Часть 16

Свет искажений в бетонном чреве Бетонные стены «Аквариума» начали впитывать не только звуки серверов и щелчки клавиш, но и призраки новых, извилистых токов. Воздух, всегда стерильный и лишённый запаха, теперь отдавал тонкими нотами: нервным потом после тренировок, горьковатым ароматом перегоревшего кофе из кружки Феликса и едким, сладковатым парфюмом, который Джисон однажды распылил, «чтобы убить запах безысходности». Хан Джисон, этот вечный двигатель хаоса со щербатым смехом, вдруг начал вращаться вокруг Феликса с настойчивостью спутника, пойманного гравитацией чёрной дыры. Он не лез с глупостями к Лэйн или Хёнджину — те были заняты своим немым, стальным танцем. Его целью стал беловолосый хакер, который цепенел при каждом неожиданном прикосновении, каждом слишком близком наклоне над монитором. — Эй, веснушчатый, смотри, что я нашёл! — Джисон в очередной раз материализовался за спиной Феликса, заставляя того вздрогнуть. На экране одного из мониторов плясали строки какого-то архаичного кода. — Это твои первые попытки взлома в четырнадцать лет? Боже, это мило. Ты использовал скрипт-кидди наборы! Какой же ты был лапочка! — Убери, — буркнул Феликс, стараясь не смотреть на экран. Его уши пылали. — Это не твоё дело. — Всё в этом бункере — моё дело, включая тебя, — парировал Джисон, усаживаясь на край стола так, что его бедро почти касалось руки Феликса. — Я тут архивариус, психолог и тамада. И я говорю — это мило. Значит, и ты когда-то был милым. Что пошло не так? Девчонки в школе дразнили? Или мальчишки? — Отвали, — сквозь зубы процедил Феликс, вжимаясь в кресло. Он чувствовал исходящее от Джисона тепло и тот странный, электрический запах статики и дешёвого энергетика. — Ой, застеснялся! — Джисон рассмеялся, но в его глазах, обычно безумных, мелькнуло что-то внимательное, почти нежное. — Ладно, не буду мучить. Просто… знаешь, здесь легко сойти с ума в одиночку. Особенно такому тихонькому, как ты. Я вот от одиночества начал разговаривать с серверами. Они отвечают, кстати. Гудением. Очень философски. Он спрыгнул со стола и ушёл, насвистывая. Феликс выдохнул, не понимая, почему его сердце колотится так, будто он только что избежал засады. Он посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, с веснушками даже на суставах пальцев. Он гей. Это очевидно. А я… я нет. Я не такой. Эта мысль гвоздем сидела в голове, ржавея и отравляя всё вокруг. Он ловил себя на том, что следит за Джисоном краем глаза. За тем, как тот двигается, как закидывает ногу на ногу, сидя на диване, как облизывает губу, концентрируясь. И каждый раз внутренне вздрагивал от этого внимания, спеша похоронить его под слоями логики и самоотречения. *** Тем временем Лэйн стояла перед зеркалом в своей комнате, но видела не своё отражение. Она видела два других лица, наложенных поверх её собственного, как два негатива на одной плёнке. Лицо Хёнджина в полумраке балкона «Фантома», искажённое редкой, настоящей уязвимостью. И лицо Кристофера — бесстрастное, высеченное изо льда и гранита, но с тем самым тлеющим угольком интереса в глубине тёмных глаз, который обжигал сильнее любого признания. Хёнджин был её плотью и кровью. Её прошлым, её болью, её яростью. Его объятия были крепостью, его поцелуй — возвращением домой, в тот ад, который был единственно знакомым. С ним она была цельной, но… предсказуемой. Как отточенный клинок в проверенных руках. Чан… Чан был бездной. Холодной, безвоздушной, смертельной. Он был вызовом, на который её существо откликалось дрожью не страха, а какого-то тёмного, запретного возбуждения. Он не предлагал тепла. Он предлагал абсолют. Власть. Понимание того, что они — одного порядка явлений. В его мире не было места слабости, а