XIII. Blood and fire

«За стенами замка их драконы говорили громче любых слов, а в погоне за облаками стирались границы между врагом и странным союзником.»

***

После взрыва эмоций и королевского признания ужин словно выдохнул и вошёл в спокойное, почти мирное русло, подобно бурной реке, вырвавшейся из узкого ущелья на широкую, ленивую равнину. Яд испарился, уступив место осторожному, вымученному нейтралитету, который висел в воздухе плотнее, чем дым от смоляных факелов в высоких железных светильниках. Люди ели, пили, говорили о нейтральных вещах — о штормах, крушащих корабли в Узком море, о предстоящей охоте в Королевском лесу, о новом дредноуте, спущенном на воду в доке Дрифтмарка и названном «Гордость Дракона». Даже Рейнира и Алисента, сидевшие по разные стороны длинного стола из тёмного вязера, инкрустированного перламутром в виде драконьих чешуй, больше не обменивались колючими фразами и убийственными взглядами. Они просто игнорировали друг друга, что в условиях Красного Замка, где каждый вздох был политикой, сходило за подобие перемирия. Между ними лежала невидимая пропашь в три фута полированного дерева и многих лет взаимной горечи. Король, удовлетворившись тем, что его воля была явлена, быстро сдал. Силы, подпитывавшие его во время речи, иссякли, словно последние угли в очаге, куда перестали подкладывать дрова. Его голова, увенчанная простой золотой повязкой, склонилась на грудь, дыхание стало тяжёлым и прерывистым, напоминая работу старого, разбитого меха. По едва заметному, почти неощутимому кивку Деймона, два королевских гвардейца в белоснежных эмалированных латах и струящихся белых плащах бережно, с почти священным трепетом, подняли Визериса с массивного кресла, обитого бордовым бархатом, и унесли прочь, скрывшись в глубокой арке за драпировкой с вытканным трёхглавым драконом. Их шаги пошли в сторону его опочивальни, где его ждали мейстеры с их зельями и сон, похожий на забвение. С его уходом напряжение спало ещё больше, как струна, которую наконец ослабили. Младшие дети, Визерис и Эйгон, которых недавно привели няньки, под присмотром тучной, добродушной служанки, тихонько резвились в углу зала, где толстый мирровый ковер смягчал падения. Они изображали драконов и рыцарей, их смешок, чистый и невинный, странно контрастировал с гулким, низким гомоном взрослых. Взрослые же продолжили разговор, теперь уже без гнетущего ощущения высочайшего надзора, но с опасливыми взглядами, украдкой бросаемыми на пустое королевское кресло и на новую фигуру за столом. Лиранис сидела на своём новом месте, чувствуя странную, почти болезненную отстранённость. Она была в центре событий, в самом эпицентре этого бутафорского празднества, но будто наблюдала за всем со стороны, сквозь толстое, слегка мутное стекло. В её голове царила всё та же ясная, холодная тишина, что опустилась на неё на башне. Она победила. Заняла своё место под сводами, расписанными сценами Завоевания. И теперь… что? Теперь предстояло научиться в этом месте жить, а не просто появляться в нём для эффектного жеста. Ответом стал лёгкий, но отчётливый стук серебряного кубка о полированное дерево стола рядом. Звук был намеренным, привлекающим внимание, но не грубым. Она подняла взгляд. Лейнор Веларион, опустошив свой бокал с арборским золотым, непринуждённо пересел на соседний стул. Он сделал это с такой естественной, морской грацией, будто так и было задумано с начала вечера, будто это кресло всегда ждало именно его. — Эффектный вход, леди Лиранис, — сказал он, и в его бархатном голосе, окрашенном лёгкой хрипотцой солёных ветров и команд, отданных в бурю, слышалась неподдельная, почти отеческая гордость, как у капитана, наблюдающего, как его