Отражения в лужах

      Какаши почувствовал, как внутри что-то обрывается. Острая, почти физическая боль утраты. Он внезапно, с болезненной ясностью осознал, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Этот лифт, эта темнота, эта вынужденная изоляция стали для них священным пространством, где правила прежнего мира не действовали. За этой дверью- реальность. Суровая, ярко освещённая реальность. Где они чужие. Где между ними лежат три года молчания, формальных встреч и сплетен общих знакомых. Где боль и обиды, которые, как они теперь понимали, никуда не делись, а лишь притихли. Где нужно принимать решения. Что теперь? Как смотреть друг на друга в офисе? Что говорить знакомым? Начинать всё с чистого листа или попытаться заклеить старые трещины? Это было страшно. Неизвестно.       Здесь же, в этой тёмной, тесной коробке, они были просто Какаши и Наруто. Двое людей, сбросивших маски, признавшихся в самом сокровенном. Двое людей, которые, несмотря ни на что, всё ещё... Любят? Да. Но любовь за дверью лифта- это было нечто другое. Это было обязательство. Риск. Работа.       Свет резко вспыхнул, ослепительно-белый, грубый, вырывая их из интимного полумрака. Они оба зажмурились. Лифт мягко дёрнулся- сначала вниз, потом вверх, проверяя системы- и поплыл вниз. Монотонный гул мотора, которого они уже почти забыли, снова наполнил кабину.       Они молча встали. Движения были скованными, неловкими. Они отодвинулись друг от друга на приличное расстояние, восстанавливая социально приемлемые границы между двумя деловыми людьми, случайно застрявшими вместе. Маски вернулись на лица, но теперь они были треснутыми, ненадёжными. Он не мог больше сделать своё лицо совершенно пустым. В уголках глаз оставалась напряжённость, а губы никак не хотели складываться в привычную безразличную линию. Она же, поправляя косу и смахнув последние следы слёз с щёк, выглядела не собранной бизнес-леди, а девушкой, только что пережившей бурю.       Двери открылись на первом этаже, в ярко освещённый холл, где уже суетились техники, охранники и пара любопытных зевак. Мир ворвался к ним со всем своим шумом, светом и бессмысленной суетой.       Они вышли, не глядя друг на друга, не обменявшись ни словом, ни взглядом. Как абсолютно незнакомые люди, которым просто не повезло оказаться в одной аварии. Какаши прошёл мимо охранника, кивнул, мол всё в порядке, и направился к лестнице. На четырнадцатый этаж. На встречу, которая теперь казалась ему абсолютно бессмысленной. Все цифры, все контракты, все перспективы прибыли померкли, поблёкли, превратились в шум. В его голове звучал только её шёпот: "Люблю". И эхо его собственного признания: "Хочу тебя". И тихий, настойчивый вопрос, на который у него не было ответа: "И что теперь?"       Встреча с Ирукой была короткой, до абсурда, до боли. Кабинет на четырнадцатом этаже был просторным, с панорамным видом на мокрый, блестящий город, но Какаши видел только разводы на стекле, по которым струились потоки воды. Он вошёл, чувствуя, как его мокрые туфли оставляют тёмные следы на светлом ковре. Ирука, сидевший за столом с насупленными бровями и готовыми цифрами на планшете, поднял на него взгляд- и брови тут же улетели под чёлку. -Боже,- выдохнул Ирука, отодвигая планшет- На тебя посмотреть, ты будто не на встречу, а с поля боя.       Какаши промолчал. Он подошёл к окну, спиной к партнёру, и постарался привести в порядок дыхание. Всё ещё слышался её шёпот в ушах. Всё ещё чувствовалось тепло её щеки на ладони. Всё тело было разбалансированным, будто его выдернули из одной реальности и грубо впихнули в другую, более блёклую и бездушную. Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле: растрёпанные серебряные волосы, рубашка, помятая на плече, где лежала Наруто, галстук съехал в сторону. И глаза.. в них не было привычной холодной сосредоточенности. Было что-то дикое, потерянное, воспалённое.       Партнёр, видя его рассеянный вид и мятую рубашку, только покачал головой. Ирука был не просто деловым партнёром. Он был одним из немногих, кто знал историю с Наруто. Знал её лично. И сейчас его взгляд был не осуждающим, а скорее.. понимающим. -Какаши,- сказал он мягко, отодвигая стул- Садись. Или не садись. Ты вообще здесь? -Здесь,- буркнул Какаши, но самому себе он не верил. Он был там, в тесной, тёмной коробке, где пахло её духами и страхом. -Послушай,- Ирука вздохнул, потирая переносицу- Сегодня ничего путного из этого не выйдет. Я вижу, что у тебя голова занята чем-то другим. Или.. кем-то другим.       