Капитуляция

      В глухой ночной тишине раздался мерный щелчок клавиш. Цифры номера давно врезались в память, пальцы движутся автоматически, будто воспроизводят заученную мелодию. В квартире — ни звука, кроме монотонного постукивания по кнопкам и тяжёлого биения сердца где‑то в горле.       После третьего гудка в трубке звучит усталый, слегка хрипловатый голос: — Карвер. Слушаю. — Привет, Зейн, — ответила она ровно, но в тоне сквозит натянутая струна. — Ох, Райна, это ты? Привет, — в голосе мужчины проскользнуло облегчение, тут же сменяющееся усталостью. — Как ребёнок, как жизнь? — Всё прекрасно, спасибо, — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Знаешь, я звоню, чтобы кое-что спросить. — Да? — Зейн мгновенно насторожился, уловив напряжённость в её тоне. — А где сейчас Ксандр, не знаешь? — Он взял больничный, — ответил Карвер после короткой заминки. — Кажется, у него что‑то не так с нервами опять.       Рейн нервно провела рукой по волосам. В груди сжался холодный комок. — Вот как… — голос дрогнул, повысился. — Да нет, Зейн, с нервами у него всё очень даже отлично! — Что, прости? — полковник перебил её, явно сбитый с толку. — Отлично, — повторила она с горькой усмешкой. — Настолько отлично, что он хочет отобрать у меня Дилана. — Райна, я не понимаю… — Ксандр ван Хейс завалился ко мне домой вчера — с моим ребёнком! — Она резко ткнула пальцем в стол, будто это грудь Зейна, обвиняя его. Древесина глухо отозвалась на удар. — А сегодня вечером угрожал судом, если я запрещу ему видеться! Как он нас нашёл?! Зейн, ты клялся, что он меня не достанет, что через год не вспомнит моего имени. Так какого хрена?! Что мне делать?       В динамике повисла тяжёлая пауза. Зейн шумно выдохнул, затем пробормотал: — Прости… Чёрт, прости, ладно? Я не знал, что он уехал. Я правда думал, что он в больнице. — В психиатрической? — её голос сочился сарказмом, слова режущие, как стекло. — Ну… да, — Зейн явно чувствует себя виновным. — Он несколько раз попадал туда после особо крупных попоек. Бредил о голубых глазах и ангелах… — Чего?! — Райна резко выпрямилась, глаза широко раскрылись от изумления. — Прости, я не хотел рассказывать, чтобы ты не тревожилась. Думал, ты считаешь, что он давно забыл. Все эти годы он то ударялся в работу, то уходил в загул, но неизменно продолжал бредить о своей драгоценной Райне Рейн. — Уходил в загул, вспоминая меня? — Она усмехнулась, в её голосе смешались гнев и недоумение, интонация скатывается от ярости к растерянности. — Он что, мудак? Хотя чего я спрашиваю… — Да не было у него никого толком, — вздохнул Карвер. — Он пахал как проклятый, сделал себе состояние — вот к нему и липли в барах. Но серьёзных отношений не задалось. — Послышался глухой удар по деревянной столешнице. — Чёрт, кто же знал, что он тебя найдёт… Вы сейчас в порядке? — В абсолютном. Прям в полной душевной гармонии, — язвительно бросила она, сжимая край стола до побелевших пальцев. — Я бы тебе хорошенько врезала, Карвер! — Слушай, Райна, я понимаю твои эмоции сейчас, но я был нем, ни слова не проронил о том, что мне известно, где ты. — В голосе Зейна поначалу сквозило раздражение — то ли от накала разговора, то ли от резких слов женщины. Но уже через мгновение тон изменился: в нём зазвучали тревога и почти отчаянная решимость. — Клянусь, я ни с кем не обсуждал твоё местонахождение. Ни с ним, ни с кем‑либо ещё.       Он сделал короткую паузу, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил, уже тише, но твёрже: — Я всё решу. Давай найду вам другое место. Безопасное. Где он не сможет вас найти. У меня есть контакты, возможности… Я подключу людей, организую переезд за сутки, если нужно. Только скажи — и я начну действовать прямо сейчас.       В его голосе больше не было ни тени оправданий — только холодная, собранная готовность к действию.       Альбиноска вздохнула. Перед глазами встали глаза Ксандра — тёмные, пронзительные, в которых то и дело вспыхивала эта невыносимая, выматывающая тоска. Вспомнился его измученный вид, сгорбленные плечи, когда он стоял у её двери. А следом — картина, от которой сердце сжалось: Дилан, сияющий, тянущийся к отцу, не зная об этом, смеющийся, по-настоящему счастливый.       Собственная грусть сдавила горло, словно тугая петля. Она скучала. Бесспорно. Жалела. Рыдала ночами в подушку, пряча слёзы от сына. Одно лишь оправдание на все случаи жизни вертелось в голове, как заевшая пластинка: «Он нестабилен. Непредсказуем. Опасен для нас обоих».       Бежать? Бессмысленно. Он найдёт. Всегда находил. Оставаться? Сомнения терзали. Женщина покачала головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё эти противоречивые мысли, этот бесконечный вихрь «если».       Пальцы снова сами сжались в кулаки — привычный, почти рефлекторный жест. Ногти впились в ладони, вызывая короткую, резкую боль. Излюбленный способ отрезвить себя: физический укол, чтобы заглушить эмоциональный шквал. Каждый раз, когда в голове всплывало имя «Ксандр ван Хейс», когда подкрадывались мысли о возможном возвращении в Ковчег, когда накатывали чувства, с которыми она не знала, что делать. Это бывало часто. Слишком часто.       Она разжала пальцы, посмотрела на ладони. Еле заметные шрамы — тонкие бледные линии — молчаливо свидетельствовали о бесчисленных таких моментах. Следы самообладания, выгрызенного ценой крошечных ран.       Тишина затянулась. В трубке послышалось лёгкое шуршание — Зейн, видимо, переложил телефон в другую руку. Его голос прорвался сквозь вязкую паузу, наполненный сдержанной тревогой: — Райна?       Она глубоко вдохнула, собирая воедино рассыпающиеся мысли. Голос прозвучал ровно, без дрожи — отточенный щит, за которым пряталась всё время: — Мне уже не нужно. Я взрослая девочка, разберусь, — её тон был твёрдым, почти ледяным. — Это всё, что я хотела знать. Спасибо.       Рейн с щелчком опустила трубку. Звук срезонировал в тишине, словно финальный аккорд несыгранной мелодии — резкий, рваный, но неизбежный.       Она встала из-за стола, движения были механическими, будто тело действовало отдельно от мыслей. Направилась в спальню, открыла шкаф, достала чемодан. Он стоял перед ней — пустой, безликий, почти оскорбительный в своей готовности к бегству.       Застыла, глядя на него. Затем медленно присела на край кровати, пальцы вцепились в ткань простыни, сжимая её до побелевших костяшек. Мысли в голове бились отчаянно, как птицы в клетке, отбивая глухой ритм в висках. Что правильно? Что безопасно?       Райна медленно опустила лицо в ладони. Тёплые капли проступили сквозь пальцы, скользнули по запястьям тонкими струйками, обжигая, казалось, ледяную кожу, щипля свежие раны. Плечи беззвучно дрожали. Она не могла понять даже для самой себя: плачет ли от того, что чёртов Ксандр их нашёл, или от чувств к нему, что распирают изнутри — то ли любовью, то ли яростью, то ли неизменной ненавистью.       Глубокий вдох. Ещё один. Она выдохнула, стараясь успокоиться, откинулась на кровать, подтянулась ближе к подушкам. Взгляд невольно упал на тумбочку — на кошелёк, небрежно брошенный прямо посередине.       Рука сама медленно потянулась, взяла его, открыла. Внутри — несколько купюр, аккуратно сложенных. Она достала фото из кармана халата, вложила обратно в кошелёк и на мгновение замерла. Пальцы невольно провели по глянцевой поверхности пластикового окна — от старого шрама на щеке Ксандра к его губам. Она часто так делала: словно пыталась стереть невидимую грань между прошлым и настоящим.       На губах проступила грустная улыбка. В груди клубилось странное, разрывающее на части чувство — словно две стихии боролись внутри, каждая тянула в свою сторону.       