответ, и в её янтарных глазах плясали искорки, что не предвещали ничего хорошего.       — О, какое чудесное название! — воскликнул Ши Цинсюань, не чувствуя подвоха. — «Столетний мир и согласие»! Это звучит почти как заклинание! Я просто обязан попробовать!       — Непременно, — подтвердила Циньюй, и уголки её губ дрогнули. — Я бы и сама к вам присоединилась, но, увы, уже сыта. А Повелитель Земли, — она перевела взгляд на мрачного небожителя в чёрном, что стоял у двери, — кажется, тоже не прочь отведать?       С такими словами Повелитель Ветров взял пару чашек и две пары палочек, затем наполнил чашки содержимым котла. Честно говоря, Се Лянь хотел его остановить. Но поскольку Хуа Чэн, неоднократно похвалив готовку принца, заронил в его душе семена уверенности, да к тому же сегодня утром, заново разогревая похлёбку, принц учёл все рекомендации, которые вчера дал ему демон, в голове Се Ляня родилась мысль «быть может, блюдо всё же спасено».       Однако его настораживала такое рвение от Циньюй. Она-то сама к похлебке даже не притронулась. И то, с каким воодушевлением она нахваливала её перед Ши Цинсюанем, — это было… подозрительно. Очень подозрительно. Се Лянь покосился на неё: она сидела у жаровни с совершенно невинным лицом, но кончики её ушей — призрачных, лисьих, которые она видимо намеренно проявила, так как смысла скрываться не видела, — чуть заметно подрагивали. Так бывает, когда лисица с трудом сдерживает смех. У него закралась мысль: а не подмешала ли она чего туда?       Так что, поколебавшись немного, принц не произнёс ни слова против, в тайном ожидании глядя, как Ши Цинсюань подвинул чашку к Мин И:       — Вот, Мин-сюн, твоя порция.       Мин И бросил взгляд на чашку и, явно не собираясь есть, отвернулся. Его действия выглядели немного невежливо. Ши Цинсюань, закипая от гнева, подвинул чашку ближе, даже не думая отступать:       — Ешь! Разве не ты только что в дороге заявил, что проголодался?       Циньюй наблюдала за этой сценой с выражением глубочайшего удовлетворения. Ей, пожалуй, даже не нужно было добавлять что-то ещё — всё и так шло именно так, как она предвкушала. Но она всё же добавила, негромко, будто бы себе самой:       — Говорят, это блюдо особенно хорошо раскрывает свой вкус после того, как постоит ночь. И становится… незабываемым.       Хуа Чэн тем временем не спеша зачерпнул ложку, подул на похлёбку и отправил её в рот, затем проглотил и улыбнулся Се Ляню.       — Сегодня вкус и впрямь не такой резкий. Как раз то, что нужно.       Се Лянь заулыбался вместе с ним:       — Правда? Сегодня я добавил больше воды.       Хуа Чэн сделал ещё глоток, искрясь улыбкой:       — Гэгэ, я оценил твоё старание.       При взгляде на Хуа Чэна создавалось впечатление, будто он пробует что-то невероятно вкусное, и это весьма подкупало. Спустя некоторое время Мин И всё же принял чашку.       — Так-то лучше! — заулыбался Ши Цинсюань.       Они оба зачерпнули по ложке и отправили угощение в рот. …       Ши Цинсюань медленно, очень медленно опустил ложку в чашку. Его лицо, обычно такое оживлённое и лучащееся улыбкой, застыло в выражении, которое можно было бы назвать «глубокой внутренней переоценкой всех жизненных выборов, приведших к этому моменту», а из глаз стали течь слезы. Мин И же хлопнулся лицом на стол, и, кажется, потерял сознание.       — Ну как? — произнесла Циньюй с самым невинным выражением лица, на какое только была способна девятихвостая лисица. — Кажется, вы только что пережили что-то поистине невероятное.       Се Лянь, покосившись на лисицу, с сомнением спросил:       — Ваши Превосходительства, так что же, вам понравилось? Не могли бы вы немного прийти в себя и дать свою оценку на словах?       Ши Цинсюань немного приободрился, стёр ручейки слёз, схватил принца за руки, сжав покрепче в своих ладонях, и заплетающимся языком произнёс:       — Ваше Высочество наследный принц…       Се Лянь сжал его ладони в ответ:       — Что?       Ши Цинсюань не мог выговорить ни слова, как будто у него опух язык, а потом, роняя слёзы, принялся толкать Мин И в бок:       — Мин-сюн… Мин-сюн! Мин-сюн, что с тобой? Приди в себя, очнись!       Мин И неподвижно лежал лицом на столешнице. Ши Цинсюань, который, как всегда, не мог стерпеть, если кто-то не удостаивал его ответом, принялся толкать сильнее, а в конце концов и вовсе схватил того и стал трясти. Се Лянь, не в силах больше наблюдать за происходящим, не удержался от напоминания:       — Ваше Превосходительство Повелитель Ветров, может быть, положите метлу? Давайте успокоимся.       Ши Цинсюань, тряся метлу, оглянулся к нему и громко вопросил:       — А-а-а? Ваше Высочество, что вы сказали? Я не слышу!       