Глава 2. Я тебя жду.

Безмятежность. Тишина. Покой. За маленьким решётчатым окном раннее утро. Солнце ещё даже и не думало выходить из-за горизонта, дабы осветить всю северо-западную землю своими лучами. Весь город мирно спал. Природа пребывала в меланхоличном забвении. Ресницы, ещё несколько секунд назад совсем неподвижные, невесомо задрожали. По телу пронеслась мелкая вибрация, заставив тонкие пальчики сильнее сжать колючее одеяло. Это сработал внутренний будильник – таймер, который поднимал Ангелину на протяжении тридцати пяти лет каждый день, не ошибаясь ни на минуту. Зелёные, ещё не до конца проснувшиеся глаза открылись, созерцая каменный потолок с всего одной старой лампочкой. Каждое утро начиналось одинаково – она пыталась вспомнить. Ангелина мечтала хотя бы раз вспомнить сон, который возможно наградил её своим присутствием. Снова ничего… Женщина зажмурилась, накрывая лицо ладонями. Господи, почему опять пустота… Почему даже во сне я ничего не вижу? Ничего нет… Ангелина резко покачала головой, отгоняя порочные, как ей казалось, мысли. Всё хорошо. У меня всё хорошо! Всё, как надо! Она открыла глаза. Потупив взгляд ещё несколько секунд и собравшись с мыслями, Изосимова встала с кровати, попутно одевая собственноручно связанные тёплые носки. От бетонного пола веяло холодом. Как и от каменных стен. Как и от всего… Прилагая немалые усилия, она оттолкнулась от низкого убранства и встала на ноги. Необходимо было приступать к утренним ритуалам. Всё как всегда… Заправив кровать, будто бы отмеряя каждый краешек одеяла по линейке, Ангелина посмотрела на проделанную работу. Идеально. Как обычно. Каждый день начинался по одному и тому же сценарию, словно быстро сменяющийся конвейер: утреннее закаливание, начиная с тёплой воды и заканчивая холодной; смена спальной рубахи на безупречно выглаженную рясу; молитва наедине с собой у скромной иконки в углу комнаты – беспрекословное, незыблемое таинство только для неё одной, от которого становилось легче дышать. Появлялись силы на дальнейшую работу на благо прихожан и на помощь в приготовлении завтрака, куда Ангелина уже торопливо спускалась по крутой, каменной лестнице. — Ровно пять утра. Ты как всегда вовремя, – поприветствовала близкую подругу Елизавета, мимолётно взглянув на настенные часы. — Ты уже поставила молоко на огонь? – Ангелина подошла к большому чугунному котлу с уже начинающим кипеть молоком, попутно похлопав Лизу по плечу в знак взаимного приветствия, – добавила соль, сахар? — Разумеется. Манку осталось засыпать, – Петрова подошла к котлу, передавая пакет с манной крупой Ангелине, сама готовая помешивать будущий завтрак деревянной большой ложкой, – Ангелин, у тебя всё хорошо? Ты со вчерашнего дня сама не своя. Изосимова перевела взгляд с собеседницы на медленно помешиваемую кашу, а в памяти начали всплывать сиюминутные образы странного парня, посетившего монастырь явно не с добрыми намерениями: карие, словно могильная земля, глаза; широкая, с нотками чего-то нехорошего, улыбка; рука, неприхотливо сжимающая чёрные свечи. По спине пробежала мелкая дрожь, от чего тело отозвалось мгновенным вздрагиванием. Ангелина резко покачала головой, выбрасывая из мыслей пугающий образ неизвестного человека. — Всё нормально, – почти шёпотом отозвалась она, – просто немного устала. Сегодня много дел. День стирки, не забыла? – Изосимова многозначительно улыбнулась, переводя тему разговора. Лиза усмехнулась, стряхивая остатки готовой каши с ложки в котёл, – забудешь тут. Смотри, – Петрова указала пальцем на часы, время которых показывало девять минут шестого, – через минуту сюда спустится Надежда Эдуардовна со своим: «Утро доброе, девоньки» и начнёт раздавать указания, – Лиза нахмурила брови, передразнивая старшую монахиню, – многоуважаемая Изосимова, ваша сегодняшняя задача перестирать всю пожертвованную монастырю одежду. И надо это успеть сделать до ужина, который, кстати, будете готовить тоже вы! – заключила Петрова, тыча пальцем в плечо подруги. — Почему это я? – еле сдерживала смех Ангелина. — А потому что госпожа Петрова, – Лиза перевела палец с Ангелины на себя, – приготовила на завтрак наивкуснейшую манную кашу, а наша сестра Елена сегодня готовит обед. На всю кухню раздался громкий девичий смех, который вскоре был прерван знакомым голосом. — Утро доброе, девоньки, – твёрдая, статная, с прямой спиной. Надежда Эдуардовна гордо спускалась по высокой лестнице, охватывая оценивающим взглядом всю кухню, – вас на весь коридор слышно. — Простите, матушка, – в один голос промолвили женщины, опуская головы в знак почтения. — Бог простит, – Надежда Эдуардовна подошла ближе, – завтрак готов? — Готов, – ответила Елизавета, обращая внимание на уже сваренную манную кашу в черном котле, – можно накрывать на стол. — Прекрасно! Молодец, Лиза, – улыбнулась Надежда, одобрительно кивнув головой, – можете приступать. А после завтрака начинайте стирку. Слава Богу, нашему монастырю пожертвовали много вещей. Они должны быть идеально чистыми, дабы в будущем послужить на благо нуждающимся, – монахиня уже было собралась уходить, – ах да, чуть не забыла. Ангелина, со стиркой не затягивай. Сегодня ты готовишь ужин, – Надежда покачала пальцем в предупредительном жесте, – всё должно быть готово к пяти вечера. Не забывай! — Да матушка, как скажете, – Ангелина покорно кивнула головой, после чего проводила взглядом удаляющуюся из кухни Шевченко. — Не забывай! – саркастично подняла палец вверх Лиза, переводя взгляд на Ангелину. — Ха-ха, очень смешно! – не сильно оценила подкол подруги Изосимова, – я двадцать два года готовлю эти ужины и прекрасно знаю во сколько они подаются! — Нет, с тобой явно что-то не так, – смеётся Лиза, доставая тарелки с верхней полки. — Не забывай! – тихо передразнила старшую монахиню Ангелина, шепча куда-то в пустоту. — Так, всё! Пошли накрывать на стол, – Петрова вручила стопку тарелок всё ещё хмурящейся Изосимовой, после чего добралась и до ложек, – моя каша точно поднимет тебе настроение. Нам же ещё стирать! А кое кому ещё и ужин готовить, – подмигнула подруге Лиза, весело шагая