Глава 9. Джон

      Мэйв знала всех железных леди Манхэттена наперечет. Она видела их прямые спины, четкие контуры матовой помады и идеально отглаженные блузки за километры. Только тяжелые духи, претендующие на титул «мужских», отдавали дешевой показухой.       Рита же… из другого теста. В ее возрасте внешность отступала на второй план, уступая место почти военной выправке и взгляду, в котором читался несгибаемый характер. Спокойствие, исходящее от этой женщины — не сильнее фарфоровой статуэтки — внушало тревогу. Оно не успокаивало, а настораживало, как тишина перед бурей.       Они встретились вновь в тот же день около двух часов ночи, когда парк недалеко от Башни Семерки словно вымер: тишину не нарушали ни полоумные бегуны, ни слишком любопытные подростки. Мэйв провела здесь несколько часов, бесцельно перемещаясь с точки на точку, плотно надвинув капюшон худи на глаза. Она не вернулась в апартаменты, пропустила съемки и упорно игнорировала звонки Елены. Бегство. Тревожное ожидание? Сама не знала.       Силуэт Риты внезапно вынырнул из темноты в тусклый свет фонаря. Шаг — уверенный, ритмичный, словно она шла на утренний брифинг, а не собиралась остаться один на один с самой сильной женщиной в мире.       В отличие от нее, Мэйв ничем не рисковала. Если она увидит подвох, то сломает Риту, как спичку, ни слова не сказав Джону. Лучше оградить его от боли хотя бы раз в жизни.       Они поравнялись и пошли по аллее бок о бок. Мэйв решила напасть первой:       — Чего вы хотите?       — Я видела пропагандистские фильмы Воут. Про Джона.       Голос этой хрупкой блондинки был низким, хрипловатым, словно просевшим под гнетом тысяч выкуренных сигарет. В нем слышались годы тщательных недоговоренностей. Мэйв не стала церемониться:       — Какое вам дело?       — Я растила его, Маргарет, — настоящее имя резануло слух, но Мэйв и бровью не повела. Рита подготовилась. — Ты узнала меня, как только я представилась. Значит, Джон рассказывал о детстве.       Мэйв перевела взгляд на дорожку впереди, хотя не привыкла смотреть под ноги. Рита не ошиблась. Когда Джон все же заговаривал о прошлом, она всегда была там, где-то рядом с недосягаемой фигурой отца; на месте матери, которую у него точно так же отняли.       — Он рассказывал, как потерял всех. Как в один момент его отец испарился. Как и вы. И никто не искал его. Где вы были? — ее кулаки сжались, а в голосе сквозила горечь.       — Ты работаешь на Воут, Маргарет, — спокойно ответила она, но Мэйв увидела тень в стыдливо отведенном взгляде. — Ты должна знать, что иногда желания поступить правильно недостаточно. Но вину отрицать не стану.       — Почему не приехали раньше? — она осеклась. «Раньше, когда он в вас нуждался».       Рита грустно улыбнулась. Опять это «все не так просто», гребанная загадочность, как будто она была на сверхсекретном задании от ФБР.       — Солдатик вернулся, — произнесла она так буднично, словно это было всеобщим достоянием. Но нет. Пока нет.       Мэйв резко замедлила шаг. Сердце гулко забилось в груди. Упоминание Солдатика звучало слишком зловеще в ночной тишине, так далеко от тихих, приватных разговоров с Джоном.       — Я в курсе.       — А Джон? — острый взгляд впился в лицо, ловя малейшие эмоции.       Мэйв кивнула:       — Если бы он не узнал, то был бы все тем же «золотым мальчиком» Воут. Хотите помочь в поисках?       Рита покачала головой.       — Вряд ли я смогу. Но я хочу встретиться с Беном, прежде чем он… — она вдруг помедлила, и внезапная нерешительность в голосе заставила Мэйв внутренне сжаться, — прежде чем он найдет Джона.       Мэйв не сдержала горький, едкий смешок:       — Вы что, против семейного воссоединения?       — Мэгги, — голос Риты был твердым, как сталь, — он провел годы в заточении. Годы в аду. Тебе не приходило в голову, почему еще он не заявился к вам на порог с ящиком пива и не предложил посмотреть бейсбол на выходных? Тот, кто его выпустил, явно не желает мирного воссоединения. Он хочет, чтобы Бен увидел все эти агитационные ролики и поверил, что его сын — монстр. И чтобы он уничтожил его.       — Это бред, — ответ Мэйв был резким, как удар. — Думаете, он поверит? Джон — его сын!       — Не забывай, они не виделись больше двадцати лет! — голос Риты зазвучал резче. — Я уверена: тот, кто убрал Бена тогда — тот же человек, что вытащил его теперь. Он вам не друг. И он, черт возьми, не глуп, поэтому воспользуется этим.       Имя Стэна Эдгара беззвучно висело в воздухе, словно проклятие, застрявшее между зубами. Они не говорили о нем вслух, словно боялись бросать вызов удаче.       — Что ты вообще знаешь о нем? — Мэйв не смогла сдержать едкость в голосе.       — Я помогла Бену сбежать вместе с сыном. Тогда, после «инцидента» с Расплатой, когда железный занавес еще стоял. Он бежал не только от Воут — от Эдгара. Поверь, я знаю, на что он способен.       Мэйв остолбенела. Она бы не заподозрила в миниатюрной блондинке с негромким голосом столько решительности. Стоило догадаться, что женщина, которую Джон чтил, как собственную мать, не могла быть слабой. Но эта ледяная решимость… она была абсолютно человеческой, и это пугало еще сильнее. Рита не боялась своей уязвимости - она боролась вопреки ей.       Рита протянула ей потрепанную, немного выцветшую фотокарточку со светловолосым мальчиком, держащим в руках золотую медаль. Его улыбка затмевала солнце. Сердце Мэйв словно сжали тиски, когда она поняла, что впервые держала в руках осколок детства Джона. И уж точно впервые видела его таким счастливым.       За грудиной вспыхнуло опасное, до боли знакомое пламя. Ярость. Страх. Желание защитить.       — Выключи холодную сучку и скажи честно, — дыхание Мэйв сперлось. Слова со скрежетом, грубо, хрипло сорвались с ее языка, пока она не успела пожалеть о них: — когда твой сын исчез, ты просыпалась в холодном поту каждую ночь? Думала: как же я облажалась? Как я его подвела?       Ответ был честным: ни усмешки, ни попытки отмахнуться. Только оборвавшийся на середине вдох, перешедший в глухой, почти животный стон. Маска треснула. Рита, эта стальная женщина из совсем других времен, спрятала глаза. Она не сказала «да», но, когда ее глаза вновь встретились со взглядом Мэйв, в них читался немой вопрос: «Откуда ты, черт возьми, знаешь?»       Мэйв знала. Она жила с этим. Ей нужно было увидеть ту же боль и знать, что Рита тоже просыпалась с этим чувством и засыпала с ним. Она доверится ей, только увидев воочию, что ее сердце тоже было разорвано в клочья из-за Воут.       — Скажи мне, — голос Риты теперь звучал иначе, с надломом, — что случилось с Джоном?       С тем мальчиком с фото.       Мэйв велела себе расслабиться, поддавшись знакомой боли в чужих глазах. Мать, потерявшая сына, заслуживала правды.       — Он… выживает. Запугивает Воут. Боится своих сил. Но он не безумец.       Мэйв избегала сладкой лжи — совесть не позволила. Но даже этот скупой ответ, кажется, успокоил Риту.       — Есть еще кое-что. Ты, наверное, знаешь и о способности Бена стирать силы. Верно? — Мэйв кивнула. Рита, словно собираясь с мыслями, резко мотнула головой, и седые пряди соскользнули на плечо. В ее голос вернулась жесткость. — Радиация укорачивает теломеры в хромосомах. Ускоряет старение клеток, фактически приближает смерть. Что бы ни случилось, не попадите под удар. Ни ты, ни он. Поняла?       Мэйв задумалась. Возможно, ради этого Солдатика и вернули в США. Возможно, так Эдгар и хотел избавиться от Джона.       — Никто не убережет Джона от идиотских решений, но я… прослежу за ним. Обещаю.                     