Какаши резко обернулся, на лице на мгновение мелькнула тень прежней, защитной ярости. Но Ирука лишь поднял руку в умиротворяющем жесте. -Спокойно. Я не лезу. Просто предлагаю перенести всё на завтра. Завтра утром, на свежую голову. Лучше принять правильное решение на ясную голову, чем совершить ошибку в.. в таком состоянии.       Какаши даже не стал спорить. Спорить означало бы тратить силы, а все его силы, вся его воля, всё его внимание были стянуты в один тугой узел где-то в солнечном сплетении. Узел, из которого тянулись невидимые нити вниз, на первый этаж, к тому месту под козырьком, где он оставил её. Оставил, не оглянувшись, как трус.       Он просто молча кивнул, повернулся и вышел из кабинета, не слушая завершающих фраз Ируки о времени завтрашней встречи. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, отрезая мир бизнеса, цифр, логики. Он остался один в тихом, пустом коридоре с мягким освещением. И тут его накрыло.       Слабость подкосила ноги. Он прислонился к холодной стене, закрыл глаза и позволил себе на минуту- всего на одну минуту- не контролировать ничего. Дыхание стало прерывистым, руки дрожали. В голове проносились обрывки: её синие от паники губы, её признание в темноте, её тело, прижатое к нему. "Люблю..." Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть призрак её прикосновения, но оно лишь жгло сильнее. Что с ним происходило? Это была ломка. Самый настоящий синдром отмены после трёх лет трезвости от неё. И сейчас, получив крошечную дозу, его организм, его душа требовали больше. Всё. И сразу.       Он заставил себя выпрямиться. Вдох-выдох. Тот же ритм, который он навязывал ей. Теперь он навязывал его себе. Но внутри всё кричало. Он шагнул к лифтам, но дотронуться до кнопки у него не хватило мужества. Вместо этого он толкнул тяжёлую дверь в лестничный пролёт и пошёл вниз, шаг за шагом, намеренно замедляя движение, пытаясь остудить пыл, вернуть контроль. Каждая ступенька отдавалась глухим стуком в висках. На площадке между этажами он остановился, упираясь ладонями в холодные перила, и смотрел в узкое окно на залитый дождём мир. Он должен был просто уйти. Сесть в машину и уехать. Прервать этот опасный, сумасшедший эксперимент над собственной психикой. Так было бы правильно. Так было бы безопасно.       Но его ноги, будто обладающие собственным разумом, уже несли его вниз. Быстрее. Он почти бежал по последним пролётам, его шаги гулко отдавались в бетонной пустоте лестницы. Он вырвался в холл первого этажа, проскочил мимо охранника, который что-то сказал ему вслед, и толкнул тяжёлую стеклянную дверь, ведущую на улицу.       Он вышел на улицу. И его обдало не просто дождём, а целой вселенной влажного холода, шума и запахов. Дождь всё ещё лил как из ведра, но характер его изменился. Гроза отступила, унеся с собой ярость молний и рокот. Теперь это был монолитный, равномерный, неумолимый ливень. Водяная стена. Мир был размыт, звуки приглушены равномерным шорохом миллионов капель, бьющих по асфальту, крышам машин, козырькам. Воздух пахнул озоном, мокрым бетоном и промокшей землёй из цветочных клумб у входа. Небо было низким, свинцово-серым, бесконечным.       Какаши замер на ступеньках, давая дождю окатить его с головы до ног- пиджак и так был мокрым, рубашка прилипла к спине. Он смотрел вперёд, и его дыхание снова перехватило. Там, под широким бетонным козырьком, прислонившись к холодной стене и глядя рассеянно, словно в трансе, на мокрый, блестящий отражениями фонарей асфальт, стояла.. Наруто. Она ждала..?       Промокшая до нитки. Это было преуменьшением. Она выглядела так, будто только что вышла из воды. Тонкая блузка, которая в лифте казалась просто светлым пятном, ставшая от воды абсолютно прозрачной, прилипла к телу с такой откровенностью, что это было почти неприлично. Ткань, обычно воздушная и непослушная, теперь была второй, мокрой кожей. Она безжалостно обрисовывала каждую линию, каждый изгиб её торса: впадину между ключицами, гладкую плоскость живота, узкую талию, которую его руки помнили в совершенстве. Ткань заломлена там, где она прислонилась к стене, образовав мокрый, тёмный треугольник на спине.       