к лестнице. Ангелина и сама не заметила, как переняла озорное настроение Елизаветы, усмехнувшись, последовав за ней. Столовая, в которой и проходила каждодневная трапеза всех проживающих при монастыре женщин, встретила Ангелину и Лизу длинным, деревянным столом с близстоящими к нему скамьями. Сам стол уже был любезно застелен белоснежной хлопковой скатертью. Подойдя ближе, Ангелина начала аккуратно расставлять тарелки, следуя точному числу людей, тогда как Елизавета раскладывала столовые приборы и расставляла гранёные стаканы. Не прошло и двадцати минут, как пустое, одинокое помещение озарилось голосами монахинь, разливающими чёрный чай по бокалам и готовящимися к утреннему застолью. Как только все приготовления были окончены, Надежда Эдуардовна, восседающая в центре стола, призвала всех к молитве, без которой не может начаться ни одно яство. Помещение окуталось словами, отражающими веру и благодарность за возможность принятия пищи. — Можем приступать к завтраку. Всем приятного аппетита, – объявила Надежда, закончив молитвословие. Столовая наполнилась звяканьем ложек о тарелки. Женщины завтракали, обсуждая грядущие планы на день и обыденные, мирские вопросы. — Завтра у нас с тобой не так много дел, – начала Лиза, отпивая горячий чай, – готовить не надо, стирки дай Бог тоже не будет. Всего то расставить свечи по подсвечникам и зажечь их. Полчаса, и весь день, считай, свободен. Вышивание в расчёт я не беру – это дело такое… – Ангелина смотрела на Елизавету и почти не слышала, что та говорит. Последние слова подруги эхом отзывались в ушах, а лицо собеседницы расплывалось. На её место пришли очертания его – странного незнакомца со… свечами. Сердце начало колотиться сильнее, дыхание участилось, а рука крепче сжала несчастную ложку. — Ангелина. Ты меня слышишь? – Петрова мягко опустила руку на плечо женщины, вытаскивая ту из мрака внезапного ведения. — Свечи? – переспросила Изосимова, пытаясь уловить суть их разговора. — Да ты не переживай, – как ни в чём не бывало продолжила Лиза, – говорю же, мы быстро управимся. А дальше по плану вышивка. Хоть весь день можем этим заниматься и сидеть на свежем воздухе. Здорово!? – воодушевлённо воскликнула Елизавета, явно ожидая такого же воодушевленного ответа. — Да, здорово, – попыталась выдавить из себя самую искреннюю реакцию Ангелина. Она мило улыбнулась, после чего перевела взгляд на уже остывшую манную кашу, неохотно продолжив свой завтрак. Свечи… *** Природа встретила всех представительниц прекрасного пола тёплыми лучами утреннего солнышка. На часах стукнуло семь часов – время, когда обычные граждане не спеша собираются на работу, гуляют с собаками или готовят завтрак для детей перед школой. Но всё это там – за высоким забором женского монастыря, куда Ангелина выходила лишь по очень срочным делам. Например, сходить за свежими, натурально чистыми продуктами на местный рынок или на озеро, дабы постирать гору белья. Но всё это в прошлом. Несколько лет назад, какой-то очень богатый человек, и, видимо, весьма верующий, проспонсировал постройку водопровода, дабы монахини могли пользоваться всеми благами цивилизации. Оттого у большинства из них исчезла лишняя возможность насладиться красотой местного озера и хотя бы ненадолго сменить обстановку. Но при этом все они были очень благодарны щедрому господину, потому что спустя много лет могли заниматься стиркой на территории монастыря и не таскать тяжелые мешки за два километра от «дома». Вот и сейчас вся территория, больше походившая на ландшафтную зону городского парка, была занята группами женщин, усердно стирающими благородно пожертвованную одежду. Ангелина и Лиза сидели недалеко от железного забора – их любимое место – и старательно выстирывали въевшиеся пятна об рубель, удобно устроившийся в металлическом тазу. — Хорошо сегодня на улице. Тепло, – щурится от яркого солнца Елизавета, поднимая лицо вверх, навстречу мерцающим лучам. — Очень. Так и хочется уехать куда-нибудь, – подхватывает настроение подруги Ангелина. — Куда? — Не знаю. Куда-нибудь далеко-далеко, – Ангелина оторвала глаза от вещей, умиротворённо наблюдая за пролетающими мимо птицами, – туда, где тепло. — А здесь тебе холодно? – усмехнулась Петрова, – вон как солнце греет! — Не про это тепло я говорю, душа моя, – почти шёпотом, будто весь диалог растворился в воздухе. Ангелина смотрела на небо, на медленно проплывающие облака, формы которых, при желании, можно было бы окрестить пробегающими лошадками или стаей бабочек. Уголки губ медленно поползли вверх от мимолетной, но такой приятной детской фантазии. Там, за забором, женские глаза фиксировали каждую мелочь, словно медленно гуляя – ветви деревьев невесомо колышутся на ветру, маленькие воробушки смешно прыгают, выискивая в траве мелкие зёрна, мужчина стоит почти вплотную к забору… Ангелина резко перевела взгляд обратно – туда, где стоял он – незнакомец в чёрном костюме. Он стоял всего в тридцати метрах от неё и не шевелился. Кажется, даже ветер обходил его стороной. Его глаза сверкали, будто в них были спрятаны звёзды, спустившиеся с небес, руки же расслабленно свисали вдоль пояса. Только в них уже не было тех свечей. Лишь небольшие ожоговые пятна от расплавленного воска виднелись на бледной коже. Но не только их смогла разглядеть Ангелина. Её пугали вовсе не шрамы, а дьявольская, одним своим видом пробирающая до мурашек, улыбка. Та самая, которую Изосимова видела на вчерашней вечерней службе, и за приготовлением каши, и за завтраком, и везде… На секунду сердце словно остановилось. Дыхание участилось, пытаясь вернуть легким такой желанный воздух. В виски молниеносно ударила нить животного страха, отчего всё тело тут же пробило мелкой дрожью. Глаза, мгновенно округлившиеся, не могли поверить, что снова лицезреют его. Ангелина почувствовала, как в душе что-то медленно разрывается, словно мужчина пытается проделать в ней зияющую дыру. Она резко схватилась за грудную клетку мокрой от воды рукой, стараясь преградить тому путь к собственному сердцу. — Ангелина, у тебя всё нормально? – Елизавета, прежде увлечённая оттиранием