юнга впервые взбирается на рею в шторм. — Я видел многое в этих стенах за свои годы — и пьяные дебоши, и слёзы, и клятвы, нарушенные ещё до того, как остыло вино на губах. Но чтобы кто-то так… молчаливо и железно уверенно перевернул весь ход вечера, не проронив ни единого оправдания… это искусство. Настоящее, высокое искусство. Вы заставили даже старых, поседевших в интригах грифонов замереть с разинутым ртом на середине отточенной клеветы. Она позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку, что тронула лишь уголки её губ. С ним, в отличие от всех прочих, она могла не играть в смиренную служанку или напуганную бастардку. С ним она могла быть просто собой. — Я просто села на предназначенное мне место, лорд Веларион. Всё остальное — дело рук… или, скорее, слов… других. Я лишь предоставила для этих слов подходящую аудиторию. — Скромность — украшение, но не всегда уместное, особенно когда ты только что прошла по минному полю в парадных туфлях и не подорвалась, — мягко, но настойчиво пожурил он. Его глаза, цвета штормового северного моря, изучали её не как диковинку, а как новый, сложный навигационный прибор. — Вы знали? Знали, что он намеренно оставит этот стул пустым, как незанятый трон? — Догадывалась, — призналась она тише, её взгляд на миг уплыл к высокому, готическому окну, где ночь уже сменила багрянец заката. — Он дал мне выбор. Последний в его жизни, возможно. Выйти из тени или остаться в ней навсегда, чтобы её поглотила тьма, когда его не станет. — И вы вышли. С распущенными волосами, что сияют, как лунная дорожка на воде, и со взглядом, способным, я уверен, пронзить не только броню, но и каменные сердца. — Он отхлебнул вина из нового кубка, который тут же, словно из воздуха, материализовался в руках почтительного слуги. — Рейнира, она в ярости, но, клянусь морем, и впечатлена. Деймон, думаю, уже составляет в уме планы, как встроить вас, этот новый, острый клинок, в свою стратегию с максимальной выгодой. А королева… — он сделал многозначительную, театральную паузу, наслаждаясь моментом, — королева, я полагаю, сейчас в своей голове пересматривает все молитвенники и труды септонов в поисках подходящего псалма против серебряноволосых ведьм, пришедших из тьмы прошлого. Разговор их тек легко и непринуждённо, как тёплое течение у берегов Драконьего Камня. Их общение, начавшееся с редких, случайных встреч на ветреных утёсах острова и долгих прогулок по пустынному берегу, где чайки кричали над волнами, давно переросло натянутые формальности. Между ними существовала связь — не романтическая пока, но глубокая, подспудная, основанная на взаимном уважении, остром, циничном уме и болезненном понимании тягот жизни под невыносимым грузом великого имени и ожиданий целого мира. Их беседу, эту островок спокойствия в зале, прервал решительный, звучный, привычный командовать голос. — Сын, мне пора. Рейнис Таргариен, сестра короля, подошла к их концу стола бесшумно, но её присутствие ощущалось физически, как перемена давления перед бурей. Она была воплощением аскетичного достоинства в своём тёмно-синем, почти чёрном, практичном наряде из прочной шерсти, подпоясанном простым кожаным ремнём — одежде для долгих полётов, а не пиров. Её седые волосы, ещё сохранившие пепельные пряди, были убраны в строгий, тугой узел на затылке, а в глазах, таких же пронзительных и усталых, как у её брата, светилась не грусть, а твёрдая, несгибаемая решимость. Она положила руку на плечо Лейнора — лёгкое, но весомое прикосновение, полное молчаливого понимания и вековой семейной связи. — Корабль ждёт своего капитана, а ночь над Узким морем — не лучшее время для затяжных пиров, когда тебе предстоит долгий путь в седле. Её