Она не понимала, хочет ли оттолкнуть его прочь — навсегда, без оглядки, стереть из памяти каждый миг, каждый взгляд, каждый шёпот. Или, напротив, прижаться к нему, вдохнуть знакомый запах, что ярко жил в воспоминаниях — запах табака и ванили, смешанный с горьким шоколадом.       Такой тёплый, родной… Даже несмотря на то, кому он принадлежал. Тому, кто в своё время манипулировал ею, угрожал, запугивал. Кто заставлял её чувствовать себя одновременно самой желанной и самой, порой, ничтожной. Кто мог в один миг одарить нежностью, а в следующий — обрушить стену агрессии. Отчасти поэтому она сбежала. Импульсивен, опасен. Всегда будет таким.       Но хотелось ощутить тепло его крепких рук, обнимающих так, как мог только он. Она не пробовала с другими, но была уверена: никто не смог бы пробудить в ней эту бурю чувств и ощущений одним лишь касанием. Поднимает до сих пор — стоит лишь вспомнить, как его пальцы скользили по её спине, оставляя за собой след невидимого огня.       Желание билось с новой силой, пробиваясь сквозь барьеры разума, — почти физическое, неотступное. Ей хотелось вновь ощутить то неповторимое мгновение, вспомнить касание его губ. Сначала — лёгкое, будто крыло бабочки, трепетное, осторожное, словно он боялся спугнуть её.       А потом — иное. Жадное, страстное, всепоглощающее. Когда уже не оставалось места ни для сомнений, ни для страха, ни для их совместного прошлого длиной в пять лет. В эти мгновения мир сужался до точки, где существовали только они двое, только жар его дыхания, только бешеный ритм двух сердец, слившихся в едином жарком такте.       Ей хотелось услышать своё имя, произнесённое хриплым, нежным шёпотом в момент их близости. Не просто звук, не просто набор букв — а почти признание, молитва, клятва, заключённая в одном слове.       Воспоминания накатывали волной, заставляя сердце сжиматься и биться чаще одновременно. Она закрыла глаза, пытаясь отстраниться, но образы были слишком яркими, слишком живыми: его пальцы, осторожно убирающие прядь волос с её лица; тепло его ладони на её спине, уверенное, оберегающее; дерзкая улыбка, от которой внутри всё переворачивалось; грязные слова, шептанные на грани слышимости, — те самые, от которых кровь приливала к щекам, колени подкашивались, а между ног влага собиралась моментально.       Каждый фрагмент вспыхивал с болезненной чёткостью, словно вырезанной на внутренней стороне век. Вот он наклоняется к ней, и в глазах — смесь вызова, неприкрытого желания и даже немного нежности; вот его губы касаются её шеи, ощущая биение девичьего сердца на жилке; вот его руки уверенно ведут от её груди по животу вниз, будто заведомо зная каждое место, где можно вызвать дрожь, стон, всхлип.       В груди всё сжалось, сердце на секунду остановилось, а потом забилось чаще, отзываясь на призрачные прикосновения памяти. Она прикрыла глаза, пытаясь унять этот вихрь — одновременно сладкий и мучительный.       Каждый раз она спрашивала себя с того момента, как поддалась чувствам: почему он? Зачем? Он же враг! Враг, который ранил, манипулировал, подставлял. Враг, чьи слова могли быть слаще мёда и острее ножа одновременно.       В ответ была только правда — неудобная, колючая и не терпящая споров: никто другой не заставил бы её чувствовать себя настолько живой. Никто не смог бы так легко разрушить её оборону, обнажить то, что она годами прятала даже от самой себя.       Он пробуждал в ней всё — от неистовой ярости до всепоглощающей нежности, от страха до отчаянной смелости. С ним она узнала, что значит гореть: не тлеть, не мерцать робким огоньком, а именно гореть — ярко, безудержно, на грани саморазрушения.       Палец застыл на фото. Райна тряхнула головой, резко, будто пытаясь вытряхнуть из сознания наваждение. Взгляд сфокусировался: перед ней — кошелёк, приоткрытый, с торчащими из него купюрами.       Затем неожиданно заметила: кошелёк стал пухлее, чем был вчера. Внутри шевельнулось что‑то колючее — не радость, не благодарность, а скорее горькое раздражение, смешанное с усталостью.       Заглянула ещё раз, пересчитала купюры — денег действительно стало больше. Усмехнулась. Позлил с фото и тут же загладил импульсивность. Вполне в его характере. Действовать, не спрашивая. Решать, не обсуждая.       Рейн закрыла кошелёк с тихим щелчком, будто ставя точку. Пальцы на мгновение задержались на прохладной коже — ещё секунда, и она бы сунула его в ящик, навсегда убрав с глаз долой. Но не стала. Просто положила на место.       В комнате было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды — размеренно, безжалостно. За окном медленно светлело, первые лучи рассвета пробивались сквозь жалюзи, выхватывая из полумрака очертания вещей, словно прорисовывая новый день.       Ну вот… Перед работой она не выспится. Мысли всё ещё крутились в голове, наматывались на ось усталости, но сил сопротивляться уже не осталось. Райна потянулась к одеялу, нырнула под него, свернулась калачиком и обхватила вторую подушку. Каждый раз — неосознанно, вопреки всему — она представляла его вместо этой безжизненной подушки. Ненавистного и такого до странности любимого ван Хейса.       Обессиленная от эмоций, от борьбы с собой, от бесконечного «быть или не быть», Райна наконец расслабилась. Дыхание стало ровным, плечи опустились, пальцы разжались, отпуская подушку. Сознание медленно погружалось в сон — тяжёлый, но необходимый.

***

      Ксандр пришёл под вечер. Тихий стук в дверь — и уже через полминуты перед ним распахнулся порог. На пороге стоял Дилан, его лицо озаряла радостная улыбка. За спиной мальчика вихрем пронёсся Оникс. Мужчина тепло произнёс: — Привет, друг. — Привет, друг! — с энтузиазмом повторил парниша, копируя интонацию. — Мама дома? — Нет, она на работе.       Ван Хейс достал из пакета коробку. — А я тебе тортик принёс. Шоколадный, между прочим. Пустишь? — Конечно пущу! — Дилан засиял, но тут же смущённо опустил взгляд. — Только… мама запретила есть сладкое до ужина. — Ну что за зловредная женщина, — с лёгкой усмешкой пробормотал разведчик. — Ничего, сейчас поужинаешь. — А ты и готовить умеешь? — с искренним удивлением спросил мальчик. — Я всё умею, — Кареглазый подмигнул. — Сынок.       Дилан отступил, пропуская мужчину, а сам помчался на кухню. Устроившись на стуле, он болтал ногами и с любопытством наблюдал, как Ксандр вешает пальто и разувается.       Проходя мимо спальни Райны, он мельком заглянул. Увидел распахнутый шкаф и рядом чемодан. Любопытно. Снова в бегство?       Прошёл дальше на кухню, присоединился к сыну, открыл холодильник, убрал торт и задумчиво оглядел содержимое. — Негусто… — протянул он, затем обернулся к мальчику. — Так что ты любишь кушать? — Мороженое! — Ещё бы! — Брюнет усмехнулся. — Дай угадаю: шоколадное?       Рейн-младший кивнул в ответ. — Ну уж нет. Твоя мать меня потом сама заморозит и съест. Что из горячего предпочитаешь? — М-м… — Мальчик задумчиво постучал пальчиком по губам. — Давай рисовую лапшу! С овощами и курицей.       Ксандр отыскал в шкафчике фунчозу — судя по всему, она здесь частый гость. Достал овощи и мясо, купленное накануне, и принялся за дело. Поинтересовался, нарезая ингредиенты: — Часто её кушаешь? — Да, мама часто её готовит. Говорит, папе такое блюдо нравится.       Кареглазый замер на мгновение. Ну надо же! Прекрасно. Что может быть лучше детской искренности? Бесценный источник правды. — И много мама о папе рассказывала? — Ну-у… Она любит о нём вспоминать. — В голосе мальчика проскользнула лёгкая грусть. — Иногда грустит потом, но я её обнимаю, чтобы ей стало легче. Но когда рассказывает — всегда улыбается. Иногда чуть-чуть злится. — Вот как… — протянул Ксандр, словно кот, наслаждающийся моментом.       