огромного пятна с белой рубахи, подняла взгляд на явно обеспокоенную подругу. Но Ангелина почти её не слышала. Она смотрела на таинственного, нереально ужасающего её незнакомца, который медленно начал отходить от забора, пятясь назад. Постепенно, с его удалением, отступало и тяжёлое чувство внутри неё. Изосимова наблюдала, как его лицо, прежде сверкающее на солнце своей бледнотой, плавно скрывалось в тени деревьев. Вскоре мужчина и вовсе ушёл, как ни в чём небывало, повернувшись к ней спиной. В это мгновенье все внутренние органы будто потеряли своё напряжение, а дыра, которая ещё секунду назад так ярко чувствовалась всей душой, бесследно пропала. — Мужчина, – трясущимися губами прошептала Ангелина, не отводя взгляд от того места. — Что? – не поняла Петрова, – какой мужчина? – она повернула голову туда, куда неотрывно смотрела, словно неживая, Изосимова. — Мужчина! – Ангелина перевела полные ужаса глаза, в которых уже блестели накатывающиеся слёзы, – там стоял мужчина! Точнее парень, лет… тридцати. В чёрном… костюме. Ты что не видела? – срывающийся в медленную истерику голос повышал свой тон. Неистово трясущиеся руки указывали на то злополучное место, где всего минуту назад стоял неизвестный. — Ангелина, успокойся, – Елизавета аккуратно положила свои ладони на дрожащие руки подруги и опустила их вниз, – тебе показалось. Никого там нет! — Как нет?! Он там был! – Изосимова перехватила женские ручки своими, нервозно тряся, – там стоял какой-то мужчина и… улыбался… мне, – голос замедлился, а потом и вовсе стих. Ангелина смотрела в ничего не понимающие и весьма удивлённые глаза Петровой, после чего отчаянно прошептала, – он там был. Лиза, я не сумасшедшая… Елизавета тепло улыбнулась, мягко выбираясь из уже обмякший хватки. — Конечно нет, – она осторожно, с каким-то трогательным трепетом положила ладонь на щёку Ангелины, медленно переводя её на лоб, – ты просто сильно устала. Надо отдохнуть, а тут ещё это солнце, – в своей оптимистичной манере Петрова кинула многозначительный взгляд на небо, дабы хоть немного успокоить внезапно разнервничавшуюся собеседницу. — Давай быстро закончим с этой горой вещей и пойдём отдыхать, – предложила Лиза, вытаскивая из пенной воды белоснежную рубаху, – нам ещё ужин готовить, – подмигнула Петрова, озорно улыбаясь. — Нам? – переспросила Ангелина, ещё не до конца здраво соображая. — Конечно нам. Кашу вместе готовили и щи сварим, будь уверена, – заключила Елизавета, закинув в таз новую партию пожертвованных вещей. — Спасибо, – прошептала Изосимова, посмотрев на забор, на то самое место, отныне пугающее её до дрожи. Нехотя она плавно перевела взгляд на густые заросли деревьев, в которых скрылись глаза, сверкающие, будто звёзды в ночи. Ангелина могла поклясться, что всё ещё видит их средь старых стволов. Те самые, карие зловещие глаза, всё это время наблюдающие за ней, – спасибо! Так и прошёл весь оставшийся день. Конечно, не прекращающаяся стирка немного отвлекала от дурных мыслей. Но могла ли она унять внутреннюю тревогу, внезапное сокращение мышц от каждого незначительного шороха? Отнюдь. Она реагировала – непроизвольно, остро. — О чём думаешь? – усердно очищая морковь от грязной кожуры, поинтересовалась Лиза. — О картошке, – буркнула Ангелина, даже не задумавшись над странным ответом. Это ни к чему. Петрова перевела снисходительный взгляд на полностью отстранённую от неё подругу. — В таком случае, я о морковке. — Договорились, – заключила твёрдо, безапелляционно. И головы не повернув. — Хорошо, – хмыкнула Елизавета, возвращая всё своё внимание чистке овощей, – будем просто молчать и мысленно дискутировать с более приятными собеседниками, – достав очередную морковь из железного ведра, демонстративно покрутила её перед собой Лиза. — А ты умеешь? – наконец устало взглянула на неё Ангелина, – молчать. Хотя знаешь, не отвечай. Это риторический вопрос. Дочистив небольшой клубень картофеля, Изосимова бросила его в железный таз с холодной водой и взяла очередной, изрядно надоевший ей, плод. Она смотрела на картошку, кожура с которой срезалась на удивление легко и никак не могла отделаться от беспокоящих её мыслей: «Кто он?», «Что ему нужно?», «Почему его никто не видел?». Картинка перед глазами начала медленно расплываться, от чего картофель приходилось чистить практически на ощупь. Даже падающие в раковину капли воды из подтекающего крана практически исчезли из зоны её внимания. Движения, создающие видимость заинтересованной работы, стали механическими, неосознанными. Будто весь мир тотчас же перестал существовать. Наступила глубокая, звенящая тишина. Только она и бесконечный сумбур размышлений. Пребывая в этом странном, необыкновенно завораживающем потоке, Ангелина чувствовала, как тело медленно начинает расслабляться. Сердце будто принялось отбивать ритм глубоко в голове, заполняя собой всю накатившуюся тишину, а правое плечо как будто накрыли чем-то тёплым, подобно пуховому одеялу. Женщина мягко прикрыла глаза, словно проваливаясь в меланхоличный, чарующий сон. Ресницы невесомо подрагивали, до носа донёсся лёгкий запах ладана. Откуда-то из пустоты Ангелина расслышала почти неуловимый, хаотичный шёпот. Сквозь морок тотального расслабления она пыталась напрячь слух, чтобы разобрать хотя бы одно слово. Бесполезно. Она чувствовала, как непонятный ей заговор всё ближе подступает к барабанным перепонкам, а ладонь, которая до этого мирно покоилась у неё на плече, немного усилила свою хватку. Здравость мышления, до этого будто усыплённая, заставила Ангелину резко открыть глаза. Боковым зрением она увидела тот самый узор из шрамов, от чего сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Все внутренние органы напряглись с какой-то немыслимой силой, руки неожиданно свело судорогой, от чего острый нож глубоко прорезал нежную кожу ладони. Взвизгнув от внезапности происходящего и острой боли, женщина мгновенно обернулась назад, буквально подскочив на деревянной табуретке. Задетый ногой таз чуть было не перевернулся, попутно растеряв большую часть воды и пару тройку овощей. По кухне тут же раздалось