***

             Информационная война скатилась до тотального безумия.       Вечерний репортаж стал последней каплей. Джон посмотрел полчаса — и вышвырнул телефон в окно, взревев от ярости. Брызги стеклянной крошки полетели на улицу, а Джон рванул следом за ними, взмыв в небо с грохотом сверхзвуковой волны.       Он был в Вашингтоне спустя считаные минуты. Его прибытие ознаменовалось взрывом: шквал осколков полетел из окна офиса Роберта Сингера. Министр обороны, обсыпанный ими с ног до головы, едва успел вскочить со стула, прежде чем Джон поднял его за ворот рубашки.       — Какого хрена твои люди занимаются раскапыванием грязного белья, Сингер? — голос Джона, словно раскат грома, сотряс комнату. Тот в ответ попытался отцепить его руку, но тщетно.       — Это информационная война, ты, бестолочь, — просипел он от злости и нехватки воздуха. — Отпусти!       Джон не дрогнул. Все его силы были направлены на то, чтобы не размазать министра обороны по ковру.       — Ты думаешь, что на Воут подействуют эти сопливые фильмы? У тебя есть все ресурсы, чтобы разгромить их, чертов Пентагон, а ты… ты решил сделать из меня жертву?!       Его трясло. Рука дрогнула, и он швырнул Сингера на пол, прежде чем силы вырвались из-под контроля.       — Дело не в Воут, Джон, — он попытался придать голосу спокойствие, но дрожь все равно пробивалась. Не от страха — от злости. — Люди должны возненавидеть Воут. От них должны отвернуться все политики, все правозащитники, даже эти идиоты-подростки, которые скупают фигурки и комиксы! Твоя история обесчестит их, лишит их денег и власти.       — И для этого ты сделал из меня жертву?       — Не просто жертву, Джон. Ты — символ для тех, кто пострадал от Воут.       — Я не позволял тебе, Сингер!       — Ты подписал все бумаги, Джон, не будь наивен. Если захочешь подать на нас в суд…       Холодная усмешка скривила губы Джона.       — Суд, Бобби? — улыбка стала безжалостной, хищной. — Никакого суда не будет. Твои репортеры будут в лаборатории Воут завтра утром. Либо… — он сделал угрожающий шаг вперед, нависая над министром, — я позабочусь, чтобы от Пентагона ничего не осталось.       — Не посмеешь, — выпалил он, но Джон прекрасно слышал, как бешено бьется его сердце. Абсолютная уверенность, что уж с ним, с Бобби Сингером, обитающем в Пентагоне, ни хрена не случится, наконец сменилась страхом.       — Проверим? — Джон двинулся на него и остановился в считаных сантиметрах, нависая и тяжело дыша, словно бешеный волк. — Я пролечу все это здание насквозь. Через каждый кабинет. Твои клерки будут разбивать об меня черепа. Бетон и стекла расколются, и потолки рухнут, когда несущие стены разлетятся в труху, — Джон наклонил голову вбок, и голос его понизился. — Мне плевать на последствия, Бобби. Лучше я буду монстром, чем твоей жертвенной овцой. Я хочу закопать Воут. Но если ты продолжишь играть в свои игры, то ляжешь в ту же могилу.       Сингер почти минуту смотрел на него немигающим взглядом, и Джон, не отрываясь, глядел в ответ. Не нужно было напоминать лазерным взглядом о том, на что он способен. Сингер знал. Сингеру нельзя такое забывать.       — Ладно. Черт с тобой.       — В Винчестере, в четыре утра. И чтобы к завтраку весь этот пиздец был на экранах у каждого американца.       — Да ты рехнулся! Кто станет тащиться в сраный пригород в такую рань?       — Если их не будет ровно в четыре, — Джон повернулся к разбитому окну, больше не смотря на Сингера, но слыша его рваное дыхание, — ты поплатишься, Бобби. Так что возьми яйца в кулак и заткнись нахуй.                     Репортеры прибыли минута в минуту. Джон велел им снимать все. Все возражения, попытки поставить его в кадр, смягчить ситуацию или перебросить ответственность, были прерваны кроваво красным заревом радужки Джона. Возражения мгновенно сгорели.       