Он продолжил готовить: поставил кастрюлю с водой, посолил, затем переложил овощи и курицу на сковороду. Спросил: — А что ещё она говорила? — Говорила, что т… — Дилан на секунду запнулся, снова думая сказать иное. Смышлёный парень. — Он очень смелый, — мальчик начал загибать пальцы, — умный и всегда добивается своего. — Он поднял указательный палец, вспоминая важную деталь. — А ещё сказала, что он о‑о‑очень красивый и у него есть крутой шрам.       «Райна-Райна…» — мысленно усмехнулся ван Хейс. Бесстыдная лгунья — скорее для себя, чем для него. «Всё в прошлом! У меня нет места для тебя в жизни!» А сама не может его из неё вычеркнуть. Не меняется ни на йоту. — Шрам? Где? — Этого она не сказала… — Дилан слегка смутился. — Но мама говорила, что шрамы украшают мужчин! И что папе он очень идёт. Сказала, что он добавляет ему… — мальчик задумался, пытаясь вспомнить слово, — хари… хар…       Вода в кастрюле закипела. Ксандр снял её с огня, поставил на подставку и положил фунчозу. Овощи с курицей как раз успеют доготовиться к тому моменту, когда лапша будет готова. — Харизму? — подсказал он. — О‑о! Да! — радостно подтвердил Дилан. — Я теперь тоже крутой! — Он указал на свою заживающую левую бровь. — Ты и так был крутым, дружище, — спокойно произнёс разведчик, слегка улыбнувшись.       Но Дилан, будто не услышав, резко подскочил со стула. — Я сейчас! — выкрикнул он и стремглав выбежал из кухни.       Ксандр проводил его взглядом, затем снова сосредоточился на ужине. Аккуратно переложил фунчозу в сковороду, смешал с овощами и курицей. Достал тарелки и вилки, разложил две порции и поставил их на стол.       Через пару минут Дилан вернулся, сжимая в руках потрёпанный альбом для рисования. Глаза мальчика горели от нетерпения. — Я вспомнил! Смотри! — Он с размахом раскрыл альбом и быстро пролистал страницы, пока не нашёл нужный рисунок.       На листе живым, почти осязаемым вышел Оникс. Каждая линия была выведена с удивительной для шестилетнего парня тщательностью: мягкие контуры ушей, внимательный взгляд, лёгкая волнистость шерсти. Рисунок дышал теплотой и любовью — видно было, что мальчик вложил в него душу.       Ксандр замер, вглядываясь в изображение. Усмехнулся. Семейное, что ли? — Как живой, — Ксандр осторожно провёл пальцем по краю рисунка. — Ты настоящий художник.       Мальчик смущённо поёрзал на стуле, но в глазах светилась гордость. — Да, в школе сегодня сказали нарисовать питомца! Как хорошо, что теперь он у меня есть! А ты умеешь рисовать? — спросил он, закрывая альбом. — Очень давно умел, — уклончиво ответил ван Хейс. — Но до твоего уровня мне далеко. Ешь давай, великий художник.       Дилан засмеялся, довольный комплиментом и тут же шутливо отдал честь, уселся за стол, с аппетитом глядя на тарелку. Принялся за еду. Первые несколько минут царила благословенная тишина — только звяканье приборов и довольное мычание маленького гурмана. — Вот это ты повар! — Он добавил шёпотом. — Почти вкуснее, чем у мамы. Я бы всегда такое ел! — «Почти» — это уже победа. Спасибо. А я бы всегда тебе готовил.       Мальчик вдруг подался вперёд, глаза заблестели от какой‑то новой мысли. — Слушай, тут такое дело… — зашептал он. — Поможешь мне с кое‑чем? — Что, ещё один кот? — в голосе Ксандра проскользнула лёгкая усмешка. — Не‑е‑е! — Дилан энергично замахал руками, отмахиваясь от предположения. — Мне нужно нарисовать портрет в школу. Я не очень хорошо это делаю… Может, поможешь? Ты ведь говорил, что умел рисовать. — Зришь в корень, малыш Рейн, портреты — мой профиль. Нарисуем, конечно. — Ван Хейс поднялся. — Только сначала нужно убрать со стола.       Мужчина с улыбкой наблюдал, как Дилан с энтузиазмом убирает тарелки в раковину, затем нетерпеливо подпрыгивает, ожидая следующего этапа вечера. — Есть убрать со стола, сэр! — отчеканил мальчик, замочил посуду и стрелой метнулся в свою комнату. — Пошли!       Бывший комендант последовал за сыном. По пути он подхватил забытый им альбом на кухне, взял табурет.       В детской комнате их встретил творческий хаос: на письменном столе в живописном беспорядке смешались карандаши, фломастеры, краски, кисти и листы бумаги. Матрас, подготовленный для мужчины, всё ещё лежал на полу. Дилан плюхнулся на стул. Обвёл стол взглядом, ища альбом. — Это потерял? — Ксандр слегка потряс альбомом в руках, затем бережно положил его на стол. Поставил рядом табурет, сел. — Ну, с чего начнём? Кого будем рисовать?

***

— Котёнок, я дома!       Райна переступила порог. Тишина. Но в воздухе висел тёплый, сытный запах пищи. Взгляд скользнул по вешалке. На ней висело пальто. Ну конечно. Ван Хейс. Закатив глаза, она молча сняла обувь, на цыпочках прошла к приоткрытой двери детской и замерла на пороге.       Парни сидели к ней спиной. Дилан, поджав под себя ноги, смотрел на Ксандра с безоговорочным восторгом. Тот, склонившись над столом, водил кистью по листу бумаги. — Вот сюда, в самый зрачок. Маленькая белая точка — и взгляд оживает. Видишь? — Ух ты! — выдохнул мальчик. — У тебя так здорово получается! Я так никогда не смогу. — Ещё как сможешь. Ты меня обгонишь, дружище.       Рейн застыла, впитывая эту картину. Что-то острое и тяжёлое сжало ей грудь, подкатило к горлу. Мысль, от которой она бежала так долго, снова настигла её здесь и сейчас, ударила с новой силой. А что, если она ошиблась?       Она была ужасна. Она действительно украла, Ксандр был прав. Украла у сына право иметь отца — того, что сейчас учил его смешивать тени. Украла у Ксандра семь лет, потраченных на поиски. Украла шанс… Шанс быть другим. Возможно, лучше, чем раньше. Для них. Для себя самого. А вдруг её бегство было не спасением, а трусостью? В носу защипало, мир поплыл в пелене навернувшихся слёз.       Райна всё время, что знала ван Хейса, судила его за импульсивность. Но разве сама была лучше? Узнав о беременности, она не сказала ему ни слова. Решила всё за него. Ему это не нужно. Он не справится. Он опасен.       Под влиянием «Руно» он и правда становился безрассуднее, меняя зависимость от таблеток на зависимость от риска, от адреналина, чувствуя своё тело идеальным орудием, а не врагом, бросался в любую опасность. А как бы он отреагировал на ребёнка? Страх был сильнее, чем желание это обсудить с ним.       Но быть с ним… Боже, что тут говорить? Быть с ним было все равно что дышать чистым огнём. Но было слишком хорошо. После долгих лет борьбы с собой его присутствие теснее, чем было до всего, опьяняло. Он был воплощением слова «Угроза», но её предательски тянуло к нему. Всегда. Так было, есть и, вероятно, будет.       Его взгляд, тяжёлый и цепкий, его дерзкая, издевательская и до раздражения возбуждающая ухмылка заставляли кровь кипеть. А в его руках она просто растворялась. Он никогда не спрашивал — он безошибочно читал Райну и её тело, как открытую книгу, и брал то, что было ему нужно. И ей это нравилось. Это было высшей, пугающей в своей полноте, формой свободы. Это было обоюдным сумасшествием. Он сходил с ума от неё, а она от него. С ним она всегда была на грани. И это заводило. Ужасно сильно.       Но ребёнок… Ребёнок был не игрой. Не риском. Он был реальностью. И эта реальность требовала не огня, а надёжной, твёрдой земли под ногами. Аборт? Нет, увольте! Но и бросаться с ребёнком на руках в бурлящий омут она не могла.       Помнила тот леденящий ужас, сковавший её, когда Мария, изучая обязательные после «Руно» анализы, шёпотом воскликнула: «Райна, ты… Беременна». Мир тогда рухнул в оглушающей тишине.       