быстро распространяющееся громкое эхо. В ту же секунду и сама Лиза, чуть не свалившись со стула, выронила несчастную, почти дочищенную морковку. Резко схватившись за сердце, она смотрела на тяжело дышащую Изосимову, которая пялилась в пустоту позади себя. Руки, по одной из которых стекала стремительная дорожка алой крови, бешено тряслись. Глаза, которые только что видели всё, теперь не видели буквально ничего. Только голая стена и кухонная утварь. Изосимова резко вскочила. Деревянный стул, не выдержав такой сумбурности движений, жалобно упал на бетонный пол. Будто умалишённая, Ангелина крутилась на том самом месте, где был он. Был? — Ангелина, ты что творишь? – вскочила Петрова, пока, не осмелившись подойти к подруге. — Ты видела?! – последняя нервная клеточка, которую Ангелина свято берегла все эти дни, рассыпалась. Истерика, смиренно ждущая своего часа, наконец вырвалась наружу. Из глаз хлынул поток слёз, который Ангелина безрезультатно пыталась остановить кровавой, до боли трясущейся рукой. — Кого? – Лиза сделала короткий шаг и, не отводя пристальный взгляд от Изосимовой, аккуратно подняла упавший табурет. — Мужика! Он был здесь! Ну… точнее его рука! Он положил руку мне на плечо! Я уверена, что это был он! – голос дрожал, прорезая своей хаотичной громкостью всё пространство кухни. — Не было тут никакого мужика! Откуда бы ему тут взяться? – немного повысила тон Петрова. — Как это не было?! – Ангелина ещё раз обернулась, сканируя каждый сантиметр. — Не было, – незначительная, тихая пауза, – Ангелина, твоё лицо… – подойдя ещё ближе, Елизавета лицезрела смесь небрежных мазков крови и слез на трясущихся щеках Изосимовой. Ангелина медленно опустила голову, рассматривая собственную руку. Из достаточно глубокого пореза, простирающегося по всей длине ладони, всё ещё пульсировали кровавые капли. Отчаяние от непонимания происходящего вылилось с новой силой. Всё тело задрожало в комбинации с простым человеческим рыданием. — Господи! Когда всё это закончится? – Ангелина смотрела на Лизу, но не видела её вовсе. Лишь смазанная картинка и расплывчатый силуэт сопровождали её. — Ангел, – Петрова подошла совсем близко, беря в свои руки окровавленную ладонь, – расскажи, что происходит. — Я не знаю, – прошептала Изосимова, стирая слёзы свободной рукой. Елизавета тяжело вздохнула, рассматривая кровоточащую рану. — И давно ты его… видишь? – последнее слово, окрашенное тихой обеспокоенностью, соскользнуло особенно бережно. — Со вчерашнего дня. Этот парень… Ангелина хотела всё рассказать. Она никогда и ничего не скрывала от Петровой, поскольку та являлась самым близким для Изосимовой человеком. И она бы рассказала, если бы не… — Что у вас тут происходит? – громкое эхо наполнило всё помещение своей властностью. Надежда Эдуардовна, всегда тщательно контролирующая кухонные дела, и сейчас не собиралась отступать от своей каждодневной привычки. Ангелина и Лиза резко повернулись навстречу надвигающейся на них монахини. Подойдя ближе, Шевченко в полной мере могла разглядеть сие картину – валяющиеся повсюду овощи, огромная лужа прямо посреди кухни и зарёванная, вся в кровавых пятнах, Изосимова. — Что случилось? – ещё раз задала вопрос Надежда, понижая голос. Звенящая тишина окутала всё вокруг. Ангелина опустила глаза, прикусив язык. А что она скажет? Елизавета же смотрела на неё, пытаясь быстро соображать. — Мышь, – Петрова перевела «честные» глаза на Надежду Эдуардовну, одаривая ту скромной улыбкой, – мы чистили овощи, а мимо пробежала мышка. Ангелина так испугалась, что задела тазик с овощами. И вот, что произошло, – Елизавета приподняла ладонь Изосимовой, демонстрируя ножевую рану. Пристально рассматривая стыдливо опущенное лицо Ангелины, Надежда скрестила руки на груди. — А с щеками что? — Ну так… – вновь начала Петрова. — Я не с тобой разговариваю! – осекла её Шевченко, ближе подходя к Изосимовой, – смотри не ври мне, Ангелина. Ты думаешь, я ничего не слышала? Какого мужчину ты здесь видела? В этот момент сердце будто остановило свой ход. Холодная волна тока прошлась по всему телу, не оставив без внимания ни одну клеточку. Ангелина плавно подняла глаза, чувствуя сбивчивость собственного дыхания. — Мне показалось, матушка, – тихий, размеренный голосок. Совсем не такой, каким был всего три минуты назад, – я плохо спала эту ночь. Вот и померещилось. А тут ещё и…– Ангелина кинула мимолётный взгляд на Лизу, – эта мышь. — Так всё! Хватит, – прервала её Шевченко, – разве вы не знаете, что враньё – один из страшнейших грехов? Вы где находитесь? – метала быстрый взор Надежда Эдуардовна. Она сделала ещё один резкий шаг, подойдя к Ангелине почти вплотную, – послушай меня хорошенько, Изосимова. Ещё раз я услышу подобные изречения, – многозначительная, пугающе долгая пауза, – ты знаешь, что будет. Мне очень не нравится твоё поведение. Надежда отступила от так ничего и не смогшей сказать Ангелины, переводя тяжёлый взгляд на Елизавету. — Что касается тебя. Мы потравили всех мышей ещё месяц назад, – Лиза смотрела на старшую монахиню, осознавая, насколько сильно она прокололась, – в наказание, вы обе должны будете заштопать всю одежду, которую нам пожертвовали. Не только свою часть. Всю! Срок – завтрашний день, – в последний раз окинув взглядом весь бардак, Шевченко недовольно покачала головой и мигом вышла из кухни, кинув через плечо многозначительное «удачи». В кухне воцарилась тишина. До ушей вновь донесся стук капелек воды о чугунную мойку. Посмотрев на весь масштаб сложившейся ситуации и тяжело вздохнув, Петрова начала собирать хаотично разбросанные овощи. - М-да, приплыли, – протянула она, иронично усмехнувшись. Ангелина обернулась, устремив виноватый взгляд на будто бы никогда не унывающую подругу. Угрызения совести тут же принялись точить до боли уставшую душу. Вытерев оставшиеся, почти исчезнувшие дорожки слёз, Изосимова подошла к Елизавете. — Лиз, прости, – тихо, словно исповедь, – тебе не следовало меня защищать. Иди отдыхай, я сама всё сделаю. Закинув последнюю «утерянную» картошку обратно в тазик, Лиза выпрямилась, вытирая руки о передник. — Ты