Но это было ничто по сравнению с тем, что открылось его взгляду, когда он сместил его чуть выше. И он с удивлением, с шоком, с чем-то вроде священного ужаса обнаружил, что под ней.. ничего не было. Никаких намёков на кружева, на бретельки, на уплотнённые чашечки. Никакого лифчика. Шифон, намокший, потерявший всякую плотность, стал просто влажной пеленой, наброшенной на сокровище. Только гладкая, бледная, мерцающая каплями кожа. И сквозь эту мокрую, полупрозрачную ткань, словно сквозь матовое стекло, проступали тёмные, чёткие очертания её сосков. Они были напряжёнными от холода или от чего-то ещё, выступая двумя тёмно-розовыми, почти коричневатыми точками на светлом фоне. Это было настолько откровенно, настолько интимно, что у него в глазах потемнело.       И вместо раздражения, стыда или гнева, его накрыла волна такого дикого, животного влечения, что он едва не застонал. Это был не просто порыв. Это было цунами, сметающее все дамбы, все запреты, все три года выстроенной дисциплины. Всё его тело отозвалось единым, пульсирующим, болезненным спазмом желания. Кровь ударила в виски и стремительно утекла вниз, оставив голову лёгкой и пустой, а низ живота- тяжёлым, горячим, требовательным. Годы воздержания- не только физического, но и эмоционального, годы, когда он сознательно подавлял в себе всё, что хоть отдалённо напоминало страсть, годы холодного самоконтроля рухнули в одно мгновение. Под напором этого вида, этого воспоминания о её теле, о её вкусе, о её голосе, шепчущем "люблю". Он стоял, промокший и потерянный, и понимал, что проиграл. Проиграл себе. Проиграл той силе, которую она над ним всегда имела.       Он не думал. Мышление было бесполезно. Им двигало что-то более древнее, более мощное. Он подошёл к ней. Каждый шаг по мокрому асфальту отдавался в нём глухим гулом. Капли дождя стекали с его волос на лицо, смешиваясь с каплями, уже бегущими по его щекам. Он остановился в полушаге от неё, так близко, что чувствовал исходящее от неё холодное излучение мокрой кожи и ткани, и в то же время- то тёплое, живое сияние, что было её сутью. -Знаешь..,- сказал он, и голос его звучал хрипло, на грани срыва, потому что горло было сжато тисками невысказанных слов и неутолённого желания. Он смотрел не в её глаза, а чуть ниже, на ту мокрую, прозрачную ткань, скрывающую и одновременно обнажающую её- Я внезапно полюбил гулять под дождём.       Наруто медленно подняла голову. Движение было усталым, почти механическим. Мокрые пряди волос, выбившиеся из расплетающейся косы, прилипли к её щекам и шее. Капли висели на кончиках ресниц. И тогда он увидел. Она.. улыбнулась. Не просто улыбнулась. Это была та самая, солнечная, бесстыдная, хитрая улыбка, которая когда-то сводила его с ума. Улыбка, в которой читалось знание. Не просто догадка, а полное, абсолютное понимание. Улыбка, которая ясно говорила: "Я знаю, на что ты смотришь. И я знаю, что ты хочешь".       В этом не было кокетства. Не было игры на публику. Это было тихое, интимное признание между ними двоими. Она знала. Она знала силу, которую имеет над ним в этот момент. И она не стыдилась этого. Не отворачивалась. Она принимала его взгляд, его желание, делала их общими.       Какаши понял, что попался. Снова. Он попал в ловушку, из которой три года назад сбежал, хлопнув дверью. И самое ужасное, самое прекрасное было в том, что, чёрт возьми, ему это нравилось. Ему нравилось это чувство потери контроля. Нравилось это жгучее, живое желание. Нравилось то, как она смотрела на него- не с осуждением, а с тем же самым, знакомым до боли вызовом. -Чего застыл, Какаши?- спросила она, и её голос был низким, хрипловатым от холода или от эмоций.       