Се Лянь, не зная, как быть, закричал ему в ухо:       — Ваше Превосходительство! У вас в руках не Повелитель Земли, он вот здесь, здесь!       В тот момент Мин И резко сел прямо, на удивление собравшихся мгновенно приняв мужской облик. Его лицо сделалось бледным как смерть, и он без обиняков выпалил:       — Моё сердце охвачено демонами. Не затруднит ли вас помочь мне их вывести?       Се Ляня бросило в трепет — неужели от одной ложки его похлёбки можно стать одержимым внутренними демонами? Принц пошевелил губами:       — Да нет же…       Ши Цинсюань тем временем указал пальцем на Мин И и с выпученными глазами воскликнул:       — А ну стой, ты! Ты что ещё за нечистая сила, что смеет морочить голову мне, самому Повелителю Ветров? Где ты, Мин-сюн? Идём, я прикрою тебя, мы вместе его одолеем, — с такими словами он схватил метлу одной рукой, а другой пустил в ход Веер Повелителя Ветров.       Но крыша монастыря точно не вынесет подобного и сразу же улетит, поэтому Се Лянь бросился к нему и обхватил за плечи:       — Не годится, так не годится. Ваши Превосходительства, придите уже в себя наконец!       — Ха-ха-ха-ха-хи-хи-хи-хи-хо-хо-хо-хо… — Ци Жун снаружи колотил по земле руками от смеха и бранился: — Поделом! Сучьи чиновники! Возноситесь скорее на Небеса! Избавьте себя от страданий! Утихомирьтесь!       Двоих небожителей в монастыре шатало из стороны в сторону, непрестанно раздавались их стоны. Хуа Чэн скрестил руки на груди и стоял, опираясь на стену. Се Лянь поглядел на него, затем на свернувшихся на полу калачиком и обнимающих себя за голову Повелителей Ветров и Земли, и тихонько спросил:       — Может, всё-таки воды было маловато… Почему же их реакция даже серьёзнее, чем у Ци Жуна?       Хуа Чэн приподнял бровь:       — Мне кажется, вышло прекрасно. Наверное, им не пришлось по вкусу. Нередкий случай.       Се Лянь, всё ещё пребывавший в некотором смятении, перевёл взгляд на Циньюй. Та сидела у жаровни, подобрав ноги, и на её лице застыло выражение такого искреннего, такого глубокого сочувствия к бедным небожителям, что принц на мгновение даже поверил. Но потом он вспомнил её глаза, что блестели, когда она нахваливала похлёбку перед Ши Цинсюанем, и с какой готовностью она подначивала гостей отведать варева. И, собравшись с духом, спросил:       — Циньюй… ты случайно не устроила тут какую-нибудь шалость?       Она замерла. Потом медленно, очень медленно повернулась к нему. Её глаза расширились, наполнившись выражением глубочайшей, почти трагической обиды. Лисица прижала ладонь к сердцу и произнесла голосом, в котором звенела непритворная (или всё-таки притворная?) боль:       — Ваше Высочество! Твои слова глубоко ранят меня. Прямо в сердце. Я — всего лишь скромная гостья в этом монастыре. Я не знала, что твои божественные коллеги так… так бурно отреагируют. Я думала, что тот зелёный демон, — она кивнула в сторону двери, за которой всё ещё заливался хохотом Ци Жун, — сам по себе такой. Ему в радость быть вредным. Он потому так и кричал — из чистой вредности. Я никак не ожидала, что уважаемые Повелители Ветров и Земли окажутся… столь чувствительными.       Циньюй сделала паузу и перевела взгляд на Хуа Чэна, в его глазах плясали те же искорки, что выдавали его с головой.       — Ты же сам видел, принц, — продолжила лисица, и её голос стал ещё мягче, ещё невиннее, — Хуа Чэну понравилось. Он даже добавки попросил. Разве я могла подумать, что небожители окажутся… слабее демона?       Хуа Чэн, услышав это, издал короткий, сдавленный смешок. Се Лянь перевёл взгляд с одного на другую и вдруг осознал: Циньюй всё прекрасно знала. Знала — и всё равно подтолкнула их к этому. И теперь, глядя в её янтарные глаза, полные притворной невинности, он не знал, плакать ему или смеяться. Потому что спорить с ней было решительно невозможно.       В смешанных чувствах принц влил в глотки Ши Цинсюаня и Мин И по несколько чашек чистой воды, и небожители наконец понемногу пришли в себя. И пусть их лица стали зеленоватыми, как у Ци Жуна, а взгляд устремлённым прямо перед собою, всё-таки сознание уже просветлело и дикция прояснилась. Единственной небольшой проблемой осталось то, что Ши Цинсюань пока не мог сдержать текущих из глаз слёз, да ещё во время разговора периодически прикусывал язык. Но в целом они оба были в порядке.       Спустя целых два часа суматохи они впятером наконец, как полагается уселись за стол.       Хуа Чэн занял место по правую руку от Се Ляня, всем своим видом излучая спокойную, почти ленивую уверенность хозяина положения — хотя, строго говоря, хозяином здесь был вовсе не он. Напротив, с изрядной долей опаски, расположились Ши Цинсюань и Мин И, причём последний старательно отодвинулся от Хуа Чэна на максимально возможное расстояние, какое только позволяли размеры стола. Циньюй же, изящно поджав ноги, устроилась с краю — не на стороне небожителей, но и не на стороне демона, а где-то посередине, словно воплощая собой ту самую нейтральную территорию, на которой могло состояться перемирие.       — Ну, — произнесла Циньюй, первой нарушая тишину, — раз уж вы, господа небожители, отведали блюдо, теперь перейдем к делу?       Ши Цинсюань, всё ещё вытирающий слёзы, вздрогнул и бросил на неё взгляд, полный неподдельного ужаса, смешанного с восхищением. Мин И, чьё лицо оставалось по-прежнему мрачным, чуть заметно качнул головой — то ли осуждая, то ли соглашаясь.       — Госпожа Бай, — произнёс Ши Цинсюань, и его голос, хоть и слегка дрожал, уже вернул себе прежнюю живость, — знаете, теперь, когда я немного пришёл в себя, мне кажется странным… Вы ведь с самого начала расхваливали это блюдо. С таким воодушевлением. С таким… красноречием.       Он осёкся, и его взгляд стал ещё более пристальным.       — Вы ведь знали, да? Знали, что эта похлёбка… что она…       Циньюй чуть склонила голову к плечу, и в её янтарных глазах заплясали искорки.       — Я — лисица, Повелитель Ветров, — с насмешкой произнесла она. — А лисицы всегда знают, что можно есть, а что — лучше оставить на тарелке. Но думаю сейчас не до пустой болтовни…       Лисица грациозно откинулась назад, всем своим видом показывая, что дальнейший разговор её не касается. Дела небожителей — это дела небожителей. У неё своих забот хватало: мысленно она всё ещё прокручивала в голове детали прошедшего разговора с Цзюнь У, прикидывала, когда сможет забрать Лань Чан, и размышляла, не стоит ли наведаться в Снежный Город, чтобы проверить, как там её план с защитной формацией. Проблемы же Повелителя Ветров, какими бы пугающими они ему ни казались, были для неё чем-то вроде далёкого шума — не более.       Се Лянь с серьёзным видом обратился к Повелителю Ветров:       — Да, Ваше Превосходительство, вы упомянули, что вам требуется моя помощь в очень важном деле. Что же это за дело?       Ши Цинсюань с измождённым лицом бросил в сторону двери заклинание, заглушающее звуки, чтобы убедиться, что никто снаружи их не услышит, и хрипло заговорил:       — Дело вот в чём… Кхм-кхм, кхм-кхм. Ваше Высочество, вы давно обрели покой среди мирской суеты, занимаетесь самосовершенствованием в мире людей вот уже восемь сотен лет. Вы много где бывали и много что видели, должно быть, вам встречалось немало разнообразной нечисти, верно?       Се Лянь, сложив руки на груди, ответил:       — Кое-какую нечисть приходилось встречать.       — В таком случае, хочу спросить, не приходилось ли вам… встречать «Божка-пустослова»?       — Омрачающего праздники слезами, «Божка-пустослова»?       Ши Цинсюань понизил голос:       — Именно!       Се Лянь внезапно ощутил, как по телу пробежали мурашки, а вдоль по позвоночнику прошёлся холодок. В тот же миг как будто чей-то шёпот раздался у принца под ухом, затем кто-то холодно усмехнулся и захмыкал под нос несравнимо странную мелодию. В какой-то момент в тёплом и светлом монастыре Водных каштанов, куда через окна и дыры в стенах проникали солнечные лучи, вдруг потемнело, здание накрыло огромной тенью. Конечности Се Ляня всё сильнее охватывало холодом, ледяным будто железо.       Циньюй, которой этот внезапный холод был совершенно нипочём лишь лениво повела плечом и поправила край выцветшего халата. Зачем понадобилось нагонять столько драматизма?       Се Лянь, не сдержавшись, поплотнее закутался в одеяние и подумал, что всё-таки должен спросить прямо:       — Я бы хотел узнать… кто только что смеялся? И кто напевал песенку? И кто подул мне на спину холодом? Кто погрузил комнату во мрак?       Ши Цинсюань, вытирая слёзы, ответил:       — О, это всё я. Применил небольшую магию, чтобы нагнать немного атмосферы, не обращайте внимания.       Остальные трое за столом просто не нашли, что на это сказать. Циньюй поджала губы, чтобы не рассмеяться в голос, и отвела взгляд к окну. Хуа Чэн, напротив, и бровью не повёл, а Мин И продолжал сидеть с таким видом, словно всё происходящее его глубоко удручало.       Спустя какое-то время Се Лянь, приложив руку ко лбу, беспомощно произнёс:       — Ваше Превосходительство… может, всё-таки обойдёмся без холодного ветра? В такую погоду мы все одеты довольно легко. Кроме того, на самом деле атмосфера уже и без того неплохая, а ваш ветер и музыкальное сопровождение… напротив, её только нарушили.       Ши Цинсюань спросил:       — А? Правда? — Затем махнул рукой, отзывая поддувающий каждому из них в спину свежий холодный ветерок. — Но комнату оставим тёмной, я зажгу свечу. Так будет более реалистично.       