чего? Тебе не стоит извиняться. Меня же никто не тянул за язык, – она мягко взяла пострадавшую ладошку подруги в свою, рассматривая пульсирующую рану, – давай забинтуем ручку? А то ещё, не дай Бог, заражение будет. Пошли, – аккуратно перехватив руку за тонкое запястье, Петрова повела Ангелину к рукомойнику. Открыв давно жаждущий почина кран и проверив воду на температурную пригодность, Лиза с какой-то чарующей осторожностью проводила мягкими пальцами по женской ладони, смывая следы недавнего пореза. Ангелина смотрела на сие действие, завороженно провожая поток окровавленной воды, стремящейся покинуть холодную раковину. Полностью отмыв всё ещё пощипывающую руку, Елизавета перевела сосредоточенный взгляд на грязные, уже не такие зарёванные щёки. — Повернись, – без лишних разговоров, с какой-то собственнической вольностью, Лиза повернула лицо Ангелины к себе и без колебаний начала протирать тёплые, близкие к сердцу щёчки, – весело нам завтра будет. Знаешь, сколько в итоге нам «надарили» мешков? Десять. И у каждой второй вещи есть хоть и маленькая, но дырочка. Оттерев последнее пятнышко почти у самого глаза, Петрова закрутила кран и посмотрела на проделанную работу. — Готово! – победоносно произнесла она, вытирая по локоть мокрые руки, после чего достала из кармана передника ещё не тронутое белое полотенце. Сложив его «гармошкой», Петрова бережно, лишний раз не нажимая на покалеченную руку, обернула ту своеобразной повязкой, в конце завязав аккуратный бантик. Довольная собой, Лиза уже было собиралась сесть за рабочее место, дабы продолжить «воевать» с горой овощей, но её остановила мягкая ладонь, аккуратно опустившаяся на женское предплечье. — Лиза, – начала Ангелина, поглаживая большим пальцем плотную ткань рясы, – спасибо за всё. Если бы не ты, я не знаю, как бы со всем справлялась. Роднее тебя у меня никого нет, – последние слова слетели с губ с какой-то волнительной, почти неслышной правдой. Тело снова наполнилось мелкой, поглощающей её дрожью. — Иди сюда, – без лишних слов Елизавета притянула к себе Изосимову, заключая ту в крепкие объятия, – всё хорошо. Я всегда рядом. Ангелина тут же обхватила спину подруги, прижимаясь к хрупкому плечу. В этот момент, когда на душе гадко и противно. Когда сердце находится в постоянном страхе, а мысли забыли, каково это – быть ясными, всегда нужен близкий человек рядом. И у Ангелины был такой человек. Находясь в родных объятиях, которые, словно, могли уберечь от всех бед и невзгод, она чувствовала колоссальное тепло. То тепло и спокойствие, которые может дать только человек искренний, добрый, свой… Прикрыв глаза в умиротворяющем спокойствии, Ангелина наконец не увидела ничего. Не увидела те самые карие глаза, преследовавшие её весь день. В этот момент она, возможно, могла бы сказать, что полностью избавилась от образа неизвестного, утомляюще часто посещающего её парня, если бы не след, всё это время прожигающий её плечо. Чтобы кто ни говорил, как бы она сама ни пыталась убедить всех вокруг, Ангелина знала – он есть. Он существует. Он всё ещё здесь. Тихо наблюдает за ней, пронизывая женскую кожу своим взглядом. Бесконечно долгий, до одури изматывающий, высасывающий все живительные соки день. Ужасно высокая, крутая лестница. Кажется, нескончаемый тёмный коридор. И вот она, наконец-то, – дверь. Такая желанная дверь в родную, хоть визуально и не сильно привлекательную комнату. Но это не важно. Вероятно, даже бетонный пол вместо кровати показался бы Ангелине раем. Настолько усталость брала верх. Но физическая ли? Совсем нет. Голова бешено гудела от бесконечных переживаний и слёз. Глаза – тяжёлые, уже изрядно плохо видящие от ноющей боли, хотели побыстрее окунуться в мрак сна. А тело… тело будто не чувствовало опоры, такой нужной в данный момент. Хотелось просто упасть. Упасть на мягкую кровать и никогда больше не вставать. Она устала. Очень… Ангелина зашла в комнату, окинув взглядом всё помещение. Никого. Она осторожно прикрыла дверь, зафиксировав глаза на железной щеколде, прежде никогда не используемой. Хватит с меня приключений. Помедлив ещё несколько секунд, женщина полностью захлопнула дверь, замкнув ту на плотную щеколду. Немного успокоив надвигающуюся тревогу сие действием, Ангелина прошла в глубь комнаты, доставая из-под подушки аккуратно свёрнутую ночную рубаху. Стремительно переодевшись и повесив рясу в старый деревянный шкаф, Изосимова уже было хотела выключать свет, как вдруг заметила окно, открытое на проветривание. Окошко было небольшое – не каждый подросток пролезет. Нет уж… Мгновенно подойдя к окну и встав на носочки, Ангелина с силой затворила ставни, закрыв их на замок. Судорожно, прикладывая достаточно усилий, она несколько раз дёрнула деревянные дверцы, проверяя их прочность. Вроде крепко. Обернувшись, она ещё раз нервно осмотрела каждый угол маленькой комнаты, подрагивающей рукой нажала на выключатель, после чего молниеносно запрыгнула на кровать, укрывшись с головой колючим одеялом. Надо спать. А завтра всё опять будет хорошо! Находясь в полнейшей темноте, Ангелина закрыла глаза. Пожалуй, впервые за весь день она испытала благодарность к рутине и обилию хлопот: именно эта усталость позволила сновидениям накрыть её почти мгновенно, не дав даже начаться привычному круговороту мыслей. Всепоглощающий мрак. Чернота такая, что кажется она забирает в свои объятия всё вокруг. Я двигаюсь вслепую. Буквально наощупь, почти осязая пустоту кончиками пальцев. А что здесь, собственно говоря, можно почувствовать? Тут же ничего нет! Вообще ничего. Нигде… Лишь только тьма и холодное, до мурашек пробирающее дуновение. Дуновение чего? Ветра? Нет, в этом пространстве нет даже намёка на воздушный поток. Этот холод… будто олицетворение всего самого негативного, впитывающегося в кожу и больно покалывающего каждый нерв. Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться. Судорожно растираю озябшие плечи, дабы почувствовать хотя бы один градус тепла. Бесполезно. Я щурю глаза, пытаясь уловить хоть что-то. Напрягаю слух, дабы услышать хотя бы ноту. Получается?! Где-то там, в чёрной пустоте, я слышу голос – быстрый, тихий, нашёптывающий странные, неразборчивые, вовсе не сочетающиеся между собой слова. Где-то я уже это слышала… Ничего не понимаю. Хорошо, что звук становится более чётким. А почему? По спине проносится поток стремительного, только что такого желанного жара. На мгновение я забываю, как дышать. Чарующе медленно, почти на одних носочках, я разворачиваюсь, оглядываясь назад. Вдалеке, в тумане тьмы, я вижу знакомый силуэт. Он стоит, приложив руку к подбородку и начитывает что-то странное, прикрыв глаза. Я смотрю и не могу оторвать взгляд. Он – единственное, что я вижу во мраке. Единственное, к чему я могу подойти. Страшно… очень, до безумия страшно. И он это прекрасно осознаёт, чувствует мою беззащитность. Видимо поэтому медленно, всё ещё не прекращая шептать, ступает и идёт ко мне. Идёт и смотрит теми самыми глазами – сверкающими, пронизывающими, дьявольскими. Я хочу орать – не могу. У меня нет голоса. Хочу закрыть глаза – не в силах. Веки не опускаются. Хочу бежать – не получается. Ноги будто приклеены к полу. Хочу выставить руки вперёд, дабы он не подошёл ближе – нет возможности. Они онемели. Даже мизинцем пошевелить не могу. Я могу только смотреть и молиться высшим силам, чтобы путь до меня был бесконечным. Но нет. Он подошёл – близко. Так близко, что кожей я ощущаю его горячее дыхание. В нос снова ударил дурманящий запах ладана. Моё лицо – маска безмолвного ужаса. Душа неистово кричит, тело немеет, а я не могу произнести ни слова. Я чувствую, что воздуха в лёгких не хватает. Кислород стремительно покидает меня. Я медленно, мучительно начинаю задыхаться, не в силах сделать ни вдоха. А он продолжает на меня смотреть, растягивая губы в пугающей улыбке. Заговор стих. Его лицо превратилось в застывший камень. Ни один мускул не дрогнул. Он завораживающе, с какой-то скрипучей медлительностью наклонился вперёд, практически соприкасаясь кончиком своего носа с моим. Картинка происходящего начинает расплываться, но прежде, чем полностью окунуться во мрак я услышала бархатное эхо: «Я тебя жду». Приложив последнюю крупицу усилий, почти задохнувшись, я с силой зажмурила глаза, выплюнув из пересохшего горла истошный крик. Пришла пустота… Ангелина резко подскочила, чуть не упав с собственной кровати. Кажется, весь монастырь мог слышать её визг. Она жадно хватала ртом воздух, обжигающий всю слизистую перенапряжённых лёгких. Капли пота стекали по вискам, от чего пряди чёрных волос прилипли к лицу. Она смотрела в безнадёжную пустошь тёмной комнаты и не могла сфокусировать взгляд. — Вот тебе и сон. Хотела? – прошептала Изосимова, – получи… Всё тело покрылось мурашками. Мышцы пробрало мелкой судорогой. Плечи задрожали от тихого, постанывающего плача. Ангелина закрыла рот рукой, дабы не разрыдаться в голос. Зелёные, полные отчаяния глаза с силой зажмурились, избавляясь от «моря» слёз. Она упала обратно на подушку, не в силах держать собственное тело. Повернувшись на бок к стене, Ангелина прижала к щеке одеяло, свернувшись калачиком. Слёзы стекали по носу, впитываясь в ткань наволочки. В комнате слышались лишь тихие «икающие» всхлипывания, отчаянно контролируемые их обладательницей. Женщина упорно разглядывала мелкие трещины на стене, больше ни на секунду не сомкнув глаза. Уставшие, борющиеся за бодрствование зрачки боялись вновь погрузиться во тьму, более никогда не выбравшись из неё. Вскоре, они и вовсе забыли, какого это – моргать. Так и наступило утро. Рассвет, озарив весь город своей красотой, постучался в плотно закрытые ставни. Ангелина медленно, прилагая недюжие усилия, перевернулась на спину и перевела стеклянные, просящие хотя бы крупицу сна глаза на пропускающее свет окно. Она надрывно вздохнула, накрывая лицо тяжёлыми ладонями. — Надо вставать, – буквально умоляет себя подняться. Вставай! Фактически отрывая себя от такой желанной, тёплой постели, Изосимова поднялась на несгибаемые, трясущиеся ноги и поковыляла к окну. Отперев ставни, она резким движением впустила в комнату свежий воздух. До ушей донеслось утреннее щебетание птиц, только что проснувшихся и радующихся новому дню. В отличие от неё… На автомате, пересиливая собственную обессилившую её усталость, Ангелина совершила незыблемые, каждодневные утренние ритуалы, после чего покинула спальню, которая навсегда впитала в каменные стены пронзительные женские крики под пленительное: «Я тебя жду». Раннее утро. Прохладный ветерок встречал Ангелину своим лёгким дуновением. Ступая на мягкую, пропитанную капельками россы, траву Изосимова не желала поднимать глаза выше собственных ног. А зачем? Она и так прекрасно знала, где именно её ждёт Петрова. Ковылять, пошатываясь из стороны в сторону, пришлось совсем недалеко. — Доброе утро, – поприветствовала подругу Елизавета, виртуозно группируя дарёные вещи по кучкам. — Доброе, – протяжно зевнула в кулак Ангелина, буквально плюхаясь на уже расстеленный плед. — Утро не задалось? – не отрываясь от собственных дел, Лиза передала набор для шитья, кинув беглый взгляд на витавшую в своих мыслях Изосимову. Приняв жестяную коробочку, Ангелина приступила к поискам той самой «удобной иглы» с большим ушком. — Не выспалась. Точнее… – женщина щурила разбегающиеся в разные стороны глаза, не в силах найти иголку в «стоге» ниток, – точнее, вообще не спала. Поковырявшись в несчастной коробке, попутно выронив половину содержимого, Изосимова резко выпрямилась, недовольно вздыхая. Она смотрела на Лизу взглядом «сейчас взорвусь», судорожно кладя коробочку перед собой. — Всё, я схожу с ума! – заключила Ангелина, набирая в лёгкие побольше воздуха, дабы успокоиться. Вытащив очередную «порцию» вещей из мешка, Петрова смиренно подползла к покоящейся возле Ангелины жестянке. Опустив руку внутрь и не ковыряясь в ней ни минуты, Лиза достала ту самую любимую иглу. Уголки губ мгновенно взмыли вверх, оголяя верхние зубы. С какой-то ребяческой лёгкостью Петрова протянула «пропажу» Ангелине с красноречивым: «На, держи!». Смотря на, с такой невероятной лёгкостью найденную иглу, у Ангелины, как ей показалось, задёргался глаз. Чёрные