Часть 5: Цена человечности

Путь до города казался бесконечной пыткой. Мелантори шла через колючий кустарник, не разбирая дороги, её ноги сбились в кровь, а рассудок то и дело соскальзывал в серый туман. Ей казалось, что деревья шепчутся за её спиной, обсуждая, как скоро она упадет и станет частью лесной подстилки. Соль, которую она искала в своих мыслях, была только в её поте, разъедающем глаза. Когда она наконец увидела знакомые очертания домов, силы почти покинули её. Она вышла на центральную тропу деревни — исхудавшая, с мертвенным блеском в глазах и грязной, заскорузлой повязкой на руке. Жители деревни замерли. Один из них, старик с добрым лицом, сделал шаг вперед, желая спросить, не нужна ли этой бродяжке помощь. Но тот самый парень, с которым Мелантори столкнулась неделю назад, резко выставил руку, преграждая ему путь. — Не подходи к ней, отец! — его голос сорвался на хрип. Он один знал, что скрывается за этой хрупкостью. Для него она была не человеком, а живым проклятием, ведьмой. Парень смотрел на неё с такой смесью брезгливости и ненависти, что воздух вокруг них, казалось, похолодал. Мелантори хотела просто спросить дорогу к городу, но встретила лишь ледяную стену отрицания. Внутри неё что-то надломилось. Безумие — та самая «Вечность» — взяло верх. Её губы медленно, неестественно широко растянулись в жуткой улыбке. Она резко подняла голову, и в её глазах вспыхнул яростный, нечеловеческий огонь. — Город… — прошептала она, и её голос прозвучал как шелест сухих костей. — Где… мой… город? Она сделала резкое движение в сторону парня, и вся деревня в ужасе отпрянула. Парень побледнел и ткнул пальцем в сторону запада. — Уходи! Ради всего святого, уходи! Мелантори еще секунду смотрела на них, наслаждаясь их страхом — единственной связью с миром, которая ей осталась. Затем она резко развернулась и зашагала прочь, в сторону дымящихся труб Этерны. Она спасла их, заставив ненавидеть себя. Этерна не принимала слабых. Город был похож на огромный каменный механизм, который перемалывал людей в пыль. Мелантори быстро поняла: чтобы выжить и не дать «Вечности» вырваться наружу, она должна стать невидимой. Первые дни она провела в портовом районе, среди гниющих складов и криков чаек. Это было единственное место, где запах соли хоть немного перебивал тошнотворно-сладкий аромат живой толпы. Она спала на кучах сырой соломы в заброшенных переулках, прижимаясь спиной к холодным камням. Холод был её единственным союзником — он замедлял пульсацию «корней» в её теле. Выживание превратилось в бесконечную охоту за куском черствого хлеба. Мелантори не смела просить милостыню. Каждый раз, когда она видела чью-то протянутую руку, её безумие внутри просыпалось, шепча: «Возьми его… коснись его кожи… сделай его своим садом». Чтобы заткнуть этот голос, она воровала остатки еды из мусорных баков за тавернами, соревнуясь с облезлыми котами. Её внешний вид стал её защитой. Люди обходили её стороной, принимая за прокаженную или безумную нищенку. Лицо Мелантори осунулось, глаза провалились, а кожа приобрела сероватый оттенок, как у речного камня. Она почти перестала говорить, боясь, что вместо слов из её горла вылетят сухие лепестки. Однажды ночью, когда ледяной дождь со снегом превратил улицы в скользкое месиво, Мелантори нашла убежище под старым навесом у кузни. Жар от остывающих горнов манил её, но она знала — тепло опасно. Она сидела в тени, дрожа всем телом, и смотрела на свои руки. Безумие теперь проявлялось странно. Она начала видеть «нити» — ей казалось, что от каждого прохожего тянутся тонкие светящиеся линии жизни. И её собственные пальцы, измазанные грязью и кровью, так и тянулись перерезать их или сплести в один узел со своей «Вечностью». — Нет… — шептала она, кусая губы до крови, чтобы болью вернуть ясность. — Я — камень. Я соль. Я ничего не чувствую. Она повторяла это как заклинание, пока её сознание не превратилось в холодную пустыню. Но именно в ту ночь, когда она почти убедила себя в собственной мертвости, тишину переулка прорезал тонкий, захлебывающийся плач. Мелантори замерла. Она хотела закрыть уши, спрятаться глубже в тени, но из-за угла выбежала маленькая девочка. Она была почти босая, и её глаза были полны такого чистого отчаяния, которое Мелантори знала слишком хорошо. — Пожалуйста... — пролепетала малышка, увидев фигуру в плаще. — Помогите... моя мама... ей плохо, она упала... она потерялась, я не могу её найти! Внутри Мелантори «Садовник» закричал: «Проходи мимо! Не смей касаться этой почвы!». Но человеческое эхо, оставшееся от прежней Ри, оказалось сильнее. Она не смогла оставить ребёнка одного в этом бетонном лабиринте. Она помогла девочке, держась на расстоянии, и вскоре в лабиринте улиц они нашли мать, которая в панике искала своего ребенка. Когда женщина увидела дочь, она упала на колени, прижимая её к себе и рыдая от облегчения. А затем она подняла взгляд на Мелантори. На её лице не было страха или брезгливости. Только бесконечная, ослепляющая благодарность за спасенную жизнь. — О боги, вы нашли её! — Женщина подошла ближе, и Мелантори инстинктивно отпрянула, пряча руки под плащом. — Не подходи! — хрипло выкрикнула она. Но мать видела перед собой лишь изможденную, дрожащую девушку, которая едва держалась на ногах. — Вам некуда идти в такую стужу, — мягко сказала женщина. — Вы спасли мою дочь. Пожалуйста... переночуйте у нас. У нас есть теплый очаг в подвале старой пекарни и немного супа. Я не могу отпустить вас просто так.Мелантори знала, что это роковая ошибка. Она понимала, что её присутствие — это яд. Но тело, доведенное до предела голодом и холодом, предало разум. Колени подгибались, а мысль о тепле была слишком заманчивой. Она была слишком измождена, чтобы думать о последствиях. — Только на одну ночь... — прошептала она, сдаваясь. — Но не касайтесь меня. Никогда.