значит, не было места и той хрупкой, дрожащей части её самой, которую она ненавидела. Быть с ним значило убить в себе последние остатки себя. Навсегда. И часть её этого жаждала. Она не выбирала. Она металась между ними, как пойманная в силки лиса, разрывающая плоть, лишь бы не сделать решающего рывка в ту или иную сторону. И оба мужчины чувствовали это колебание. Хёнджин — с немой, копящейся яростью, которая прорывалась в ещё более острых, язвительных шутках, направленных на всех вокруг, особенно на Джисона. Чан — с холодным, аналитическим терпением хищника, наблюдающего за муками добычи. И Чан начал действовать. Не грубо. Неявно. Он стал появляться. Не каждый день, но регулярно. Спускался в «Аквариум» без предупреждения, садился за тот же стол, пил тот же кофе, что и они. Он не давал указаний. Он задавал вопросы. Вопросы Лэйн. — Как вы считаете, что больше деморализует человека — угроза его репутации или угроза его близким? — спросил он однажды вечером, глядя на неё через стол. Хёнджин тут же напрягся, как струна. — Это зависит от человека, — ответила Лэйн, не отводя взгляда. — Для того, кто построил себя сам, смертельнее первое. Для того, кто в себе не уверен — второе. Слабость нужно находить точечно. Как вы и делаете. Уголок рта Чана дрогнул. — Точно. Вы быстро учитесь. — Он перевёл взгляд на Хёнджина. — А вы? Что для вас было бы страшнее? Хёнджин встретил его взгляд ледяным оскалом. — Для меня страшнее было бы слушать эти псевдофилософские вопросы на полный желудок. Можно я пойду, или это тоже часть «обучающего процесса»? Чан не смутился. — Идите. Останьтесь, Лэйн. Есть детали по следующему проекту. Хёнджин замер, его пальцы вцепились в край стола. Лэйн едва заметно кивнула ему: «Всё в порядке». Он встал и ушёл, но его спина излучала такую ярость, что, казалось, оплавит стальную дверь. Когда они остались одни, Чан отпил кофе. — Он вас любит. По-собачьи. Безрассудно. Это слабость. — Это сила, — парировала Лэйн. — Сила, которая заставляет его слепнуть. Видеть в вас не инструмент, а женщину. Это опасно. Для него. И для вас. — А вы? Вы что видите? — её голос прозвучал тише. Чан медленно поставил чашку. Звон фарфора был неестественно громким в тишине. — Я вижу отражение. Искажённое, треснувшее, но отражение. Мы с вами… мы не созданы для любви, Лэйн. Мы созданы для порядка. Хаос чувств — это помеха в работе идеального механизма. Я предлагаю не любовь. Я предлагаю синергию. Без лишних шумов. Он встал и подошёл к ней. Не близко. Но достаточно, чтобы она ощутила его присутствие как физическое давление. — Подумайте. С ним вы останетесь тем, кем были. Со мной… вы сможете стать тем, кем можете быть. Безграничным. — Он повернулся и ушёл, оставив её одну с гудением в ушах и ледяным огнём в жилах. *** Хёнджин ждал её в тире. Он не стрелял. Он просто стоял, уставившись в одну точку на стене, сжав в руке незаряженный пистолет так, что кости белели. — Что он сказал? — его голос был хриплым. — Ничего важного. Детали работы. — Враньё. — Он резко обернулся. Его глаза горели. — Он смотрит на тебя, Лэйн. Как на вещь, которую хочет поставить на свою полку. А ты… ты смотришь в ответ. — Я не знаю, куда смотреть, Хён, — вырвалось у неё, и в голосе прозвучала та самая слабость, которую она так ненавидела. — С тобой… с тобой я знаю, кто я. Я знаю каждую твою шутку, каждый шрам. Это безопасно. А он… он другой. Это как прыжок в пустоту. — Так прыгай! — взорвался он. — Прыгай к нему в пустую, ледяную жопу! Может, там, на дне, найдёшь то, чего так не хватает твоей идеальной, расчётливой душонке! Они стояли друг против друга, и воздух между ними трещал от невысказанных обид и страха. — А ты что предлагаешь? — прошептала она. — Вечно прятаться за твоей