зрачки, полные нервоза, отчаянно метались от Лизы до иголки и обратно. Возникло непреодолимое желание зашвырнуть последнюю куда-нибудь очень далеко, чтобы она уж точно потерялась навсегда. Ещё раз вымученно вздохнув, Ангелина приняла протянутую ей иглу с мимолётным: «Благодарю». — Так, смотри, – Елизавета вытряхнула оставшиеся вещи из мешка, формируя крайнюю, весьма приличную, кучу, – это твоя. А эта моя, – указала она. Распределив «фронт» работы, Лиза с прежней невозмутимостью извлекла вторую, уже не такую «удобную иголку», методично продевая белую нить в крошечное ушко. Оценив весь масштаб предстоящего «веселья» и покопавшись в скудном наборе для шитья, Ангелина наконец нащупала катушку чёрных нитей. Слегка обслюнив кончик нитки, Изосимова сощурила один глаз, дабы лучше видеть достаточно большое отверстие иглы. Мимо. Раздражённо закатив глаза и облизнув пересохшие губы, женщина подняла иголку вверх – «на солнце», ныне сощурив оба глаза. Вновь прицелившись – после пяти обидных промахов – Ангелина наконец попала в цель, от чего воздух из лёгкие вышел с победоносным: — Ура! Неужели, – протянув всю длину нити через «ушко», Изосимова наконец завязала тугой узелок. — Браво! – воскликнула Елизавета, театрально поаплодировав долгожданному перфомансу. Достав из предоставленной ей кучи чёрную, выполненную из тонкого шёлка блузу, порванную в районе воротника, Ангелина аккуратно проткнула податливую ткань, стягивая дыру мелкими стежками. Погрузившись в меланхоличный транс, с женских губ соскользнул тихий, поистине успокаивающий своей мелодичностью голос. Обволакивающая мелодия красивого, завораживающего пения заставила погрузиться всё вокруг в безмятежное, полусонное состояние. Кажется, в этот момент всё окружение превратилось в единый чуткий орган слуха, улавливающий каждую выпущенную ноту.

Срывая листья календарём,

Мы счёт времени ведём.

А птицы в небе не знают границ,

У них нет замков и темниц.

Как жаль, что крылья даны не всем,

Кто задыхался в тисках проблем.

Но пусть во сне, на короткий миг,

Взмывает в небо мой слабый крик.

Собственная колыбельная, так незаметно подкравшаяся, убаюкивала, заставляя уставшие, покрасневшие от бессонницы глаза слипаться. Картинка былой сосредоточенности предательски стремительно начала расплываться, оставляя лишь слабые контуры почти законченного шва. Голова, склонившаяся над тканью, словно в замедленной съёмке опускалась всё ниже, пока и вовсе не упала вперёд, потеряв всю мышечную опору. Благо сработал столь нужный в подобных ситуациях рефлекс. Тело, сознание которого уже практически провалилось в сладкое забвение, отреагировало мгновенным судорожным рывком, не позволив окончательно рухнуть в гору дарённых вещей. Ангелина резко распахнула глаза, жмурясь от пылающего солнца, внезапно ударившего по всей слизистой оболочке. — Уснула? – поинтересовалась Елизавета, отрезая лишнюю часть нити от аккуратно пришитого рукава. — Почти, – интенсивно проморгавшись, дабы видеть хоть что-то, Ангелина поднесла почти зашитую рубашку чуть ли не к собственному носу, нанося завершающие стежки. — Так что в итоге случилось ночью? – задумавшись всего на секунду, а стоит ли поднимать столь странную и неприятную тему последних дней, Лиза всё же добавила, практически шёпотом, – снова он? Отложив полностью зашитую блузку в новую, постепенно формирующуюся кучу, Ангелина опустила голову в подтверждающем кивке. — Расскажи мне, – оглянувшись по сторонам, дабы их никто не услышал, попросила Петрова. — А что рассказывать? – не поднимая взгляда, взяла очередную вещь Изосимова, – уже двое суток меня преследует какой-то парень. Сначала в храме свечи украл, нёс всякий бред про демонов, прости Господи, – перекрестилась Ангелина, а вместе с ней и Елизавета, – потом вон за забором стоял, лыбился. На кухню пришёл. Ну, ты видела… А теперь вот спать не даёт, снится. Лиза, прекратившая работу и улавливающая каждое слово, чувствовала, как её серо-голубые глаза расширяются с каждым пойманным изречением. — А…– пауза, пропускающая через себя сотню метающихся мыслей и вопросов, – он сейчас… здесь? От неожиданного сомнения, больно ударившего по оставшимся частичкам разума, и без того дрожащая от усталости ладонь вместе с иглой дёрнулась, больно вонзаясь в тонкую кожу безымянного пальца. Ангелина резко одёрнула руку, облизывая мелкий укол. — Ты в своём уме? – прошипела от боли Изосимова, тряся уже второй пострадавшей рукой, – видно же, что нет. Отложив иглу в сторону, Ангелина будто заворожённая остановила своё внимание на приобретённом укольчике, из которого проглядывалась маленькая алая капелька. Обхватив пульсирующую подушечку двумя пальцами, женщина с какой-то чарующей медлительностью нажала на нежную плоть, неотрывно наблюдая за быстро выступающей дорожкой крови. Проваливаясь в чистилище пленительного созерцания, Ангелина вновь ощутила странный, уже знакомый ей импульс. Дыру в душе – ту самую, великодушно оставленную неизвестным человеком, которая, кажется, начинала разрастаться. Горячее, обволакивающее все соседние органы чувство вбирало в себя медленно бьющееся сердце, отпустившие последние крупицы воздуха лёгкие, неприятно ноющие косточки грудной клетки. Он рядом… — Не дави! – воскликнула Елизавета, одёрнув руку подруги от бедного пальца, – ты что творишь? Давящее ощущение тут же отступило. Душа, секунду назад будто разошедшаяся по швам, вновь стянулась воедино. Ангелина резко развернула голову, оглядываясь куда-то назад. Глаза, потерявшие все крупицы ранее накатывающегося сна, метались из стороны в сторону в поисках… В поисках чего? Нету… — Господи, помилуй, – неспешно вернувшись в исходное положение, Изосимова всё же вытерла окровавленный пальчик о повязку прежде забинтованной руки, – не знаю, что творю. Не знаю… Давай уже закончим с этим. Скоро вечерняя служба. Господи, помилуй меня грешницу. Более не отвлекаясь от монотонной, но весьма полезной для нуждающихся работы, женщины успели как раз вовремя. Ведь наступало время, крайне важное для всех. Время, когда можно было отпустить все тяготы прошедшего дня. Подумать