И потому — Зейн. Потому — шёпот, слёзы, мольба о помощи. Потому — Адриана с билетом на поезд и новая жизнь вдали от всего. Бегство.       Отчётливо помнила их последнюю ночь с Ксандром. Как целовала его тогда с отчаянной жадностью, пытаясь впитать в себя поглубже память о нём — вкус, тепло, запах. Как пальцы тонули в его мягких тёмных волосах, как ладонь легла на биение сердца под его рёбрами, стараясь запомнить этот ритм навсегда.       А потом — как лежала до утра, прижавшись спиной к его широкой груди, чувствуя тяжесть его руки на своей талии, его размеренное дыхание на затылке и беззвучно плакала, пока он спал и даже не подозревал о том, что завтра она растает, точно её никогда и не было. Помнила, как обхватила его руку, пытаясь совладать с эмоциями, а он проснулся — не полностью, в полудрёме — переплёл их пальцы и поцеловал её в шею. Прошептал едва слышно: «Моя сладкая», прижал покрепче и тут же провалился обратно в сон. Тогда она сильнее сжала его пальцы. Прощаясь. Предавая. Спасая.       Райна показательно сокрушалась, что Ксандр всё-таки нашёл её. Вечная ложь — эта игра в прятки с судьбой, с собой, с ним. В глубине души она даже радовалась этому обнаружению. Это было тихое, стыдное облегчение.       Имя сменить не решилась. И тут он тоже был прав: она носила фамилию, что он придумал для неё без зазрения совести. То ли оставила себе частицу его, то ли дала ему шанс найти её. Где-то в потаённых уголках сознания теплилась надежда, что однажды он всё же настигнет её, несмотря на все барьеры, которые она сама возвела. И он не разочаровал.       Райна не сдержала громкого всхлипа — слёзы горечи и стыда хлынули безудержным потоком. Дилан и Ксандр мгновенно обернулись, встревоженные звуком. Райна, не дожидаясь их реакции, резко развернулась и почти бегом направилась в ванную.       Захлопнув за собой дверь, она оперлась на раковину, тяжело дыша. Прохладная вода немного успокоила: Рейн умывалась, смывая следы слёз, пытаясь взять себя в руки. Переоделась в ночнушку, оставленную утром. Взглянула в зеркало — и внутренне сжалась. Зарёванное лицо, опухшие глаза. Супер. Выходить в таком виде при Ксандре отчего-то не хотелось. То ли не хотела показывать слабость, то ли боялась показаться некрасивой.       Дрожащими руками достала косметичку. Аккуратно нанесла макияж, подвела глаза, собрала волосы в небрежный пучок. Поправила, намеренно выпуская пару прядей. Ждёт, что Ксандр привычно поправит. Несколько глубоких вдохов, улыбнулась себе в отражении. Готово. Наверное.       Выйдя из ванной, блондинка замерла в дверном проёме кухни. Перед ней развернулась удивительно неожиданно уютная картина: Дилан домывал посуду, Оникс уютно устроился у ног Ксандра, а тот неторопливо заваривал чай. На плите дымилась турка с кофе, на столе уже ждали порция еды и нарезанный торт. Это выглядело как… семейный вечер? — Мам, привет! — Дилан бросился к ней, крепко обнимая. — Пойдём, мы уже покушали, тебе тоже надо, потом тортик поедим с чаем, чтобы ты не грустила.       Он взял её за руку, уверенно повёл к столу, усадил и торжественно вручил вилку: — Кушай! Это вкусно! — Ты сам приготовил? — спросила Райна, старательно избегая взгляда разведчика. — Не‑а! Это Ксандр приготовил, я его попросил.       Она осторожно попробовала блюдо. Действительно вкусно. С трудом лишь выдавила из себя: — Не знала, что ты готовить умеешь. — Я много чего умею, — с лёгкой насмешкой ответил ван Хейс. — Да! — подхватил Дилан. Он поднял кота на руки, достал альбом и придвинулся к матери. — Вот, смотри!       На странице альбома она увидела себя. Портрет поражал точностью: на лице — улыбка, щёки чуть тронуты румянцем. Тут она в форме из бункера, где выхаживала Ксандра на протяжении трёх недель. Райна невольно вспомнила: он тогда чувствовал себя лучше, они разговаривали, она узнавала об устройстве неправильного, по её мнению, мира и Ковчега. Он тогда пошутил. Точно не помнила как, помнила лишь эмоции — она рассмеялась, искренне, заливисто, сверкая своей улыбкой. Помнила его взгляд. Восхищенный, чуть весёлый в ответ. Сердце пропустило удар. Она метнула взгляд на мужчину — он стоял у плиты, варил кофе, словно не замечая её. — Мне Ксандр помог нарисовать тебя, — с восторгом пояснил Дилан. — Правда, я не помню, где лежит фотоальбом, но он сказал, что и так хорошо помнит, как ты выглядишь. Красиво, да? — Так это ты рисовал или Ксандр за тебя? — Мы вместе старались! — гордо ответил сын.       Райна улыбнулась, и сказала не кривя душой: — Мне очень нравится, вы большие молодцы. — Немного помолчав, добавила: — Вот уж не думала, что ты ещё и рисовать умеешь, ван Хейс.       Он обернулся. Её голубые глаза встретились с его насмешливыми карими. — Не успела узнать, дорогая Райна, — язвительно ответил он и тут же снова отвернулся к плите. — Ты очень красивая, мамочка, — Дилан обнял её. Кот с его рук уверенно перебрался на плечо женщины, явно считая это место самым удобным. Райна не противилась.       Сын вгляделся в её лицо: — О, у тебя такие глаза подкрашенные! Мы куда‑то идём?       Бывший комендант поставил на стол чашки — две с кофе, одну с чаем для Дилана, придвинул торт. Спросил: — А мама красится, только когда вы куда‑то ходите? — Ну да! Мы часто ходим в кафе и гулять! — с энтузиазмом ответил мальчик, не замечая смущения матери. — Она всегда такая наряженная и красивая! Мне приходится ухажёров отбивать. — Его лицо скривилось. — Они мне не нравятся. — Затем добавил: — И не думаю, что папа бы одобрил.       Ксандр устремил взгляд на слегка покрасневшую Райну, едко улыбнулся. Вот ведь засранец! Знает, как вывести на эмоции и выпытать любую правду. Он повернулся к Дилану: — Да, папа бы точно не одобрил. — Протянул ему руку. — Ты молодец, дай пять!       Рейн тихо выдохнула, едва заметно усмехнулась, пробормотала: — Спелись. — Закатила глаза, доедая порцию. Затем, словно очнувшись, резко подняла взгляд на Ксандра. — Ксандр, а чего не позвонил, прежде чем прийти? — Я хотел позвонить… — Он неспешно уселся на стул, и губы его искривила знакомая усмешка. В глазах мелькнул озорной блеск. Ясно, сейчас последует очередная колкость. — Но у вас дверного звонка нет, пришлось стучать. А тебя дома не оказалось, вот Дилан и пустил. — А телефоны для кого придумали? — приподняла бровь Рейн, стараясь сохранить невозмутимость. — Уверена, для тебя не проблема дозвониться до меня даже на работе. — Детка, очевидно же: телефоны для слабаков, которые не могут сказать, что думают, прямо в лицо.       В кухне повисла пауза. Дилан, наблюдавший за перепалкой с явным интересом, не удержался от смеха. Оникс спрыгнул с плеча блондинки и переместился на подоконник, не желая быть свидетелем очередного накала. Рейн скрестила руки на груди, уточнила: — То есть ты считаешь себя сильным, потому что предпочитаешь врываться без предупреждения, как к себе домой? — Я считаю себя честным, — парировал ван Хейс, откинувшись на спинку стула. — Тебе, кстати, тоже было бы полезно быть честной. — Едко добавил, подчеркивая: — Хотя бы с собой. — Невозмутимо отпил кофе под напором глаз-льдинок. — Да и зачем тратить время на звонки, если можно просто прийти? — Чтобы не заставать людей в неподходящий момент! — с напускной строгостью возразила она. — А кто сказал, что сейчас — неподходящий момент? — Он слегка наклонил голову, глядя на неё. Допил кофе. — Может, это самый подходящий момент из всех возможных.       Дилан переводил взгляд с матери на Ксандра, явно наслаждаясь спектаклем. — Мам, а можно Ксандр будет чаще приходить? Он учит меня готовить и рисовать, а ещё… — Погоди, малыш, — мягко перебила Рейн, не сводя взгляда с Ксандра. — Мы ещё не обсудили, насколько часто и надолго твой друг собирается наведываться.       