Он действительно поставил на стол свечу и зажёг её. Тусклое пламя озарило лица, и картина в самом деле стала весьма атмосферной и подходящей. Вот только Ци Жун за пределами монастыря перепугался так, что завыл и запричитал «Что за проделки нечисти?».       Циньюй чуть заметно покачала головой. Ей, пожалуй, даже нравился этот небожитель — в своей странной, почти детской непосредственности. Он был не похож на остальных. Но сейчас её мысли блуждали далеко: она слушала разговор краем уха, улавливая общий смысл, но не вникая в детали.       Остальная троица ничего против не возымела. Хуа Чэн откинулся назад, Мин И продолжал притворяться трупом. Се Лянь же потёр точку между бровей и произнёс:       — Продолжим… на чём мы остановились? Божок-пустослов. Сказали бы сразу — Гнилоротый чудик. А то я ведь не сразу понял, о ком речь, когда вы назвали его Божком-пустословом.       Ши Цинсюань поразился:       — Ваше Высочество, вы поистине не робкого десятка, разве можно так его называть?       Божка-пустослова хоть и называли «божком», но это наименование существовало лишь на словах, в качестве жеста задабривания, поскольку люди боялись, что если назвать его обидным словом, он может узнать об этом и явиться чинить неприятности. На самом деле всем до зубовного скрежета хотелось ругать его «Гнилоротым божком», «Гнилоротым чудиком», и чем обиднее, тем лучше. Поскольку он представлял собой крайне гнусную тварь.       Верно, любая нечисть в своём роде являлась по крайней мере пугающей. Но именно этот — «гнусным». Поскольку он обожал внезапно появиться в момент, когда человек испытывал радость, и окатить его тазом ледяной воды. Вообразите, пара молодожёнов гуляет на свадьбе, и в самый разгар торжества появляется он, выпивает свадебного вина, а потом вдруг заявляет: «Совсем скоро вы разлучитесь!» Или же другой пример: в чьём-нибудь доме глава семьи получил повышение по службе, и тут выскакивает он и посреди всеобщих поздравлений восклицает: «Не пройдёт и нескольких лет, как тебя закуют в цепи и бросят в тюрьму!»       Если уж он к кому-то привяжется, то будет следовать неотступной тенью, и стоит только в жизни жертвы произойти радостному событию, постоянно высказывать совершенно противоположные предсказания. Ясно без слов, насколько это гнусная тварь. В особенности тяжело приходится тем, кто очень страшится недобрых знамений, от встречи с Божком-пустословом их охватывает смертельное беспокойство. Никому не хочется, чтобы подобное существо пристало к нему. Но уж если такое случилось, остаётся лишь признать собственное невезение, поскольку пока ещё ни одному человеку не удалось понять, как именно он выбирает себе жертву.       Судя по всему, Ши Цинсюань как раз ужасно боялся этой твари. Се Лянь, однако, не придал этому значения:       — Конечно. Ничего страшного в нём нет.       Ши Цинсюань воодушевился:        — Вижу, Вашему Высочеству доводилось его встречать? Существует ли шанс окончательно уничтожить подобную тварь?       Поколебавшись мгновение, Се Лянь ответил:       — Очень много лет назад я действительно встречал парочку, но впоследствии они больше не появлялись. Не знаю, удалось ли мне окончательно от них избавиться, но по моему опыту противостоять им в самом деле не так уж трудно.       Ши Цинсюань обрадовался:       — Парочку? Вы справились сразу с двумя?! В таком случае, я и впрямь обратился по адресу! Как же вам это удалось?       И Се Лянь поведал ему, как всё было. В первый раз случилось следующее: много лет назад принцу довелось проходить через небольшой посёлок, в котором богатый купец отправлял дочь на обучение в столицу. Считая дочь весьма способной, он устроил настоящее празднество с флагами и барабанами, вне себя он радости и волнения. Кто мог подумать, что излишняя радость породит печаль, и в разгар прощального торжества вдруг раздастся громкий голос:       — По дороге повозка твоей дочки перевернётся, и она разобьётся на смерть, упав в пропасть с обрыва!       Купец от злости вышел из себя, тут же принялся высматривать говорящего, но тот сразу юркнул под стол и исчез, будто в воздухе растворился.       Тут-то всех и охватил страх. Се Лянь в тот день как раз собирал рухлядь у их дома и попросил немного объедков со стола, а когда собрался уходить, подслушал о случившемся и сразу понял, какую тварь на себя навлекла семья купца. Принц сразу заверил мужчину, что переживать не стоит, наказал ему отрядить более двадцати телохранителей, включая себя, и вместе с ними доставил девушку в столицу в целости и сохранности, всю дорогу проявляя крайнюю осторожность. Затем принц некоторое время оставался подле молодой госпожи, а через месяц, когда она заняла первое место в состязании красавиц, представился шанс.       