********

Свернувшись на холодном полу, правой рукой прижимаясь к тёплому боку Руддигера, Вэриан плачет навзрыд, наверное, впервые в жизни. Его предали. Он один. Никто не придёт. Рапунцель обещала помочь, лучезарно (лживо) улыбаясь, и отказала тогда, когда он нуждался в ней больше всего. И теперь отец заключён в янтаре, который нельзя ни разбить, ни расплавить. Вэриан старается не думать, что он, наверное, уже мёртв. Нельзя с уверенностью сказать, может ли человек там дышать, впадает ли в состояние комы или ещё что. Осознание произошедшего накрывает медленно, неизбежно. Разъедает мозг, растекается по всему телу. Ничего не будет, как прежде. Разум подкидывает отвратительно чёткие картины одна хуже другой. Что теперь делать-что теперь делать-что теперь- Будь здесь папа, он бы точно дал дельный совет. Отголоски истерики сотрясают тело мелкой дрожью, из горла вырывается не то всхлип, не то скулёж. Руддигер, чувствуя, что в нём нуждаются, прижимается ещё ближе и трещит что-то успокаивающее на своём енотьем языке. Вэриан зарывается лицом в жестковатую серую шерсть, мокрую и липкую от слёз. Он не знает, сколько времени прошло. Крошечная надежда, что это всё просто длинный дурной сон, тает вместе с рассветом. Маленькая надежда на то, что Рапунцель всё же вспомнит о нём, рассыпается в пыль. Ей и правда плевать. Значит, и Юджину, и Кассандре... И Кассандре тоже. Всё это было ложью. Они все лгали! Вэриан пытается подняться, но конечности закоченели и плохо слушаются. Руддигер, потревоженный и напуганный резковатыми, деревянными движениями хозяина, забирается под стол. Ноги держат плохо, приходится опереться о столешницу, продолжая пытаться нормально вдохнуть. На задворках сознания мелькает мысль о том, что он не спал всю ночь, но тут же забывается. Взгляд натыкается на собственные же расчёты, рецепт зелья... Из-за него всё и произошло. Со дна грудной клетки поднимается, царапаясь, чувство вины. Если бы не его эксперименты, желание помочь Короне, ссора с отцом... Лучше бы он сам был сейчас в янтаре. Папа бы придумал, что делать. Если бы не придумал, может, было бы лучше вдвойне. Шальная мысль тут же закралась в мозг: Рапунцель отказала бы и в этом случае? Ха. Наверняка. Ха. Ха. Ха-ха-ха-ха!! Если он вздумает даже заикнуться о том, что всеми любимая принцесса - гнилая, лживая и не держит своих обещаний, ему в лучшем случае никто не поверит. В худшем – обвинят в клевете. Закроют в камере? Возможно. Зачем ты только появилась, Рапунцель? Оставалась бы и дальше похищеной принцессой с витражей и фресок. Легендой, которую шёпотом рассказывают детям, и на которую снисходительно смотрят взрослые. Потому что в легендах разочароваться сложнее. Легенды сложнее возненавидеть. Вэриан по-детски шмыгает носом, что совсем не вяжется с чёрным-чёрным чувством внутри. Заставляет себя оглянуться на жёлтую глыбу, разросшуюся посреди лаборатории. Несмотря на цвет, она просто издевательски прозрачная. Вэриан смотрит на чертежи снова. Что ж. Никто не ожидает, что маленький мальчишка тоже может дать отпор? Они ошибаются. А за ошибки платят все. На миг сомнение заставляет пошатнуться, упасть на колени перед глыбой. Вэриан поднимает голову, вглядываясь в лицо отца. Конечно, папа такому не учил. Папа говорил, что месть и злоба тяжким грузом ложатся на душу. Папа учил людям помогать, работать на их благо. И что ему это дало? На помощь никто не пришёл. Хочется снова заплакать, распластавшись на полу, заморить себя голодом, убежать, испариться, никогда-никогда не возвращаться. Но плакать уже нечем, глаза болят, а горло сжимает спазм. Значит, папа тоже ошибался. Теперь Вэриан запомнит этот горький урок. Никому не доверяй. Обиды не прощай: зуб за зуб, смерть за смерть, боль за боль. Непривычная, злая усмешка изламывает рот. Теперь Вэриан знает, как переплавить боль и ненависть в месть. Точно алхимия - по капле в раствор, размешать, довести до кипения, процедить. Подавать холодной. Вэриан касается гладкой поверхности камня, прижимается лбом, обретает в голосе олово и сталь: – Они все заплатят, папа. Я обещаю.