Разведчик медленно поднялся, подошёл к раковине и начал мыть свою чашку нарочито неторопливо. — Обсудим, — бросил через плечо. — Когда‑нибудь. — Нет. Сейчас. — Отрезала Райна. — Солнышко, иди в комнату.       Дилан недовольно выдохнул, но спорить не стал. Взял альбом, кусочек торта и ушёл в комнату. Дверь за ним тихо щёлкнула.       В кухне повисла напряжённая тишина. Ксандр развернулся, встречая тяжёлый взгляд. Альбиноска медленно отодвинула тарелку, выпрямилась и скрестила руки на груди — шёлковая ночнушка лишь подчеркнула плавные линии её упругой груди. Его взгляд скользнул по её лицу: задержался на плотно сжатых губах, спустился к изящной шее, ключицам. — Ты уже решил, что будешь говорить мне прямо в лицо, ван Хейс? — её голос звучал холодно. — Оно, кстати, выше. Хоть бы постыдился. — Что ты очень симпатичная, — спокойно ответил он. — И я не стыжусь, детка. Сама разоделась и накрасилась — прямо для серьёзных разговоров. Или хочешь сразу после взять чемодан и на перрон? — Что? — Блондинка резко вскинула голову. — У тебя в комнате чемодан вытянутый видел, — пояснил он с лёгкой ухмылкой. — Слушай, — она зашипела, точно дикая кошка, — я правда не знаю, что тебе нужно. Не думаю, что Дилан готов знать правду. Да и я не готова всё принять. Я совершенно не понимаю твои мотивы. Прошло семь грёбаных лет! — Именно поэтому я и приехал, — его голос дрогнул, тон повысился. — Я хотел тебя увидеть все эти грёбаные семь лет, представь себе! — Он резко выдохнул, добавил с нарочитой едкостью: — Или не хватает ума понять? — Затем, сделав паузу и стараясь успокоиться, бросил: — Ладно, Райна. Вижу, ты сегодня не в духе. Впрочем, как и всегда. Приду завтра утром — провожу Дилана в школу, а потом вернусь, и мы поговорим. Уж будь добра, всё же подумай: готова ли ты всё принять. Гонять меня, как старого пса, я не позволю, милая. — Да кто тебя гоняет?! — Райна сжала кулаки. — Ты сам приходишь, вовсе не спрашивая! — Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Так ты сегодня приходил, чтобы прийти ещё завтра? Просто, блядь, прекрасно. — А нельзя, что ли? — он приподнял бровь. — Конечно, нельзя!       Будто проигнорировав её слова, он пояснил: — Я приходил взять ложку, которой кушал Дилан, на экспертизу, — произнёс он тихо, с едва уловимой угрозой в голосе. Он неизменная заноза в её прекрасной заднице. Говорить ей о том, что нагло врёт, он не собирался. Да уж. Честный. Наклонился к её лицу: — Повторюсь: буду ждать любого твоего положительного ответа завтра.       Затем оттолкнулся от кухонного гарнитура и направился в прихожую. Дежавю. — Какая, нахер, ложка, ван Хейс?! — Райна вскочила и последовала за ним, стараясь говорить шёпотом — так, чтобы сын не услышал. — Да как ты смеешь? Зачем тебе всё это нужно? Не смей мне угрожать тем, что заберёшь Дилана! — Райна, — Ксандр резко остановился у вешалки, взял пальто и развернулся к ней, накидывая его. — Это ты решила, что мне это не нужно! Я буду идти к своей цели до конца! — Да какие цели?! — она не унималась. — Я давно тебя забыла! Я же сказала: всё в прошлом!       Мда. Очередная ложь. Ничего нового. Ксандр усмехнулся, неторопливо присев, надевая обувь. Тихо переспросил: — Вот прям не вспоминала? И тебе на меня было плевать? — Да! — её ответ прозвучал как удар. — Детка, — он поднял голову, смотря на женщину снизу вверх. Сжал челюсть, сощурил глаза, — врё-ё-ёшь… Знаешь, что самое смешное? — тихо добавил: — Ты лжёшь не мне. Ты лжёшь себе. И сама прекрасно это знаешь.       Неожиданно, следуя импульсу, он коснулся губами её кожи — выше колена. Его рука легла на заднюю сторону голени, властно фиксируя её на месте. Райна вздрогнула, и прежде чем мозг успел скомандовать «вырваться», его губы оставили второй поцелуй — чуть выше. Рука скользнула к внутренней стороне колена, вызывая мурашки и предательскую дрожь в мышцах. Она дернула ногой, пытаясь вырваться. Бесполезно. Или, быть может, в глубине души она вовсе не желала сопротивляться?       Третий поцелуй почти на бедре опалил кожу. Его ладонь уже уверенно двигалась выше, к ягодице, и этот путь был медленной пыткой и наслаждением одновременно. Он выпрямился, обхватил её за бедро, сжал упругую плоть — форма та же, которую он отчётливо запомнил.       Вторая рука легла на талию, впиваясь пальцами. Он наклонился, и его дыхание обожгло щёку, прежде чем он спустился ниже, проскользнул носом по ключице. Знакомый до боли парфюм ворвался в его сознание, а его руки сминали ткань её сорочки, пытаясь совладать с самим собой.       Её тело жило своей жизнью в его присутствии: одна рука сама легла на его грудь, чувствуя бешеный ритм сердца под ладонью даже сквозь пальто, вторая обвилась вокруг шеи, будто бы ища опору в нахлынувшем море ощущений. — Тебе идёт, — хрипло прошептал он. — Что? — на выдохе спросила Райна, улавливая аромат горького шоколада, исходящий от его волос. Её пальцы сильнее сжались на его плече. — С макияжем. Без. — Он снова пополз вверх, чередуя лёгкие касания носа с россыпью поцелуев по тонкой шее. — В этой сорочке. Без неё. — Его рука плавно двинулась под ткань, с ягодицы на живот, скользя вниз. Он остановился у резинки трусов, едва поддевая её, дразня, распаляя. Поднял лицо, встретив её блестящие от возбуждения глаза. Закончил фразу, уже касаясь её губ своими: — Только без меня не идёт.       В следующее мгновение поцеловал её — почти невесомо, мимолетно. Потрясающе. Он всё ещё мог заставить её дерзкий ротик замолчать одними лишь касаниями, как и прежде. Вечность в секунде. Второй поцелуй был жарче, с лёгким, вызывающим прикусом. Третий — провёл языком по припухшей от укуса коже.       И тут — скрежет отодвинутого стула из детской комнаты. Досада. Нехотя он оторвался, и рука с живота резко вернулась на талию, вынырнув из-под сорочки. Веселье окончено. Но отпускать не желал.       Райна же не слышала ничего, оглушённая близостью, гулом в висках и опьянённая вкусом знакомых и таких необходимых губ. Она сама потянулась навстречу, готовая забыть всё, позволить себе сдаться, раствориться в Ксандре. Пусть останется. На ночь. Навсегда. На сколько ему угодно. — Мам! — в дверном проёме появился сын. Его взгляд скользнул по обнимающейся паре — по маме и папе. Он уже был в этом уверен. В этот миг все пазлы сложились в его маленькой голове. Щёки мальчика вспыхнули, глаза расширились от удивления. — Ой… — Он тут же исчез, захлопнув за собой дверь с тихим щелчком.       Рейн вздрогнула, будто её окатили ледяной водой. Не успела вымолвить ни слова, как он, уже с привычной язвительной ухмылкой и хитрым прищуром глаз, отпустил её. Развернулся, распахнул дверь, впуская в пылкую атмосферу отрезвляющий поток осеннего воздуха. — Сладких снов, моя дерзкая мисс Рейн, — бросил Ксандр через плечо и шагнул в темноту вечера, оставив её одну — разгорячённую, сбитую с толку и беспомощно опустевшую. — Ненавижу… — прошептала она себе под нос, и это слово, уже ставшее мантрой, растворилось в тишине.       Райна провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть невидимый след его губ. Но оставалось жжение — там, где он касался её шеи, и холод — там, где пару секунд назад была его рука. В груди всё ещё бушевало бешеное эхо его близости, но теперь его перекрывал трезвый, острый укол реальности. Дальше прятаться, вероятно, бессмысленно.       Она глубоко вдохнула, выравнивая дыхание, и направилась в комнату к сыну. Решение, рождённое в хаосе и отточенное наглой дерзостью чёртова ван Хейса, казалось теперь единственно возможным. Пусть Дилан знаёт правду. Всю.