взгляд, острый как бритва, переметнулся на Лиранис, и на её строгих, обычно поджатых губах дрогнуло нечто — подобие улыбки, редкое и от того более ценное и значимое явление, чем все придворные любезности. — Леди Лиранис. Вы сделали сегодня ход, достойный записи в анналах. Интересный. Смелый. Отчаянный. Посмотрим, как долго продержится этот… хрупкий, стеклянный мир, что вы все тут выдуваете. Берегите себя. В этих каменных стенах, — она слегка кивнула, указывая на своды, — тишина часто куда опаснее самого громкого крика. Крик предупреждает. Тишина… убивает. С этими словами она развернулась, не дожидаясь ответа, и направилась к выходу из зала. Лейнор смотрел ей вслед, и в его обычно насмешливом взгляде читалась глубокая, немудрёная нежность. Потом этот взгляд встретился с Лиранис. Никаких слов не потребовалось. Они поняли друг друга с полуслова, с полувзгляда. Она кивнула, первой поднявшись из-за стола, её движение было плавным и уверенным. — Мы проводим её, — не спросила, а констатировала Лиранис, и в этом не было просьбы о разрешении. Это было решение. Лейнор, не возражая, лишь приподнял бровь в знак «конечно», и последовал за ней. Они вышли из зала не через главные, кованые железом двери, где стояла стража и где их уход непременно привлёк бы взгляды, а через низкую, неприметную боковую арку, скрытую тяжёлым гобеленом с изображением охоты на кабана. Она вела в узкий, полутемный служебный коридор, по которому Рейнис, знавшая Красный Замок как свои пять пальцев, наверняка пошла к внутреннему двору, где на специальных каменных площадках, огороженных высокими стенами, держали драконов, которые не задержатся в королевской гавани надолго. Переход из ярко освещённого, душного зала в этот коридор был резким. Давление, кажется, упало. Ночь, впущенная через редкие бойницы, была прохладной и ясной. Полная луна, огромная, пупырчатая и серебряная, как отполированная монета, висела над зубчатыми силуэтами башен, заливая внутренний двор призрачным, голубоватым светом. Он превращал грубые каменные плиты в лунные дорожки, а глубокие тени от парапетов — в чёрные, бездонные провалы. Воздух, уже не отягощённый запахом жаркого, воска и духов, пах холодным, почти зимним камнем, влажной землой осенних клумб, прелой листвой где-то в углу и далёким, едва уловимым дымком из тысяч очагов спящего внизу города. Здесь, вдали от жары тел и шума притворных разговоров, было по-настоящему тихо. Тишина была звонкой, наполненной лишь шелестом их шагов да далёким, одиноким криком ночной птицы. Они догнали Рейнис как раз у подножия узкой, винтовой лестницы, вмурованной в толщу внешней стены. Лестница, больше похожая на каменную спираль, уходила вверх, в темноту, к зубцам башни, где располагалось одно из драконьих лож. — Решили составить компанию старой женщине ? — спросила Рейнис, не оборачиваясь, но по едва заметному замедлению шага было ясно, что она их слышала. — Старость — понятие весьма относительное, дорогая матушка, — отозвался Лейнор, легко, без одышки начиная подъём за ней, — особенно когда речь идёт о той, кто оседлала Мейлес и впервые взмыла в небо ещё до того, как я вообще появился на свет и успел испортить вам фигуру. — Лесть, сынок, от тебя, вечного скептика, звучит особенно неубедительно и потому вдвойне приятна, — фыркнула Рейнис, но в её обычно сухом голосе, отражавшемся от каменных стен, послышалась скупое, тёплое одобрение. Лиранис шла последней, её серебряные волосы, не скрытые теперь ничем, светились в полосах лунного света, пробивавшихся через узкие бойницы, как живое, струящееся серебро. Лестница была древней, ступени местами стёрты до вогнутой гладкости тысячами ног, а местами крошились под ногой. Стены были