Лёгкий румянец выступил на её щеках- от дождя, от ветра, от того напряжения, что висело между ними. Но в её глазах не было ни капли стеснения. Была лишь та же откровенность, что и в её улыбке. Он заставил себя поднять взгляд с её груди на её лицо. Это было невероятно трудно. Его глаза, будто намагниченные, снова и снова соскальзывали вниз, к этому мокрому, соблазнительному контуру. Он видел, как под тканью, под его взглядом, её соски напряглись ещё сильнее, стали ещё чётче. Это сводило с ума. -Мне так сложно смотреть в глаза и складывать слова в предложения, когда..,- он сделал паузу, проглотив ком в горле. Его взгляд, тяжёлый, голодный, неумолимый, снова скользнул вниз, задерживаясь на её груди, на этом совершенном, знакомом изгибе, который теперь был так близко, так доступно и так запретно одновременно- Когда ты без лифака.       Он произнёс это. Вслух. Грубо, прямо. Не "когда ты промокла", не "когда твоя блузка просвечивает". А именно так. Это было в тысячу раз эротичнее, чем любое изощрённое приглашение.       От этих слов воздух между ними вспыхнул. Не метафорически. Казалось, сама влажная атмосфера наэлектризовалась, заискрилась. Кровь, в которой бурлили гормоны и забытая, вытесненная, но не умершая страсть, отхлынула от мозга, устремляясь вниз, к центру тяжести, к пульсирующему желанию. Разум отключился. Остались только инстинкты. Голод. Жажда.       Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде, длинном, жгучем, пронзительном, было всё: три года тоски, одиноких ночей и пустых дней, сегодняшний страх в тёмном лифте и сладостное облегчение после него, боль прошлого, острая, как стекло, и яростная, неудержимая надежда на будущее, которая вопреки всему пробивалась сквозь пепелище, как зелёный росток.       Они потянулись друг к другу одновременно, будто прочитав мысли. Не было ни секунды сомнения, ни мгновения нерешительности. Это было синхронное движение двух тел, помнящих друг друга на клеточном уровне. Его руки впились в её мокрые бока, пальцы вдавились в тонкую ткань брюк, ощутив под ней твёрдые мышцы и хрупкие рёбра. Её пальцы вцепились в волосы на его затылке, влажные, холодные, сильные, притягивая его лицо к своему.       Их губы сошлись в поцелуе. И это был не нежный и осторожный поцелуй примирения. Это был взрыв. Столкновение. Столкновение двух голодных, израненных, безумных вселенных. В этом поцелуе было всё: и "прости" за все обиды и холодные слова, и "ненавижу" за те три года пустоты, что они подарили друг другу, и "скучал"- отчаянно, до боли, до исступления, и "не отпущу"- как клятва, как проклятие, как единственно возможный исход.       Он пил её, вкус её губ, смешанный с дождём и солью её возможных слёз, как умирающий от жажды. Его язык вторгся в её рот, требовательный, властный, а она отвечала с такой же яростью, впиваясь в его губы, его язык, его дыхание, забирая своё, отдаваясь полностью. Не было ни грамма сомнения, ни капли стыда. Была только эта дикая, первобытная потребность соединиться, слиться, доказать на физическом уровне, что это- реально. Что они- здесь. Что это- снова они.       Они стояли под проливным дождём, на тротуаре пустынного в этот час делового квартала, и целовались так, будто вокруг никого не было, будто весь мир состоял только из них двоих, из шума дождя и горячего смешения их дыханий. Его руки скользили по её спине, чувствуя каждый позвонок под мокрой тканью. Её руки рвали на нём галстук, тянули за мокрые волосы, прижимали его к себе.       Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Изо рта шёл пар на холодном воздухе. Она, тяжело дыша, прошептала прямо ему в губы, и её дыхание было горячим, как огонь: -Что с тобой случилось, Какаши? Мы же вроде ненавидим друг друга?       Сарказм в её голосе был сладким, как мёд. Он знал этот тон. Знал его задолго до их ссор. Это был тон их старых, счастливых дней, когда они дразнили друг друга просто так, от избытка чувств. Она дразнила его. Играла, как кошка с мышкой. Но в этой игре не было злобы. Была лишь радость узнавания, радость возвращения к чему-то давно утерянному и безумно дорогому.       Он не ответил словами. Ответил действием. Он провёл большим пальцем по мокрой ткани на её груди, прямо по тому месту, где под тонким шифоном скрывался твёрдый, напряжённый сосок. Он почувствовал, как под его прикосновением он напрягся ещё сильнее, отозвавшись на его касание. Электрический разряд прошёл от кончика его пальца прямо в пах. -Что мне поделать, если ты так аппетитна?