***

      Ксандр в ранее утро постучал в дверь. Почти сразу же дверь открылась, и на пороге возник Дилан. Волосы, всё ещё примятые после сна, торчали в разные стороны, но глаза сияли безудержной радостью. — Привет, пап!       Слово ударило тихо и точно, как выверенный удар. Разведчик на мгновение опешил, застыв на пару секунд в дверном проёме. Затем лишь хмыкнул. Сработало. — Привет... Сын, — ответил он, и это странное, новое слово легло на язык непривычно, но вполне прочно.       Мальчик взял его за руку, втянул в квартиру. — Сейчас. Подожди, пожалуйста, мне надо покормить Оникса.       Дилан выпустил его ладонь и рванул на кухню. Послышался шорох пакета с сухим кормом, звон миски о кафель. Из спальни Райны выбежал кот — пушистый комочек ночи с огромными глазами. Он жалобно мяукнул, выгибая спину дугой. Через мгновение с кухни донёсся лёгкий чмок — видимо, мальчик поцеловал котёнка.       Затем Хейс-младший выскочил обратно в гостиную и поднял палец, замирая посередине комнаты с видом великого секретчика. — А я тебя тоже утром нарисовал! — А в школу сегодня никто не идёт уже, что ли? — спросил Ксандр с притворной строгостью, бровь взметнулась вверх. — Ты рано. Я сейчас принесу. Стой тут! — Малыш бросился в комнату и через пару секунд выбежал обратно, неся листок бумаги, с которого местами ещё капала влажная краска. — Дилан, стой. — Мужчина предупреждающе вытянул руку, кивнув головой на рисунок. — У тебя краска капает. Я бы сам зашёл в комнату. — Я быстро, ничего не смажется!       Паренёк резво подбежал и нарочито споткнулся прямо перед отцом. Ксандр инстинктивно поймал его, но было поздно: яркие пятна краски уже украсили чёрное пальто, тёмные брюки и его собственные руки. Чудесно. — Ой... Ну вот! — Парень наигранно-опечаленно вздохнул, но в его глазах плясали весёлые чертики. — Придётся идти одному в школу: мама грязным меня на улицу не пускает. Говорит, так по улице ходить нельзя. Тебе надо постирать вещи!       Женский голос прозвучал из спальни, приглушённый дверью, но явно раздражённый: — Парни, прекращайте беситься! Дилан, ты в школу опоздаешь.       Мальчик вложил отцу в руки ещё влажный рисунок, затем молниеносно натянул обувь, накинул куртку, нахлобучил шапку на свои тёмные вихры, подхватил портфель и выскочил за дверь. — Мам, тут папа весь грязный! Я сам в школу пошёл. А его надо отмыть! — крикнул он в сторону спальни.       Потом обернулся, бросил Ксандру лукавый, полный заговора взгляд и прошептал так, чтобы слышал только он: — С тебя мороженое. Шоколадное. Двойное.       И убежал в сторону школы.       Ксандр остался стоять посреди гостиной, разглядывая пёстрые разводы на своей одежде. В руках он держал детский рисунок: на нём был изображён он сам — может быть, чуть более улыбчивый, чем в жизни. В углу детской рукой было выведено: «Мой папа».       Из спальни послышались шаги. Райна появилась в дверном проёме, завязывая шёлковый халат поверх сорочки, с раздражением на лице. Но взгляд её упал сначала на Ксандра, всего в красках, затем на рисунок в его руках. — Он тебя облил? — спросила она тихо, подходя ближе. — Скорее... посвятил, — пробормотал Ксандр, не отрывая глаз от рисунка. Потом поднял на неё взгляд. В его глазах светилась его вечная, чуть язвительная усмешка. — Кажется, он будущий дипломат-стратег. С двойным мороженым в качестве гонорара. — Ты о чём? — Да так. В душ можно? И вещи постирать. — Какая разница? Я скажу «нет», а ты всё равно пойдешь и сделаешь так, как считаешь нужным. — Она закатила глаза. — Иди, что с тобой делать. Пальто дай сюда. Такая ткань тяжело выстирывается. Замочу пятна, пока ты разуваешься. Только из карманов всё достань.       Он стянул пальто, вытащил содержимое на тумбу. Протянул женщине, она взяла его, затем направилась в ванную. Ксандр снял обувь и последовал за ней. Райна стояла у раковины, сосредоточенно оттирая яркие пятна краски на ткани. — Не мог подождать, пока я выйду? — не оборачиваясь, спросила она. — Нравится смотреть на то, как ты занята чем‑то ещё, кроме того, что бесконечно дерзишь, — его голос звучал насмешливо.       Рейн снова закатила глаза — он отчётливо увидел это в зеркале, стоя прямо за ней. Она поспешно присела, взяла таз, опустила в него пальто и наполнила водой. Старательно избегала встречи с его взглядом в зеркале — знала, что там её ждут эти карие глаза, сейчас прожигающие насквозь её спину.       Закончив, она поставила таз на пол, развернулась и кивнула на дверь: — Полотенце тут. Не знаю, в чём ты будешь — мужской одежды у меня нет. — Могу без одежды, — он чуть наклонился к ней, губы искривила усмешка. — Не сомневаюсь, — она отвернулась, слегка отступив в сторону. — В полотенце походишь.       Не дожидаясь ответа, Райна быстро выскользнула из ванной, оставив Ксандра одного. В коридоре сделала глубокий вдох, будто набрала воздуха перед нырком, и прошла на кухню. На столе ещё стояла неубранная с утра посуда — чашки, тарелки, следы завтрака. Скривилась, принялась собирать приборы, смывая остатки еды под струёй почти кипятка. Механические движения успокаивали.       Поставила турку на плиту, наполнила её водой, добавила кофе и чуть‑чуть сахара — сегодня ей хотелось чего‑то послаще. Аромат свежемолотых зёрен медленно заполнил пространство, смешиваясь с запахом моющего средства, смягчая утреннюю суету.       В этот момент зазвонил телефон. Райна потянулась к нему, облокотилась на стол, слегка наклонившись, приняв расслабленную позу. Подняла трубку: — Да?       Тем временем ван Хейс вышел из душа, закрепив полотенце на бёдрах. Капли воды скатывались по рельефному прессу. Он закинул вещи в стиральную машину — своё испачканное пальто и брюки, — с лёгкой иронией наблюдая, как они смешиваются в барабане. Направляясь на кухню, он замер в дверном проёме.       Альбиноска разговаривала по телефону, уперевшись руками в стол. В этой позе халат вместе с сорочкой слегка скользнул вверх, приоткрывая соблазнительную линию бёдер и краешек белых стрингов. Свет из окна падал на её кожу, подчёркивая каждый изгиб. Сексуально. Член почти моментально напрягся, подтверждая это чисто физиологическое, но оттого не менее убедительное заключение.       Она его не услышала. Он тихо подошёл ближе, ступая босыми ногами по прохладному полу, остановился почти вплотную. Желание обхватить её бёдра и притянуть к себе было почти нестерпимым, но он сдержался. Лишь скрестил руки на груди, терпеливо ожидая, наблюдая, как она говорит, как движется её спина при дыхании.       Рейн чуть рассмеялась — лёгкий, неуверенный смешок. — Завтра? — переспросила она. — Ну не знаю… У меня были планы. Ты точно уверен, что иначе не выйдет?       Ксандр невольно скривился. Мужчина. Прислушался. Низкий баритон пробивался даже сквозь пластик трубки. Разговор явно шёл не с подругой. Какие‑то планы… Ну ничего, он их нарушит. — Ну раз так… — она вздохнула, сдавленно, как будто ей наступили на грудь. — Я выйду на смену.       Ладно. Не нарушит. Наверное. — Хорошо. Пока.       Райна повесила трубку, выпрямилась — и тут же врезалась спиной в широкую, твёрдую, ещё влажную грудь. Вздрогнула, резко обернулась, глаза расширились от неожиданности. — Блять! Ксандр!       Он едва сдержал улыбку, наблюдая, как краска смущения заливает её щёки, как взгляд мечется от его лица к торсу и обратно. — С кем болтала? — спросил он ровно, хотя и так всё слышал. Наверное, хотел услышать привычную язвительность.       Женщина поправила халат, запахивая декольте, лишая его восхитительных видов. Движение было резким, почти паническим. Одежда ему сейчас казалась оскорбительно неуместной между ними.       Рейн не разочаровала: — Твоё какое дело? — вскинула она голову, затем, не выдержав его взгляда, раздражённо буркнула в сторону: — Работа. Нужно выйти завтра. — Вот как? — он шагнул ближе, впечатывая её в столешницу. Чуть наклонил голову, изучая её смущённое лицо. — А какие планы ты отменила? — Неважно, — она отвернулась к плите, где турка начинала закипать. Пыталась скрыть волнение от его близости, от тепла, исходящего от его голого тела, старалась не смотреть на ставшие ещё мощнее, отточенные годами тренировок мышцы рук, плеч, пресса. Вцепилась пальцами в край стола. Голос дрогнул, чуть просипел на выдохе: — Кофе почти готов. Будешь? — Буду. — Ксандр протянул руку к её лицу, убрал прядь серебряных волос за ухо, скользнул пальцами ниже, по линии челюсти к шее, почувствовал под пальцами учащённый пульс. Наклонился ниже, обжигая её губы своим дыханием. — Но не кофе.       Затем накрыл её губы своими, притягивая ближе к себе за затылок. Продолжил вчерашнее: нагло, дерзко, с уверенностью человека, который знает, что может себе такое позволить. Сразу скользнул языком в рот, по-новой исследуя каждый уголок. Вторая рука легла на ягодицу, сминая её под своей ладонью с силой, граничащей с грубостью. Чуть больно, но оттого лишь приятнее.       