Тем вечером в честь девушки устроили пирушку в одном из столичных трактиров, и, как ожидалось, в толпе людей вновь послышалось:       — В будущем тебя…       Едва услышав его голос, Се Лянь тут же схватил прячущуюся в толпе тварь за горло, не давая тому высказать фразу до конца. Затем при помощи талисмана запечатал его тело и избил до беспамятства, а после попросил, чтобы ему выдали повозку, и пронёсся над обрывом, на повороте обрубив упряжку, чтобы тварь свалилась в пропасть вместе с повозкой, как предрекала другим в собственном проклятии.       Циньюй слушала вполуха, отмечая про себя, что принц, оказывается, знает толк в изгнании и таких тварей.       — И это всё?        — Всё. Против Гнило… ну хорошо, Божка-пустослова. Против Божка-пустослова есть три приёма: первый — не дать ему произнести проклятие, заставить проглотить свои слова ещё до того, как они прозвучат. Это спасёт однажды, но не окончательно. Всё-таки впредь он может явиться снова. Второй приём: если он всё-таки высказался, нельзя позволить его жертве услышать проклятие. Кто угодно, услышав в момент радости проклятие в свою сторону, неизбежно ощутит страх, а эта тварь как раз питается страхом, для него нет большего наслаждения. Чем сильнее вы боитесь, тем сильнее он ликует. Ну а если ему удаётся запугать вас до такой степени, что вы от беспокойства портите все свои начинания, как он и предрекал, его магическая сила стремительно возрастает. Но если жертва не глухая, рано или поздно проклятие достигнет её ушей. Да и по правде говоря, даже глухому временами не удаётся избежать проклятия, поскольку некоторые протыкали себе барабанные перепонки, чтобы избежать встречи с тварью, но и это их не спасало. Если же, напротив, как бы он вас ни проклинал, как бы ни пытался испортить праздник, вы останетесь безразличны к его словам, он ничего не сможет с вами сделать. Поэтому самый действенный приём — это третий: как можно больше веселиться, не удостаивая его и толикой внимания, пусть говорит что хочет, сразу же выкидывайте это из головы. Становитесь сильнее сами, устраивайте себе совершенно не такое печальное будущее, которое он предсказал. Таким образом, в конце концов он не сможет получить от проклинания вас никакого удовольствия и, скорее всего, понуро поплетётся прочь. Разумеется, возможно, что он лишь на время затаится, ожидая следующего шанса воспользоваться вашей слабостью.       Хоть этот третий приём был самым действенным, в то же время — самым трудновыполнимым. Ведь кто в мире по-настоящему способен скрепить сердце настолько, что в нём не поднимется ни намёка на волну беспокойства? По мере рассказа брови Ши Цинсюаня сходились к переносице всё теснее.       Циньюй перевела взгляд на Хуа Чэна. Тот, казалось, тоже слушал без особого интереса, но что-то в его позе — в том, как он чуть подался вперёд, когда Се Лянь заговорил о твари, заставило её насторожиться.       Ши Цинсюань тем временем спросил:       — Ну а во второй раз? Во второй раз вы справились с ним таким же способом?       — Во второй раз… возможно, этот способ окажется для других бесполезным. Всё же обстоятельства сложились особые.       — И в чём же была их особенность?       Се Лянь помолчал, и в наступившей тишине даже пламя свечи, казалось, замерло. Затем он ответил — просто, буднично, словно речь шла о погоде:       — Он избрал своей жертвой меня.       И в этот момент Циньюй, которая до того рассеянно рассматривала узор на своей одежде, подняла голову. Что-то неуловимо изменилось в её позе — она больше не выглядела скучающей гостьей, что ждёт окончания чужого разговора.       — И что же он сказал? — спросила она, и её голос прозвучал тише, но острее, чем прежде.       В этом вопросе было что-то, что заставило Ши Цинсюаня на мгновение отвлечься и перевести взгляд на лисицу. Он помнил её в Чертогах Шэньу — холодную, отстранённую, с ледяным презрением отвечавшую на намёки толпы. Помнил, как она почти отрекалась от близкого знакомства с принцем, защищая его честь и держа дистанцию. А теперь она сидела в этом ветхом монастыре, и слушала историю принца с таким явным, нескрываемым участием, словно от того, что он скажет дальше, зависело нечто важное.       Се Лянь, не заметивший этого, продолжил:       — Он сказал: «Твой дом рухнет спустя два месяца!»       Ши Цинсюань спросил:       — И что вы предприняли?       — Ничего. Я сказал: «Два месяца? Будет поистине удивительно, если он простоит хотя бы семь дней».       Хуа Чэн улыбнулся, но эта улыбка тотчас же померкла.       Циньюй же, напротив, чуть заметно выдохнула — то ли с облегчением, то ли с чем-то ещё, — и её плечи, до того напряжённые, расслабились. Она снова откинулась назад, но теперь её взгляд, устремлённый на принца, был не рассеянным, а внимательным, почти изучающим.