сырыми, кое-где поросшими тонким, холодным мхом. Они шли втроём, и их шаги, приглушённые, но отчётливые, отдавались глухим, многократным эхом в каменном колодце, будто за ними крался невидимый четвертый спутник. — Вы правы, леди Рейнис, — тихо, но чётко сказала Лиранис, её голос странно резонировал в узком пространстве. — Мир здесь хрупок, как первый осенний ледок на луже. Он держится лишь на воле одного уставшего, больного человека. И когда его не станет… — Когда его не станет, — резко, безжалостно закончила за неё Рейнис, не сбавляя ровного, энергичного шага, — начнётся то, что должно было начаться давным-давно, но что он двадцать лет сдерживал одной силой своего желания всех помирить. Мой брат пытался склеить разбитую вазу династии золотом своего миролюбия и слепой отцовской любви. Но трещины остались. Глубокие. И теперь они расходятся с каждым днём. Ваше появление… — она на мгновение замолчала, только слышно было её ровное дыхание, — это либо новая, глубокая трещина, способная расколоть всё окончательно. Либо… кусок крепкого свинца, который на время, лишь на время, стянет края и сдержит расползание. В такие игры, дитя, обычно играют, имея за спиной армии. У вас же пока только дракон и взгляд, полный решимости. Трудно сказать, что перевесит. Они вышли на верхнюю площадку — узкий каменный мостик, соединявший две башни, служивший открытым ложем для драконов. Ветер здесь был иным — сильным, свежим, беспрепятственно гулявшим на высоте. Он срывал с губ слова и уносил их в ночь, трепал плащи и волосы, заставляя щуриться. Отсюда, с высоты птичьего, вернее, драконьего полёта, открывался захватывающий дух вид: словно игрушечный, спящий город Королевская Гавань с тёмными пятнами районов и редкими огоньками стражников; широкая, тёмная лента Черноводной, мерцающая в лунном свете тысячами крошечных бликов; и бескрайняя, таинственная равнина, теряющаяся в ночном тумане у горизонта. Запахи замка — еда, люди, камень — были сметены, уступив место чистому, холодному, почти металлическому запаху высоты и свободы. — Вы не боитесь? — неожиданно, почти невпопад спросил Лейнор, обращаясь к Лиранис. Он смотрел не на неё, а вдаль, на тёмную равнину, будто выискивая в ней знакомые ориентиры. — Теперь вы — мишень. В самом прямом и самом переносном смысле. Стрелы лучников, яд в кубке, кинжал в тёмной арке. И у зелёных, и у некоторых чёрных, что сидят внизу и пьют за ваше здоровье сквозь стиснутые зубы, вы вызвали сегодня отнюдь не самые тёплые чувства. Страх и ненависть — мощные двигатели. Лиранис тоже смотрела в ночь, но её взгляд был направлен не на город, а куда-то за реку, в сторону холмов. Где-то там, в пещере или на голой скале, ждал её Вермитар, чувствуя её волнение через мили. — Я боялась двадцать лет, лорд Веларион, — сказала она просто. — Боялась каждого шороха за дверью, каждого слишком пристального взгляда, каждого шёпота за спиной. Страх — это тюрьма. Узкая, душная, с каменными стенами пошире этих. Сегодня я вышла из неё. Сознательно. Добровольно. А в тюрьму, пусть даже самую позолоченную и с видом на море, возвращаться как-то… не хочется. Рейнис, стоявшая у края площадки, издала короткий, одобрительный звук, похожий на сухое покашливание. — Хорошо сказано. Запомните это чувство. Страх — плохой штурман, он ведёт на рифы. Но и безрассудная отвага — плохой капитан, она гонит в открытый океан без воды и провианта. Вы нашли своего дракона. Это мудро. Дракон — это не просто огнедышащее оружие. Это — свобода. Последний, неоспоримый аргумент, перед которым меркнут все писаные законы и придворные интриги. Он даёт вам право на последнее слово. Помните об этом. Всегда. Она подошла к самому краю, к низкому парапету, где