Райна промычала в его рот, застыла, не зная, как отреагировать — телом, которое мгновенно откликалось, или разумом, который кричал о нарушении всех возможных границ. Затем взяла себя в руки, вдавив ногти в собственные ладони. Боль. По-прежнему отрезвляет.       Выставила руки в мужскую грудь, надавила изо всех сил, оттолкнула. Секунда тишины — и хлопок раздался на всю квартиру. Она наградила его пощёчиной. Резко, со всей душой. Звук был сухим и звонким одновременно, точно выстрел.       Ксандр медленно повернул к ней лицо. На скуле уже проступал красный, отчётливый след её пальцев. В его глазах не было ни злости, ни удивления. Только тяжёлый, тёмный интерес и что-то ещё — одобрение? Признание силы, что всегда была в ней, этот несгибаемый стержень. — Хороший удар, — хрипло проговорил он, не отводя взгляда. — Не разучилась.       Он сделал паузу, и тишина в кухне стала густой, как смола. Затем его терпению пришёл конец. — Только знаешь, детка, — его голос, до этого приглушённый, внезапно рявкнул, срываясь на холодную, режущую ярость. Он язвительно подметил: — Вчера ты была не особо против.       Ксандр снова шагнул вперёд, нависая над женщиной. Его тень накрыла её целиком. — Я потратил там, в Ковчеге, семь лет, выискивая каждый намёк на тебя, не для того, чтобы ты сейчас била меня и строила из себя недотрогу. — Слова лились потоком, словно из незаживающей раны, жёсткие и точные. В его глазах кипела злость человека, которого годами глодала одна и та же боль. — Если ты действительно даже не думала обо мне, если тебе было плевать, жив ли я, не сдохнул ли в какой-нибудь чёртовой дыре или не задрал ли меня Колосс, — имей смелость сказать мне это в лицо. Прямо сейчас. И я уйду.       В глазах Райны застыли слёзы. Не те, что текут ручьём, а те, что горят и обжигают изнутри. От стыда они, отчаяния или от накопленной ярости — точно разобрать она не могла. Она коротко взвыла, запрокинув голову к потолку, а затем вернула взгляд к его лицу, и в нём уже не было ничего, кроме огня. — Да как ты надоел мне, придурок! — выкрикнула она, и голос её сорвался, потеряв всякую приличествующую сдержанность. Сын в школе — можно наконец не сдерживаться. — Всё время сидишь в моей голове! Как?! — Она ткнула пальцем себе в висок, будто надеясь, что он сможет дать ей ответ на терзающий её вопрос. — Двенадцать лет, ван Хейс! — Она повторила, срываясь на хрип. — Двенадцать ёбаных лет ты не выходишь из мыслей!       Она всплеснула руками, и её маска — маска сильной, собранной, всё контролирующей женщины — разломилась с сухим треском. Надоело. — Не думала? Да не было ни дня, чтобы я не думала! — Она шагнула вперёд, ткнула пальцем ему в грудь. — Ни один звонок Карверу не обходился без вопроса: «Как Ксандр?»! Ты — грёбаный нарцисс. Хотел потешить своё эго, так слушай: да, я жалею! Да, скучала! Не вспоминала?! — Её голос взлетел до визга. — Да я, глядя на Дилана, каждый раз видела тебя — в каждой его черте лица, в каждой улыбке, в каждом упрямом взгляде, да даже в поведении!       Она резко толкнула его в грудь, но он даже не пошатнулся. Стоял как скала: челюсть сжата, глаза прищурены — но в них читалось нечто большее, чем гнев. Готовность выслушать. Впитать каждое слово, каждый крик, как будто от этого зависела его жизнь. Наверное, так и есть.       От бессилия, от невозможности выразить всю боль, что копилась так долго, альбиноска прокричала последнее, сорвав голос в хрип, и ударила его кулаком в то же место: — Знаешь что, ван Хейс? Я ненавижу тебя!       Замолчала. Глубоко, с судорожным всхлипом вдохнула, пытаясь унять дикую дрожь в руках и во всём теле. А потом — тише, хрипло, почти шёпотом процедила сквозь стиснутые зубы, глядя ему прямо в глаза: — Ненавижу ровно настолько сильно, насколько люблю.       Её рука снова замахнулась, инстинктивно норовя ударить снова, чтобы заглушить эту невыносимую для самой себя правду. Но Ксандр не дал. Он перехватил её запястье на лету — крепко, но без той сокрушающей грубости, на которую был способен. Просто притянул к себе, почти впечатывая в своё тело. Рейн попыталась вырваться рывком, но он держал уверенно, без суеты. Его пальцы не сдавливали, а обвивали. Точно знал: сейчас нельзя отпускать. Ни за что.       Его губы нашли её снова, и этот поцелуй был иным — глубже, влажнее, лишённый всякой театральности. В нём не осталось ничего, кроме чистой, выдержанной годами, концентрированной потребности. Одной рукой он обхватил её бедро, поднял и усадил на край стола, удобно расположившись в пространстве между её раздвинутых длинных ног. Холод столешницы, просочившийся сквозь тонкую ткань сорочки, заставлял Райну вздрогнуть. Ощущался резкий контраст с жаром тела Ксандра.       Он не спрашивал разрешения. Он просто брал. Снова. Его пальцы развязали пояс халата, и ткань соскользнула с её плеч мягким, беззвучным шуршанием. Сорочка, уже вся мятая, пахнущая им и её сном, стала последним препятствием. Он взял её за подол и одним плавным, непререкаемым движением стянул через голову. Она даже не намеревалась сопротивляться.       Рейн замерла перед ним, сидя на столе, обнажённая и беззащитная в утреннем свете. Её грудь тяжело вздымалась, соски затвердели, встречая прохладу комнатного воздуха. Свет из окна мягко касался линии живота, округлости бёдер, делая кожу почти сияющей. Он смотрел на неё несколько секунд — не глазами, а всей своей сущностью, впитывая, запоминая заново. Она завораживала. Была тем самым наваждением, от которого не было никакого лекарства. Время не лечит. Чистая ложь.       Его губы опустились на ключицы, скользнули в ложбинку между грудями. Задержался на соске, лаская его языком, а затем губами, пока она не выгнулась со стоном, отдаваясь этому ощущению целиком. Её рука, будто движимая давно забытым, но живым рефлексом, потянулась вниз, нащупала твёрдый контур его члена сквозь полотенце. Ощущение — знакомое до боли и новое, как первый раз, — заставило её сердце сорваться в бешеную дробь.       В ответ он провёл пальцами по её лону, ощутив сквозь тонкую ткань трусов влагу. Глухое рычание вырвалось из его груди. Он проскользнул под резинку, и палец вошёл в неё — легко, беспрепятственно. Рейн вскрикнула, её голова откинулась назад в блаженстве.       Рейн резко стянула с него полотенце, потянув на себя, высвобождая его член. Её ладонь снова обхватила его. Он был ужасно горячий по сравнению с холодом её вспотевших ладоней. Она провела большим пальцем по головке, размазывая прозрачную смазку, а затем уверенно обхватила и начала ритмичные движения, вырывая у Ван Хейса сдавленный, хриплый стон.       Он ввёл в неё второй палец, растягивая, готовя, и её тело прогнулось в тугую, прекрасную арку. Её пальцы на нём чуть ослабили хватку, отвлечённые собственной волной наслаждения.       В воздухе висел сгущающийся горьковатый запах кофе — турка на плите закипала с угрожающим, забытым шипением. Ксандр оторвался от её шеи, вырывая из Рейн разочарованный стон. Не глядя, он протянул руку к плите и выключил огонь. Затем повернулся к ней, и на его губы легла знакомая, хищная ухмылка. — Кошечка, варка кофе — явно не твоё, — прошептал он, а его дыхание смешалось с её. — Не берись больше. — Это ты меня отвлёк, ван Хейс. — Буду отвлекать и дальше.       Он подхватил её под бёдра, легко приподнял и прижал к себе, чувствуя, как её ноги обвиваются вокруг его талии. Он понёс её в спальню, и каждый его шаг отдавался в ней сладостным предвкушением. Затем аккуратно усадил её на белые простыни.       Но Райна не стала ждать. Её инициатива вспыхнула внезапно и ярко. Она привстала, встав на колени перед ним, обхватила его за шею, впустила пальцы в тёмные, мягкие, всё ещё слегка влажные волосы. Её губы коснулись его щеки, затем поползли вниз по линии челюсти, к шее, оставляя лёгкие покусывания и россыпь влажных поцелуев. Она спускалась ниже, к груди, к прессу. Каждое её прикосновение было вызовом, ответной мерой, напоминанием, что она — не пассивная жертва его желания.       Встав на четвереньки перед ним, она почувствовала, как его крепкая рука легла ей на затылок. Она обхватила его член, едва коснувшись губами чувствительной головки, заставив его вздрогнуть. Затем оставила медленный, дразнящий ряд поцелуев по всей длине. Ксандр шумно выдохнул, провёл второй рукой по изящной спине.       И тогда она приняла его в рот. Не осторожно, а сразу, глубоко и властно, движением, в котором не было ни капли неуверенности. Ксандр глухо застонал, его пальцы впились в её серебряные волосы — не чтобы направлять, а чтобы удержаться, чтобы не потерять контроль тут же, на самом старте.       