Когда город держал дыхание

Девяностые. Город — на взводе,

Закон — на цепочке, страх — на свободе.

Ларьки, пистолеты, короткий разговор,

И жизнь измеряли: «ты кто?» и «с кем вор?»

Он — группировщик, дворовый хребет,

Клялся братве, что пути назад нет.

Носил под курткой холодный металл,

Но рядом с ней — человеком стал.

Она — без расчетов, без грязных ходов,

Светлая, чистая, вне берегов.

Любила не «кем», а просто — «его»,

И верила в завтра наперекор всему.

Но в кадр вошла — как ночной кабриолет,

Подруга ее, дорогой силуэт.

Чистая тоже — но с хищным огнем,

С деньгами, фамилией, громким именем.

Сестра одного из верховных фигур,

Где слово — приговор, а взгляд — абажур.

Она не просила, не рвала рубах —

Она улыбнулась… и он сделал шаг.

Медленно, точно, без лишних причин,

Туда, где решают, кто будет живым.

Он ушел не телом — он вышел из сна,

Где была любовь, а не власть и цена.

Та первая — не верила. Нет.

«Он не такой», — повторяла в ответ.

Пока не увидела в свете фар

Знакомый профиль, чужой поворот, не удар.

Город молчал. Город знал наперед.

Кто платит любовью — кто кровью живет.

Говорили потом: он стал одним из тех,

Кто дольше живет, но реже — без грех.

Другие шептали — пропал в перестрелке,

Имя стерли, как мел на бетонной тарелке.

А кто-то сказал, что ночью, тайком,

Он смотрит в ее окна с другой стороны времен.

Девяностые правду хранят в тени.

Кто он теперь — спроси… и замолчи.