спиной? Играть в семью, пока мы медленно сходим с ума в этой бетонной коробке? Ты сам сказал — мы как крысы. Он предлагает целый мир. — Мир изо льда! И ты в нём замёрзнешь насмерть! В этот момент в тир зашёл Феликс, спасаясь от Джисона. Увидев их, он замер, поняв, что влез не в своё дело. — Эм… извините. Я… — Всё в порядке, Феликс, — сказала Лэйн, отводя взгляд от Хёнджина. Её голос снова стал ровным, безжизненным. — Что случилось? — Да так… Джисон. Он опять. — Феликс потёр шею, нервно оглядываясь. — Он говорит, что нашёл старые фото… с какого-то ЛГБТ-феста. Говорит, узнал меня там. Это бред. Я там не был. Но по его растерянному, испуганному лицу было видно — был. Или хотел быть. И теперь этот факт, как щупальце, выползло наружу благодаря всевидящему, бесцеремонному Джисону. Хёнджин, всё ещё кипящий от своей ссоры, фыркнул. — Ну что, веснушка, принимай поздравления. Ты не только гений-затворник, но и, возможно, радужный пони. В нашей весёлой компании не хватало только этого. Феликс побледнел ещё больше. — Я не… — Да какая разница?! — Хёнджин махнул рукой, с силой швырнув пистолет на стол. — Все мы тут какие-то сломанные, неправильные. Одна Лиса мечется между двумя альфачами, второй псих с паяльником ноет про свою ориентацию, а третий… — он ткнул пальцем в сторону, откуда доносился смех Джисона, — ...вообще непонятно, что за существо. Может, пора уже всем перестать притворяться и просто признать — мы все в дерьме. И нет из него выхода. Он грубо прошёл мимо них, хлопнув дверью. Лэйн посмотрела на Феликса. В его глазах стояли слёзы унижения и растерянности. — Он не это имел в виду, — тихо сказала она. — А какая разница, что он имел в виду? — голос Феликса дрогнул. — Он прав. Мы все в ловушке. И некоторые, похоже, начинают находить в ней… удовольствие. Он имел в виду Джисона. И, возможно, себя. Лэйн поняла. Она подошла и неловко, как делала это лишь в детстве, обняла его за плечи. — Держись, Феликс. Просто… держись. Иногда это всё, что мы можем. Позже той же ночью, когда «Аквариум» погрузился в полумрак, Джисон нашёл Феликса на том самом диване, где они обычно сидели. Феликс не спал, уставившись в потолок. — Эй, — тихо сказал Джисон, садясь на пол рядом, прислонившись спиной к дивану. Никаких дурацких шуток. — Прости за те фото. Я перегнул. Просто… мне иногда кажется, что если я буду долго и сильно ковыряться в чужой ране, то найду там что-то знакомое. Что-то своё. Феликс молчал. — Я знаю, что ты не хочешь об этом. Или боишься. Это нормально. В нашем мире… быть другим — это ещё одна уязвимость. Ещё одна мишень на спине. — Джисон вздохнул, и в его голосе не было ни капли привычного безумия. Была только усталость. — Но знаешь, что смешно? Здесь, в этой бетонной коробке, среди психов и убийц… может быть, это самое безопасное место, чтобы быть собой. Потому что всем уже плевать. Все уже сломаны. Он обернулся и посмотрел на Феликса. В свете мерцающих серверных ламп его лицо казалось почти обычным. Почти человеческим. — Я не буду давить. Обещаю. Но если захочешь поговорить… я здесь. И я отлично храню чужие секреты. Своих, правда, у меня нет. Я как открытая книга. С картинками и похабными стишками на полях. Феликс медленно опустил взгляд на него. И впервые не отпрянул. — Спасибо, — прошептал он. И это было больше, чем просто слово. А в своей комнате Лэйн стояла у холодной, гладкой стены, лбом прижавшись к бетону. Перед её внутренним взором снова мелькали два лица. Тёплое и холодное. Родное и неизведанное. И она понимала, что рано или поздно ей придётся выбрать. И этот выбор, какой бы она ни сделала, навсегда окрасит бетонные стены их общего заточения либо в цвет крови, либо в цвет льда. А может, и в тот, и другой одновременно.