***

      Божок-пустослов скрывался в темноте, ожидая момента, чтобы пожрать страх, волнение и беспокойство принца. Однако лишь впустую вдыхал чистый воздух, за весь день ему ничего не досталось — Се Лянь умылся и лёг спать в своём новом доме. И пускай принц не видел его истинной сущности, всё же мог почувствовать, что тот наверняка очень зол. Не прошло и нескольких дней — ночью в дом ударила молния, и он сгорел.       Божок-пустослов ужасно обрадовался, должно быть, посчитал, что «сгорел» — это почти то же самое, что «рухнул», а значит, его проклятие сбылось, и Се Лянь на этот раз уж должен испугаться. Однако этого не произошло. Твари по-прежнему не досталось ничего, чем можно утолить голод. Разумеется, он не мог просто так отступиться и принялся следовать за Се Лянем, дожидаясь следующего радостного события в жизни принца.       Кто бы мог подумать, что ему придётся ждать больше полугода. Ведь за полгода с Се Лянем не произошло совсем ничего радостного! Другой давно бы сдался, но у Божка-пустослова есть одна особенность: он обожает преследовать жертву до конца, и уж если за кем-то увяжется, то никак не отстаёт. Так что твари пришлось поголодать полгода. Но в конце концов шанс наконец представился.       Однажды Се Лянь насобирал огромную кучу рухляди, которая сулила ему небольшую, но всё же прибыль. Божок-пустослов возрадовался до колик, ему пришлось терпеть так долго, что теперь он решил приложить все свои умения и, болтая без передыху, выдал длиннющую тираду проклятий, предсказав Се Ляню красочную жизнь в чревоугодии, пьянстве, разврате и азартных играх, в процессе которой тот заразится страшной болезнью, разорится и останется в долгах как в шелках.       Се Лянь же подсчитывал будущую прибыль и с удовольствием его слушал. А дослушав, как обычно умылся и уснул. Божку-пустослову снова ничего не досталось. Той же ночью куча мусора, которую насобирал Се Лянь, загорелась. Потушив пожар, измазанный сажей Се Лянь сокрушённо обратился к Божку-пустослову:       — Какая жалость. Всё сгорело, ни на грош не осталось. Мне не удалось испытать ничего из того, что ты вчера наговорил. Жить как во хмелю и умереть как во сне, среди житейских страстей и богатства… Мне показалось, ты очень интересно рассказывал. Может, повторишь снова?       Подобное случилось три-четыре раза, и в конце концов Се Лянь уже первым спрашивал у Божка-пустослова: «Не хочешь ли что-нибудь предречь? Может, скажешь пару слов?» И тот в итоге не выдержал — сбежал.

***

      Циньюй тихо фыркнула, прикрывая рот ладонью. Ши Цинсюань, который как раз в ужасе внимал рассказу, покосился на неё с лёгким недоумением. А она лишь покачала головой — мол, продолжайте, не обращайте внимания. Но про себя отметила: да, принц умел обращать врагов в бегство одним лишь своим присутствием. И это, пожалуй, впечатляло.       Для Божка-пустослова Се Лянь, дух поветрия, приносящий несчастья, поистине оказался не лучшим выбором жертвы. Либо у него радостных событий не случалось вообще, и приходилось по нескольку лет проводить в пустом ожидании; либо он воспринимал все несчастья как должное и совершенно не испытывал ни страха, ни беспокойства. К тому же невезучесть принца выходила за рамки воображения Божка-пустослова, поэтому от его проклятий принцу было ни холодно, ни жарко, они звучали даже пожеланиями счастья или несбыточными мечтами.       В общем, с тех самых пор Се Лянь навсегда избавился от Божка-пустослова. Он даже подозревал, что наткнувшийся на него Божок прибежал туда, где обитали его сородичи, и во всеуслышание ославил принца гадким злодеем.       Ши Цинсюань, выслушав историю до конца, некоторое время молчал, переваривая услышанное. Затем он перевёл взгляд на Циньюй — та сидела, подперев щёку рукой, и в её глазах, устремлённых на принца, читалось что-то, чего он не ожидал увидеть. Что-то тёплое, почти нежное, глубоко запрятанное под слоем привычной иронии.       И небожитель вдруг подумал, но благоразумно оставил эту мысль при себе, что госпожа Бай, кажется, не так уж и равнодушна к наследному принцу, как пыталась показать в Чертогах Шэньу. Что-то изменилось. Или, может быть, что-то проявилось — то, что она так тщательно скрывала на Небесах. Но вслух Ши Цинсюань, разумеется, ничего не сказал. Только переглянулся с Мин И — но тот, как всегда, хранил каменное молчание.       Принц подытожил:       — Божок-пустослов получает магическую силу из людского страха, а затем при помощи этой силы заставляет свои предсказания воплотиться в жизнь, после чего воспроизводит новые. Таким образом, круговорот повторяется, пока его жертва окончательно не окажется в совершенном упадке и потеряет всякую надежду. Поэтому, чем слабее ваша уверенность, тем тяжелее вам с ним придётся; чем большими богатствами вы владеете, тем больше, боюсь, придётся потерять. — Помолчав, он спросил: — Ваше Превосходительство, кто-то из ваших последователей помолился о помощи в подобном деле? Вы ведь Повелитель Ветров, и эти твари вовсе не в вашей компетенции. Если вам пришла такая молитва, можете перенаправить её Богам Войны.       