Он сорвал тяжелую металлическую дверь с петель, и тут же его окутал стерильный запах кварца и едкий привкус дезинфектантов, которые въелись ему в подкорку еще с лаборатории в Годолкине. Чем бы Воут здесь ни занимался, он уже ненавидел это место. В отчетах это «склад», по факту — могила для тех, кто пытался сюда проникнуть и кого Джон устранял по приказу. Таких липовых «складов» было много. Джон долго не перешагивал черту. Возможно, просто боялся того, что увидит, и малодушно закрывал глаза.       Холодные больничные коридоры разветвлялись по указателям, как шоссе на автостраде. Джон не бывал в обычных больницах — только в частных, только в тихие сверхурочные часы, только за наличные. Почти всегда это приносило лишь проблемы — кроме нескольких месяцев, когда жизнь казалась почти хорошей, и Мэйв искренне улыбалась ему.       Комнаты были почти пусты: стеклянные шкафы, кушетки и древняя аппаратура. Сонные репортеры раздраженно озирались по сторонам, и кровь Джона закипала: разве это не они должны чуять сенсацию за версту безо всяких сверхспособностей? Лучше бы они выискивали скандалы, а не свой потерянный сон. Молча проклиная их, Джон искал подвал. Воут всегда прятал свои зловонные эксперименты в чертовых подземельях. Он видел достаточно таких мест. Сначала секретный институт в Ленинграде, потом лаборатория в Годолкине, теперь эта… от ассоциаций у него сводило скулы.       В лифте среди ничем не примечательных кнопок нашлась одна загадочная с надписью «минус семь». Вряд ли это парковка для начальства. Репортеры неловко рассредоточились вокруг Джона, прижимаясь к стенам, лишь бы быть подальше.       Лифт спускался медленно, со скрипом, и десять секунд двери открывались с лязгом. Комната, в которой он оказался, напоминала отделение больницы для новорожденных, но здесь было слишком тихо. В несколько рядов стояли кроватки и кувезы с подсоединенными магистралями, по которым медленно, по капле, перетекали огромные объемы голубоватой сыворотки. Репортеры наконец почувствовали нечто неладное, и съемочная группа стала робко расходиться по комнате.       Камеры следили за ними из каждого угла комнаты. В коридоре наверху их не было, как не было ни единого компьютера, воткнутого в розетку. Реальность этой лаборатории была здесь.       Джон последовал дальше, предоставив телевизионщикам их работу. В следующем помещении были дети постарше, на вид около двух-трех лет. Некоторые спали, некоторые смотрели затравленным, отупевшим взглядом. Магистралей с сывороткой не было, но в воздухе все равно витал запах медикаментов.       Это была ферма по выращиванию суперов.       Взгляд Джона скользил по рядам, и взгляд цеплялся за случайные детали. Глаза, мерцавшие голубым в тусклом свете. Беловолосые макушки. Рыжеволосые пряди. И молчание. Гробовое молчание, как тогда…       Эти дети не боялись, но и не радовались — и хорошо, ведь обнадеживающие слова встали поперек горла.       Джон сосредоточился на поиске бумаг. В Воут знали, что без бумаги человека не существовало, поэтому личные дела лежали в далеком кабинете за самой неприметной дверью без надписи. Джон снес дверь с петель и разорвал сейф напополам, словно пиньяту, из которой ворохом высыпались бумаги. Карточки. Протоколы. Заключения.       Джон сжал их онемевшими пальцами и начал читать. Его сердце, уже не замиравшее, даже когда все его тело облепляла чужая кровь, сейчас ныло и билось о ребра. В глубине души он уже знал, что найдет: смертельные дозы сыворотки в назначениях и сухие канцелярские записи о летальных исходах; лошадиные дозы седативных, чтобы дети не убили персонал, пока учились контролировать себя. Все дети — отказники, которые ушли со счетов детских домов или были записаны умершими в больницах. Ненужные. Забытые. Проданные. А теперь — собственность Воут из-за сыворотки в их венах.       Он уже читал эту сказку. Он в этой сказке — все равно что блядский диснеевский принц.              Воспоминание пронеслось перед глазами резко, словно вспышка из прошлой жизни. Задний двор клиники. Волосы Мэйв небрежно уложены, под свободной футболкой виден округлый живот. Ее дурацкий костюм Королевы Мэйв вот уже несколько недель пылился у него в апартаментах, как сброшенная кожа.       — Мы оставим его? Скажи, что оставим… — шептала она с такой надеждой, что у него не хватило духа пошатнуть ее. Он усадил ее на капот и впился в губы, потому что не смог сказать ни слова.       Когда она говорила о сыне, боль сладко резала по нервам, и он чувствовал себя самым живым человеком на свете. В бардачке его Мерседеса лежал договор с юридической компанией, которая должна была раздавить Воут — таким было его молчаливое обещание.       Воспоминание тут же сменилось другим: она рыдала на его плече в той же самой клинике, а от их надежды остались только кровавые разводы на ее бедрах и простынях. Тело Мэйв было опустошено, как и та гребаная компания. Как и все те, кто пытался занять их место. Как и все, кто пытался наебать Воут.       Общественные организации были дискредитированы. Карьеры оппозиционных политиков — разрушены. Инсайдерские откровения — задушены еще до выхода на свет. Судебные экономисты просто пропали. Поддержка испарилась.       Когда Мэйв наконец появилась в Башне Семерки после аборта, Мэделин выдала что-то про «возвращение в лоно семьи», сверкая острой улыбкой. А Мэйв закурила первую сигарету за целые месяцы и больше никогда не смотрела на него так.              Джон вышел из кабинета, и снова его прожгли безразличные детские глаза. Пустые. Извращенные. От этого он уберег нерожденного сына? Ради этого сдерживался, чтобы не превратить Воут в мясорубку?       Из горла рвался не вопль, а вой — животный, надрывный. Он рвался ввысь, лишь бы похоронить это проклятое место под тоннами земли.       Вместо этого он взял папки и вручил их съемочной группе. Пообещал переломать ноги каждому, если в новостях будет хоть один поддельный кадр. Только после наконец шагнул в лифт.       В его голове набатом звучал голос Мэгги:       «Мы не боги, Джон, даже не люди! Мы только ломаем и убиваем!»       Она назвала их чудовищами. Чудовищам не помогают ни юристы, ни репортеры. Чудовища не умеют жить по правилам. Чудовища побеждают, перегрызая друг другу глотки.              

***

      

      Утро началось не с кофе, а со встречи с очередной юной максималисткой, желавшей присоединиться к Семерке. Девчонка понравилась Мэделин, что странно — она была белой симпатичной блондинкой, да еще и явно гетеро, поэтому не подходила ни под какие новые критерии. Мэйв начала жалеть ее при первом же взгляде на резюме: искренняя и скромная улыбка «девчонки по соседству».       Когда Энни Дженьюэри зашла в конференц-зал, Мэйв едва не зажмурилась от ее бодрой походки и лучезарной улыбки. В комнате стало чересчур светло. Костюм с золотыми звездочками и юбка чуть выше колена, блондинистые кудри… Мэйв уже видела финал: платиновый блонд, наращенные ресницы и комбинезон, едва прикрывающий пах. Девчонки хватит на год.       Она начала с привычных вопросов, прописанных в скрипте. «Почему ты хочешь попасть в Семерку?», «что для тебя героизм?», «какой пример ты хочешь подавать своим фанатам?». Без зазора подглядывала туда, смирившись, что все это было формальностью: она собеседовала только тех, кого уже одобрила верхушка Воут, и задавала бессмысленные вопросы, на которые даже школьники лучше рассуждали в эссе. Энни отвечала, как по учебнику: правильно, воодушевленно, с убеждением.       Все было решено: через час она будет частью Семерки, а Мэйв пойдет на совет директоров и встанет у плеча Мэделин Стилвелл в качестве ее ручного питбуля в блестящем ошейнике.       Всего один вопрос сорвался с языка, миновав сценарий:       — Почему ты думаешь, что с Семеркой сможешь спасти больше людей?       — Семерка разваливается на части, — неожиданно честно ответила она, — но я верю, что после суда над Патриотом многое изменится.       Мэйв удивленно подняла взгляд. Скрипт был забыт.       — Что именно изменится? — Мэйв облокотилась на стол, металлические наручи скрежетнули по стеклу.       Энни задумалась. Недолгое молчание прервал вовсе не ее голос, а вспышка телевизора на ближнем конце зала: он перешел из унылого новостного темпа в истерический галоп журналистских сенсаций. Мэйв тут же пожалела, что не выключила этот никогда не спящий аппарат для промывки мозгов.       