Её ритм был мастерским и безжалостным: она то замедлялась, играя кончиком языка там, где это сводило с ума, то вновь погружалась глубоко, до самого основания, сильнее сжимая его своим горлом. — Райна… — его голос прозвучал как предупреждение и как мольба одновременно, перейдя на низкий, неконтролируемый хрип. Как же она мечтала вновь услышать своё имя именно так. Именно от него.       Блондинка лишь приподняла на него голубые глаза, не прекращая движений. Она не отпускала его, пока его предупредительное рычание не перешло в низкий, сдавленный стон, а мышцы на животе не напряглись, как тетива. Только тогда она отстранилась, оставив его мокрым, пульсирующим на грани. Её губы блестели, а во взгляде стоял дерзкий вызов. — Хватит, — выдохнул он, и в этом слове не осталось и тени просьбы. Это был властный приказ, пропитанный необузданной жаждой, от которой по её коже побежали мурашки. Его рука крепко сжала пряди её волос, приподнимая голову, вынуждая подняться на колени. Затем ладони скользнули по бёдрам, укладывая её спиной на мягкий матрас.       Он навис над ней, заслонив собой утренний свет, льющийся из окна сквозь вечно прикрытые жалюзи. В его глазах пылал не просто огонь — целый пожар, пожирающий всё на своём пути, абсолютно неукротимый. — Моя очередь, — произнёс он низким, хрипловатым голосом, в котором звенела неприкрытая решимость.       Ксандр не стал медлить. Одной рукой он бережно, но уверенно раздвинул её колени, другой направил себя к её влажному, трепетному лону — созданному, казалось, лишь для него одного. И вошёл одним долгим, сокрушительным толчком, который вытеснил из её лёгких весь воздух, заменив его собой — своим неистовым жаром, своей полной, всепоглощающей сущностью.       Райна вскрикнула — резко, пронзительно. Этот звук эхом отозвался в его груди, наполненный шоком и безоговорочным признанием. Её ноги инстинктивно обвились вокруг его талии, пятки впились в мускулистую спину, принимая его глубже, без остатка, словно пытаясь навсегда запечатлеть в себе. — Детка… — прохрипел он, начиная двигаться.       Его ритм был первобытным, неумолимым, лишённым всякой утончённости и намёка на нежность. Это не было воссоединением — это было повторным завоеванием, жёстким и беспощадным. Каждый мощный толчок его бёдер вгонял её в матрас, стирая последние остатки строптивости, превращая её в податливое воплощение желания. — Боже… Ксандр… — выдохнула она, и голос сорвался на полуслове, когда он намеренно сменил угол, ударив в ту самую сокровенную точку, от которой перед глазами вспыхнули ослепительные искры, а в голове не осталось ни единой связной мысли. Ещё помнил, как ей нравилось.       Он не ответил. Внезапно замедлился, почти полностью вышел — и тут же ворвался с новой неистовой силой, заставив её издать пронзительный вскрик, в котором слышалось лишь невыразимое наслаждение. Рейн вцепилась в его плечи, ногти оставили весьма заметные следы на плечах. Он не давал ей ни мгновения передышки: то обрушивался бешеным, яростным натиском, то замедлялся до мучительно медленных движений, входя до предела и замирая, заставляя её ощущать каждую пульсацию, каждый миллиметр себя внутри неё.       Резко перевернув её на живот, он приподнял её бёдра, вошёл сзади — и эта позиция оказалась глубже, острее, откровеннее прежней. Его ладони крепко держали её за талию, грудь прижималась к её спине, губы находили чувствительные точки на плече и шее. Он не мог насытиться — целовал и касался с отчаянием человека, боящегося, что всё это сейчас растает, превратится в дым, окажется лишь очередным жестоким сном. — Скажи, чья ты, — потребовал он, движения стали резче, почти жестокими в своей настойчивости. — Твоя… — простонала она. Это была капитуляция — абсолютная, безоговорочная, полнее любой, о которой он мог мечтать. Но ему было мало. — Громче. — Твоя, Ксандр! — выкрикнула она в подушку, и тело содрогнулось в предвестии надвигающегося оргазма. Затем, уже тише, с дрожью в голосе, повторила: — Только твоя…       В этот миг он почувствовал, как её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него, и это стало последней каплей. Контроль рассыпался в прах. С глухим рыком Ксандр вжал её в матрас серией жёстких, безостановочных толчков. Его дыхание превратилось в рваный хрип, каждый мускул напрягся до предела, а мир сузился до ощущений её тела, её тепла, её дыхания.       Рейн кончила с громким протяжным стоном. Тело выгнулось в тугую дугу, словно натянутая струна, а затем обмякло, содрогаясь в волнах нескончаемого наслаждения. Каждая конвульсия отзывалась в нём новым всплеском удовольствия. Ксандр продержался ещё несколько секунд, жадно впитывая зрелище её экстаза, — и только тогда позволил себе последовать за ней.       Он вышел, изливаясь на её ягодицы. Оргазм оказался долгим, глубоким, почти болезненным в своей интенсивности — словно разряд молнии, пронзающий всё тело. Затем он рухнул на неё всем весом. Но тяжесть не давила — напротив, была уютной, родной. Райна лишь вымученно улыбнулась, прижимаясь ближе.       Тишина, опустившаяся на комнату, звенела в ушах, наполненная только их прерывистым дыханием. Постепенно пульс успокаивался, а жар тела сменялся приятной истомой. Отдышавшись, Ксандр осторожно перевернул её на бок, притянул к себе лицом. Кончиками пальцев он бережно пригладил её растрёпанные волосы, убрал прилипшие ко лбу пряди. Потом лёг на спину, увлекая её за собой.       Райна уютно устроилась на его груди, обвив рукой. Тепло его тела, мерное биение сердца под ладонью — всё это создавало ощущение абсолютного покоя. В воздухе ещё витал аромат их страсти, смешиваясь с лёгким запахом кофе, забытого на плите. Первым молчание нарушил Ксандр. В голосе звучала привычная насмешка: — И вот надо было заваривать такую кашу? Выбрала бег, а столько лет можно было заниматься верховой ездой. Кстати, сегодня этим займёмся. Одного раза мне мало, моя сладкая. — Не заставляй меня жалеть, иначе я придушу тебя подушкой. — А могла бы придавить меня своими прелестными ножками! — Он продолжал дразнить. — Не буду. Ещё привидением ко мне прицепишься — и вообще покоя не будет. — Знал бы, что так можно, давно бы так сделал, — подмигнул он, а потом вдруг посерьёзнел. — Но кто бы Дилана воспитывал? Карвер? — При чём тут Карвер? — Блондинка приподняла голову, глядя на него с лёгким недоумением. — А при том, что этот подонок столько лет тебя прятал и носил мне мандарины в больницу. Вот же двуличный ублюдок! — Но он очень мне помог! — Чем? Что ничего мне не рассказывал? — Это я его попросила. — Зато про меня он тебе отчёты еженедельные устраивал.       Райна цокнула, морща нос: — Умеешь испортить момент, ван Хейс. — В этом я мастер, солнышко, — он улыбнулся, устремив взгляд в потолок. После короткой паузы продолжил: — В Ковчег вернёмся — больничный кончается.       Женщина прыснула: — Это же так легко: всё бросить! — Ну, для тебя это, видимо, не составляет труда. Что тебе тут делать? Там у меня всё: квартира, работа. Ещё к Зейну нашей большой дружной семьёй заглянем — спросим, почему он мудак. — К нему лучше не ехать… — Она не стала спорить насчёт переезда — в глубине души признавая его правоту. — С чего бы? — Дома у него… лежит небольшая такая стопочка писем, что он тебе не отдал. — Человек семь лет сериал смотрел, — Ксандр не сдержал смешка. — Я искренне восхищён! — Ой, заладил со своим Карвером! — Райна резко приподнялась, раздражённо выбираясь из кольца его рук. — Пусти, я пойду в душ и на кухню — выпить воды. — Не‑е‑ет, никуда ты не пойдёшь, — протянул он, качая головой и хватая её за запястье. — Ты лежишь тут и ждёшь, пока я принесу тебе воды и сделаю вкусный утренний кофе… Себе. Потому что некоторые не умеют его варить. Признай: вчерашний мой кофе был лучшим в твоей жизни. — Пф‑ф… Ещё чего! — Она выдернула руку. — Повторяю: мне надо в душ. — И без меня? — Он театрально грустно вздохнул. — Не расстраивай меня, милая.       Не слушая его, она поднялась. Ксандр резко сел, наградил её ягодицу звонким шлепком. Потом, довольный, точно кот, улёгся обратно. — У тебя неизменно классная попа, мисс Рейн, — подмигнул он. — Секс, как и всегда, — на высоте! — Затем зевнул. — Спать теперь правда хочется. Старость — не радость… — Так спи, кто тебе мешает, — бросила Райна, оборачиваясь в дверном проёме. — Ну уж нет! — Он резко подскочил, выпрямился, подошёл к женщине вплотную. — Опять сбежишь ещё. — Обошёл её, направляясь на кухню, эффектно демонстрируя свою атлетическую фигуру, сверкая красивой задницей. — Надо, кстати, фамилию тебе поменять, чтобы легче искать было. Например… Будешь Райна ван Хейс.       Голубоглазая застыла у двери ванной, рука замерла на ручке. Медленно повернула голову, устремив на него пристальный взгляд: — Это что, предложение, Ксандр? — Нет. Констатация.