Ши Цинсюань же ответил:       — Это не кто-то из моих последователей. А я сам повстречался с ним.       Теперь Се Лянь поразился ещё сильнее:       — Вы сами? Но Божок-пустослов обычно не осмеливается докучать небожителям. А если такое всё же случается, с высоты своего величия небесным чиновникам не стоит его бояться.       Ши Цинсюань вздохнул:       — Если бы я встретил его после вознесения, разумеется, случай не стоил бы беспокойства, но… это долгая история.       Рассказывают, что несколько сотен лет назад Повелители Ветров и Вод, как простые смертные, родились в семье знатного и богатого купца.       Ши Цинсюань был вторым сыном, и его рождение принесло в дом всеобщую радость. Ребёнка нарекли молочным именем «Сюань», в честь его появления устроили щедрую раздачу бесплатной каши голодающим и другие благотворительные мероприятия.       Циньюй слушала — и с каждым словом Ши Цинсюаня внутри неё росло холодное, тягучее напряжение. Не из-за Божка-пустослова — к тварям, питающимся страхом, она не испытывала ничего, кроме брезгливого презрения. Из-за того, кто сидел напротив.       Мин И. Хэ Сюань. Тот самый, кому она однажды, много лет назад, открыла его собственную смерть и показала лицо его убийцы — Ши Уду, Повелителя Вод, старшего брата рассказчика. И сейчас этот рассказчик — живой, искренний, по-своему даже трогательный — сидел рядом и, не подозревая ни о чём, выкладывал перед ней историю своей жизни.       Лисица покосилась на Повелителя Земли. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, лежавшие на столешнице, чуть заметно дрогнули — один-единственный раз, когда Ши Цинсюань упомянул старшего брата. Циньюй отвела взгляд и мысленно выругалась. Ей следовало уйти. Прямо сейчас. Подняться, сослаться на усталость, раствориться — и не быть свидетельницей того, что назревало в этой комнате. Но что-то держало её на месте — то ли странная, почти болезненная сопричастность, то ли нежелание оставлять Се Ляня в этой компании одного.       А Ши Цинсюань тем временем продолжал рассказ. Тогда в честь его появления пришел гадатель, что изрек, чтобы ребенок провел спокойную скромную жизнь, дабы не навлечь беду. Слова прозвучали поистине неприятно, прямо-таки схоже с проклятием Божка-пустослова. А в семье купца Ши и подавно все запрещённые гадателем вещи представляли исключительную важность. Гадателя сразу без церемоний прогнали, а его слова, разумеется, никто не воспринял всерьёз. Спустя несколько дней в честь Ши Цинсюаня устроили торжество с фонарями и флагами, гонгами и барабанами.       И поплатились первым визитом твари. «Не видать ему хорошего начала, не видать хорошего конца!» — этот голос, донёсшийся из-под земли, заглушил все поздравления. В ту же ночь младенец зашёлся в жару.       Все домашние от страха были сами не свои, и тут вспомнили гадателя со странным предсказанием, которого они совсем недавно прогнали взашей. Второпях отправившись на поиски, они отыскали его и пригласили в дом.       — Гадатель посоветовал обман, — продолжал Ши Цинсюань. — Меня отослали из дома, а потом вернули под видом приёмной дочери. Воспитывали как девочку. Наказали всем домашним называть меня «молодой госпожой», чтобы тварь не нашла.       Циньюй чуть приподняла бровь. Хитро. Наивно, но хитро.       И правда: десять лет мира — а потом семья разорилась, родители умерли, и старший брат, Ши Уду, забрал его с собой.       — Брат учился у мастера на горе, — говорил Ши Цинсюань. — Я жил в посёлке под горой. Однажды он задержался, и я понёс ему ужин. И по дороге меня окликнули. Голос назвал меня по молочному имени, — продолжал Ши Цинсюань, и его пальцы, сжимавшие веер, побелели. — Спросил гороскоп — и сам же назвал его. Сказал: «Подойди ко мне, дай разглядеть твоё лицо». Я побежал, но он крикнул: «Ты вот-вот споткнёшься и упадёшь!» — и я упал. Разбил коробку с едой, размазал рис по лицу. А он смеялся.       Циньюй чуть прикрыла глаза. Она представила себе эту картину — и что-то внутри неё сжалось. Не жалость, нет. Скорее, глухое, давно знакомое эхо.       — Брат успел вовремя, — сказал Ши Цинсюань, и в его голосе прозвучала та самая, непоколебимая вера, с какой говорят о единственном защитнике. — Но тварь вернулась. Год за годом. Просто… отравляла, каждую радость, праздник. Каждый спокойный день. Брат нанимал заклинателей, но никто не мог с ней справиться. А потом он вознёсся. И вытащил меня следом.       — И что же теперь? — спросил Се Лянь, и его голос вывел Циньюй из задумчивости.       — Несколько дней назад, — ответил Ши Цинсюань тихо, почти шёпотом, — я услышал его снова. Он сказал: «Даже не мечтай ещё когда-нибудь увидеть своего брата!» Я думал, что избавился от него. Думал, что вознесение сломало эту связь. Но он вернулся. И теперь я не знаю, что делать.       