- его голос был густым, тёмным, полным обещаний- Да и в этой прозрачной блузке, будь со мной честна,- Он наклонился ближе, его губы почти касались её мокрой шеи- Я знаю, что ты тоже хочешь, чтоб я снял её с тебя.       Она вздрогнула, и это было не от холода. Она прикусила губу, закусив её до белизны, но не отстранилась. Наоборот, прижалась к нему ещё сильнее, всем телом, от которого теперь исходил не холод, а жар. Её руки обвили его шею.       И тогда выражение на её лице изменилось. Исчезла игривость, исчез вызов. Её голос стал серьёзным, тихим, но невероятно весомым. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни игры, ни вызова. Была лишь решимость. Та самая, что когда-то заставила её уйти, не оглядываясь. Теперь она направляла её на что-то другое. -Какаши..,- она произнесла его имя так, будто это было заклинание или молитва- Давай начнём всё заново?       Вопрос повис в воздухе, громче любого грома. Это было больше, чем предложение помириться. Это было предложение стереть. Стереть три года боли. Стереть обиды. Стереть всё, что было плохого, и попытаться выстроить что-то новое на руинах старого, но с учётом всех ошибок. Это был прыжок в пропасть с верой в то, что они на этот раз смогут летать.       Он смотрел на неё. На эту женщину, которая три года была его болью, ноющей, фантомной, просыпающейся по ночам, его наваждением, от которого он бежал в работу и одиночество, его незаживающей раной, которая, как он думал, будет кровоточить всегда. И которая теперь стояла перед ним- мокрая, прекрасная, сияющая какой-то внутренней силой, которую не сломили ни ссоры, ни разлука- и предлагала ему единственное, чего он на самом деле хотел всё это время. Не успех в бизнесе. Не холодный покой одиночества. А ещё один шанс. Шанс всё сделать по-другому. Не повторять старых ошибок. Научиться говорить. Научиться слушать. Научиться быть тем, кто ей нужен. Или, может, просто шанс быть с ней. Просто быть рядом. Дышать одним воздухом. Делить одну жизнь.       Пауза длилась вечность. В ней уместилось всё его прошлое, все его страхи, все его рациональные доводы о том, почему это плохая идея. Но когда он смотрел в её глаза, полные надежды и бесстрашия, все эти доводы рассыпались в прах. В них не было гарантий. Не было обещаний, что будет легко. Была только правда. И его собственная правда, вырвавшаяся в лифте, отвечала ей полным согласием.       Потом уголки его губ дрогнули. Сначала неуверенно, почти невидимо. А затем растянулись в едва уловимую, но самую настоящую улыбку. Не саркастическую. Не холодную. А ту самую, редкую, истинную, которую видели немногие. Улыбку облегчения. Улыбку бессилия перед собственной судьбой. Улыбку человека, который устал бороться с самим собой. -Давай,- сказал он твёрдо.       Одно слово. Но в нём была тяжесть целой клятвы. И это было не просто согласие. Это было обещание. Себе и ей. Попробовать. Не сдаваться. Бороться уже не друг с другом, а за то, что между ними может быть.       Он увидел, как в её глазах вспыхнули слёзы, но на этот раз- от счастья. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       И тогда он совершил два жеста, которые окончательно определили всё. Он снял свой мокрый, тяжёлый пиджак и накинул его ей на плечи, стараясь прикрыть соблазнительный вид её мокрой, прозрачной блузки. Но сделал он это не для того, чтобы спрятать его от себя- нет, этот образ навсегда врезался в его память- а чтобы уберечь от чужих глаз. Защитить. Обозначить свою территорию. Свой приоритет.       Затем он взял её за руку. Её пальцы были холодными и скользкими от дождя, но он сжал их так крепко, как только мог, переплетая свои пальцы с её. -Моя машина рядом,- просто сказал он.       Больше объяснений не требовалось. Они оба знали, что будет дальше. Это было неизбежно, как смена времён года. Как этот дождь. И они пошли под дождём. Не бежали, не скрывались, не прятали своих лиц. Они шли медленно, держась за руки так крепко, будто больше никогда не собирались отпускать. Дождь лил на них, смывая остатки старых обид, старых масок, старой жизни. Они были мокрыми, усталыми, полными противоречий и надежд. Но они были вместе. И в этот момент, под бесконечным, очищающим ливнем, этого было достаточно. Более, чем достаточно. Это было всё.