Украшенный несуразными заголовками, Джон вновь смотрел на нее с экрана. Но не ее Джон, а мальчишка с той самой фотографии, которую ей показала Рита. Настоящие фото из его детства, выкопанные из архивов. В ее горле стоял тошнотворный ком, который было невозможно просто проглотить. Рука почти что потянулась к телефону, но вдруг замерла — Джон не отвечал на сообщения со вчерашнего дня.       Энни опередила ее:       — Воут изменится. Благодаря Патриоту отсюда уйдут те, кто мешает нам спасать жизни.       Мэйв прочистила горло, не доверяя своему голосу.       — То есть, ты считаешь, что Патриот прав?       — Ну, это не я сказала, — она тихо усмехнулась, и Мэйв ясно ощутила, как Энни подловила ее. Они переглянулись, словно два сообщника. Мэйв выпрямилась, сохраняя спокойствие, но губы едва не поддались неожиданной, порывистой улыбке. Это было бы безумием.       — Тебе лучше бежать отсюда, — честно сказала она, — но тебя одобрило руководство. Решай сама.       Энни немного опешила, и Мэйв тяжело вздохнула. Может быть, девчонка была не так безнадежна, но внезапная радость в ее глазах кричала: «Она ни черта не понимает».       Мэйв бросила взгляд в сторону, но тут же им завладел бег кадров на экране. Советский Союз, Солдатик, эксперименты, заговоры, предательство правительства. Грязь. Грязь, грязь, грязь! Детство Джона только что стерли в порошок. Мэйв не стала листать каналы и выключила экран, игнорируя правила.       Она предчувствовала, что эта глупая война затянется. Предчувствовала, что она сожрет Джона, перемелет его личность, и к концу останутся лишь те обрывки, которые он сможет сберечь в тайне.       — Тебя ждет его судьба, если разозлишь Воут.       — Но ведь он Патриот, — возразила Энни и недоуменно наморщила лоб. — Я не настолько важна…       — Вот именно. Воут воюет с богом, Энни. Как думаешь, что они сделают с тобой?       Из всех ответов Энни выбрала мудрое молчание. Мэйв еще отчетливее поняла, что ей здесь не место.       Но Энни не ушла, как бы Мэйв ни надеялась. Она не сбежала домой, чтобы подумать. Мэйв тоже не придумала отговорку. Она провела ей экскурсию по Башне, но плановые пятнадцать минут растянулись на все шестьдесят — Мэйв попалась на глаза всем, от чьих сообщений уворачивалась вот уже неделю в соцсетях.       Тишина не наступила, даже когда они спустились на нижний этаж, где уже ждали репортеры. Видимо, они жаждали увидеть крепкое женское рукопожатие или поцелуй в засос. Мэйв просто схватила руку Энни, чтобы камеры быстрее отщелкали свое и наконец отвернулись.       А потом — взрыв. Не звук, а удар под ребра.       Звон разбивающегося стекла и миллионы летящих осколков.       Гул воздуха, разорванного сверхзвуковой скоростью.       Мир взорвался испуганными воплями и скрежетом металла. А потом все затихло на несколько секунд, словно в абсолютном непонимании.       Это был не взрыв внутри башни — столкновение, словно в нее прилетел снаряд. Один единственный снаряд.       Этот чертов репортаж. И… Джон. Его молчание. Почему он не отвечал ей?        Мэйв схватила Энни за плечо:       — Эвакуируем людей из башни. Сейчас же.       Вдруг за плечом Энни, словно игнорируя хаос, на рекламном щите размером с целый небоскреб, взорвалась вспышка цвета — логотип Воут. Спустя секунду появилась она: Королева Мэйв, величественно шагающая в новом промо рука об руку с Еленой.       Но это была не она. Ее костюм, ее волнистые рыжие волосы, но не ее походка, не ее тело. Ее лицо просто натянули на ее дублера, не предупредив. Но ее колени подкосило вовсе не это, а он — мальчик, которого она держала на руках. Двухлетний светловолосый мальчик, непростительно похожий на маленького Джона. На то, каким мог быть его сын.       «Новые ценности», — гласил слоган и кукольная улыбка ее двойника, обнимавшего иллюзию, рядом с женщиной, которая не имела никакого права на этого ребенка.       Это насмешка, — единственное слово, прорезавшее оцепенение.       Они посмели насмехаться даже над этим.