Циньюй посмотрела на него — на этого странного, легкомысленного небожителя, что сейчас дрожал от страха, как дрожал когда-то в детстве, — и вдруг подумала: «Ты даже не знаешь, кто твой настоящий враг. Ты боишься твари, что рычит в темноте, а не того, кто стоит рядом с тобой». Она перевела взгляд на Мин И. У Циньюй побежали мурашки по коже. Она не боялась Хэ Сюаня. Но она боялась того, что он может сделать. И того, что она стала частью этой истории.       Выслушав рассказ, Се Лянь произнёс:       — Ваше Превосходительство, получается, вы повстречали тварь совершенно иного уровня, нежели та, с которой столкнулся я. — Минуту поразмыслив, принц обратился к Хуа Чэну: — Сань Лан, доводилось ли тебе видеть истинного Божка-пустослова своими глазами?       Хуа Чэн игрался с палочкой в руках, когда принц задал ему вопрос. Он ответил:       — Хм? Своими глазами не доводилось. Но кое-кто из знакомых его видел.       Се Ляню стало крайне интересно, что это за «знакомые», но всё же принц не стал спрашивать лишнего, только задал два вопроса:       — И насколько же высок его уровень? Он на самом деле так силён?       Хуа Чэн бросил играться с палочкой для еды и не спеша произнёс:       — Очень высок.       После его ответа выражения лиц Ши Цинсюаня и Мин И сделались более серьёзными и сосредоточенными. Хуа Чэн добавил:       — Он не похож на обыкновенную мелочь, с ним действительно трудно совладать.       При фразе «трудно совладать» его лицо осталось прежним, будто бы он просто вёл вежливый разговор. Но всё же заполучить подобную оценку от Хуа Чэна весьма непросто. Се Лянь обратился к Повелителю Ветров:       — Ваше Превосходительство, как видно, проблема немаленькая! Почему же вы не расскажете о ней Повелителю Вод?       Ши Цинсюань замахал руками:       — Нет, нет. Вы же знаете, моему брату вскоре предстоит очередная Небесная кара, что если он в столь решающий момент отправится биться с истинным Божком-пустословом и потеряет необходимую сосредоточенность? Необходимо хранить это в секрете, чтобы никто больше не узнал. Я не рассказал ни одному небесному чиновнику, который состоит в дружеских отношениях с братом.       Циньюй вдруг тихо хмыкнула.       — Прошу прощения, принц, — произнесла она, — но я не могу не заметить: вообще-то я тоже здесь. И, как ни странно, тоже могу обладать какой-то информацией.       Лисица выдержала короткую паузу и продолжила, задумчиво вертя в пальцах край рукава:       — Я бы даже сказала, что это не просто Божок-пустослов. А это ваш личный Божок-пустослов, Повелитель Ветра. Прошло уже немало лет, а он до сих пор за вами гоняется. На свете могла появиться куда более лакомая добыча, чем вы. Кроме того, вы небожитель, что наверняка должно что-то да значить для такой нечисти. Тут явно что-то не так.       Циньюй поднялась. Движение было плавным, текучим, почти ленивым — но Се Лянь, уже научившийся читать её жесты, заметил, как напряглись её плечи.       — Однако, — продолжила Циньюй, поправляя шпильку с лотосом в волосах, — мой вам совет: иногда самые страшные демоны куда ближе, чем вы можете думать. Впрочем, я всего лишь лисица, и что я могу знать. Как говорится, не доверяй лисицам.       Она уже шагнула к двери.       Пора было уходить. Она чувствовала это нутром. Эта история с Божком-пустословом явно обретала иной оборот, и воронка чужих проблем уже начинала затягивать принца. Она знала его достаточно, чтобы предсказать: он не останется в стороне. И Хуа Чэн — тоже. А значит, скоро здесь будет жарко.       Но была и другая причина. Если с одним Князем Демонов — Хуа Чэном — она и смогла как-то сблизиться, восстановить ту тонкую, почти оборванную нить, что связывала их, то переходить дорогу другому не было никакого желания. Циньюй слишком хорошо знала, на что способна одержимость, питаемая местью. Сама была такой. И даже спустя столько времени он жил только своей местью. Как знать, что будет, если лисица, пусть и невольно, попытается вмешаться?       Хотя… если признаться честно — а она не признавалась, даже себе, — было и ещё кое-что. Этот глупый небожитель Ветра казался самым искренним из всей шайки. Не потому что был безгрешен — просто не умел скрывать. И эта его детская, почти трогательная откровенность невольно вызывала в ней странную, почти забытую симпатию. Циньюй знала, что Хэ Сюань вряд ли пощадит его, когда придёт время. И от этого знания становилось горько.       — Я, пожалуй, пойду, — произнесла она уже у двери и, бросив через плечо короткий, насмешливый взгляд, добавила: — Не хочу мешать вашей… тайной стратегии. Уверена, вы прекрасно справитесь и без скромной лисицы. Но совет мой запомните. Иногда самые страшные демоны — те, что носят лица друзей.       И, не дожидаясь ответа, она выскользнула за порог, оставив за спиной запах морозной свежести и цветущей сливы.