над совершёнными за день грехами и просто отдохнуть душой, наполнив её светом благоговейной молитвы. Поистине долгожданный вечер незаметно постучался в аскетичное окно наполненного светом храма. Закат, словно написанный мягкой кистью талантливого художника, скользил мимо тонкой решётки, завораживая своей багровой эстетикой. Его неимоверная красота мастерски гармонировала с обволакивающим всё вокруг пением хора. Ангелина стояла в первых рядах, вознося священную молитву под самый купол. Её глаза были устремлены куда-то в глубь толпы – на прихожан, однако совсем никого не видели. Лишь мягкий свет от сотни зажжённых собственноручно свечей окутывал расфокусировавшиеся зрачки. Состояние блаженной лёгкости. Всепоглощающее умиротворение, мягкой волной обнимающее каждую клеточку измотанного организма. Ангелина прикрыла глаза, впитывая в себя свет благодейственного моления. Кажется, в этот момент она могла дышать полной грудью, вбирая в изнывающие лёгкие всё самое прекрасное: медленно тлеющий воск тонких свечей, чарующий аромат цветов, украшающих небольшое помещение, травы… Уловив весьма неожиданный, пугающе знакомый аромат, Ангелина сделала ещё один глубокий вдох. В нос ударил резкий, уже не такой приятный запах полыни и чабреца. Голос дрогнул, на секунду исказив строчку бархатного пения. С силой сжав пробирающие дрожью кулаки, Изосимова открыла глаза, устремив взор вверх – на виднеющийся сквозь облака месяц. Всё хорошо! Его тут нет! Буквально вцепившись взглядом в несчастное окно, Ангелина чувствовала, как недавно тронутое кем-то плечо – тот самый след мужской ладони – начинает обжигать нежную, покрытую мурашками кожу. Поддавшись мгновенному рефлексу, женщина схватилась за пульсирующую от жара плоть, фантомно соприкоснувшись со следом неизвестного. Ангелина знала – он здесь. Он пришёл. Чувствовала его на себе – под собственной ладонью. Бороться с истощающей неизбежностью бесполезно, ибо его глаза уже на ней, а бежать, увы, некуда. Не теряя ни одной ноты, Изосимова медленно опустила глаза. Его не пришлось долго искать. Она знала, где он – ровно посередине огромной толпы. Единственный безмолвный человек, тихо наблюдающий. Впивающийся мёртвыми глазами только в её душу. Ожидающий только её внимания. Его лицо – камень, не отражающий ни одной эмоции, спрятавший даже привычный оскал. Не разрывая зрительного контакта, чернота которого поглотила всё вокруг, Ангелина ощутила, что невидимая ладонь, лежащая под её рукой, медленно сжимает женское плечо. Голос, прежде источающий пение подобно соловью, сорвался, оставив лишь глубокое прерывистое дыхание. Впившись взглядом, Изосимова видела, как мужчина отвёл свой, плавно разворачиваясь и уходя в глубь толпы, попутно забирая призрачный контакт. Пытаясь рассмотреть спину неизвестного среди людей, Ангелина всё же сорвалась с места, аккуратно пробираясь сквозь столпотворение. — Извините! Дайте пройти, – протискиваясь сквозь людей, женщина пыталась уловить постепенно удаляющийся от неё чёрный пиджак, – простите пожалуйста. Извините! Выбравшись из тесного помещения и прикрыв дверь, Ангелина развернулась и увидела тень, проплывающую по стене – вверх по лестнице. По той самой лестнице, ведущей на второй этаж – к спальням служительниц монастыря. Не колеблясь более ни секунды, со всех ног женщина побежала, сама не понимая зачем. Буквально перепрыгивая через одну ступеньку, спотыкаясь о полы длинной рясы, Ангелина влетела на второй этаж, восстанавливая сбившееся дыхание. Там женщина лицезрела тёмный, длинный коридор. Как и прежде, он не был освещён ни одной включённой лампочкой, так как все проживающие здесь монахини находились на службе. Но было кое-что, от чего сердце Изосимовой чуть не выскочило из груди – дверь. Её собственная дверь, ведущая в родную спальню, была настежь открыта, а из комнаты струился тёплый, словно в танце движущийся свет. Дыхание, так отчаянно пытающееся выровняться, в одночасье стихло. Ангелина смотрела на мерцающее сияние и не могла сделать ни шага, словно её ноги прибили к полу ржавыми гвоздями. Не бойся! Вобрав в грудную клетку побольше воздуха, женщина сделала первый неуверенный шаг, практически на носочках дойдя до личной спальни. Прислонившись виском к дверному косяку, Изосимова напрягла слух – тишина. Раз, два, три… Она резко шагнула внутрь. Распахнув ритмично дрожащие веки, Ангелина медленно, страшась увидеть хоть что-то, обвела взглядом всю комнату и не увидела ничего. Пусто. Никого нет. — Не может быть, – куда-то в пустоту, прикусывая пересохшие губы, прошептала Изосимова. Уже более уверенно, осмотрев даже потолок, Ангелина перевела взгляд на источник света – одинокую свечу, истлевшую уже наполовину. Она стояла посередине комнаты, роняя чёрные слёзы прямо на пол. Смотря на вновь полученный, весьма знакомый «подарок», искусанные губы исказились в кривой, истеричной улыбке. Из лёгких вырвался гортанный, ранее прятавшийся где-то глубоко внутри, смех. Смех, отнюдь не радостный, быстро сменившийся стремительной вспышкой. — КТО ТЫ? ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ? – поток слёз хлынул из быстро раскрасневшихся глаз. Ангелина орала куда-то в пустоту, пока безумные зрачки судорожно бегали по всей комнате. — ХВАТИТ! ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! – выплюнув последние слова, голос окончательно сорвался, отныне представляя из себя сипящий, слабый шёпот. Дрожащие ноги, лишённые невидимой поддержки, подогнулись. Обессилевшая, Ангелина рухнула на колени, прижимаясь лбом к бетонному, шершавому полу. В маленькой, до боли одинокой комнате вновь воцарилась удушающая тишина. Её разбавляли лишь приглушённые, молящие о пощаде стоны и слёзы, капающие на холодный камень. — Пожалуйста… Я так больше не могу… – заикалась Изосимова, истошно карябая бетон истерзанными ногтями, – что тебе нужно? Но он не ответил. Не пришёл. Он больше никогда не посещал эти святые для всех прихожан стены. Не переступал этот священный порог. Ангелина осталась одна. Совсем одна в тёмной, такой холодной комнате с одиноко горящей чёрной свечой, плачущей вместе с ней.