в большом, специально выдолбленном каменном углублении, устланном сухой горной травой и пеплом, лежал, свернувшись в тугой, чешуйчатый бублик, её дракон — Мейлес. Древняя, почти легендарная королева драконов, её чешуя в лунном свете отливала не блеском, а матовым, седым серебром, как старая кольчуга. Огромная, с продольным зрачком, как у ящера, глазница приоткрылась, и тусклый, зелёный свет, словно гнилушка, мелькнул в глубине, безошибочно узнав хозяйку. Из глотки, размером с бочку, вырвался тихий, скрипучий звук, похожий на скрежет камня о камень. Рейнис, без тени страха, положила ладонь на морду дракона прямо между ноздрями, откуда валил лёгкий пар в холодном воздухе, и что-то прошептала на древнем, певучем валирийском. Потом обернулась к ним, и в её позе была вся её суть — прямая, негнущаяся, исполненная непоколебимой воли. — Мне пора. Путь предстоит долгий, а ночь уже не молода. — Она посмотрела на сына, и в её взгляде на миг мелькнула та самая, редкая материнская тревога. — Будь осторожен, Лейнор. Твои корабли крепки, а ум — остр. Но в этой грядущей буре, что клубится здесь, могут потонуть и титаны. Не дай гордости ослепить тебя. — Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, перешёл на Лиранис. — И вы, дитя. Вы сделали свой выбор. Красивый, отчаянный, опасный. Теперь будьте готовы защищать его каждый день. Каждый час. Не только клинком, который, не сомневаюсь, вы умеете держать. Но и умом. И терпением. И помните мудрость моряков: иногда самый сильный, самый победоносный ход — это не атаковать, а вовремя убраться от греха подальше, улететь, чтобы сражаться в другой день, на своих условиях. С этими словами она ловко, с привычной, почти молодецкой лёгкостью, вскарабкалась на спину Мейлес, не используя ни стремян, ни посторонней помощи. Без шпор, без уздечек — лишь уверенное касание босой ногой чешуи, движение руки, и древняя связь. Дракон, словно пробудившись от векового сна, медленно, величаво расправил свои огромные, кожистые крылья. Они заслонили на миг луну и пол-неба, отбросив на башню, колышущуюся тень. Потом мощный, сокрушительный толчок задних лап, от которого, казалось, дрогнули камни парапета, — и она сорвался с края, камнем падая вниз, в тёмную бездну между башнями, чтобы через мгновение ловко выровняться и унестись в ночное небо, набирая высоту. Они быстро превращался в тёмный, изящный силуэт на фоне звёздного полога, а затем лишь в чёрную точку, которую ещё можно было различить по слабому, рубиновому всполоху пламени, вырвавшемуся на прощанье. Лейнор и Лиранис долго стояли молча, плечом к плечу, провожая её взглядом, пока тот последний огонёк не растворился в густой синеве ночи, словно искра, унесённая ветром. — Она всегда умела делать эффектные выходы, — наконец произнёс Лейнор, и в его голосе звучала не ирония, а глубокая, тихая нежность и лёгкая, неизбывная грусть, как у человека, смотрящего на удаляющийся берег родной гавани. — И не менее эффектные уходы. Уходит так, чтобы за ней ещё долго смотрели и думали. — И чтобы запомнили, — добавила Лиранис, и в её голосе было понимание. — Её слова… они не для утешения. Это инструкция. Они повернулись, чтобы идти обратно, к лестнице, ведущей вниз, в тёплую, опасную суету замка. Но вместо того чтобы сделать первый шаг, Лейнор остановился, облокотившись о холодный камень парапета, и снова взглянул вдаль. — Она права, знаете ли. Насчёт ума. Вы блестяще выиграли сегодняшнюю баталию. Завоевали плацдарм. Но война… настоящая война за этот железный стул, за будущее, за саму душу нашего дома… она даже не начиналась. Она только готовится, как та самая буря. И теперь у вас, леди Лиранис, есть что терять. Не просто жизнь, её вы и раньше не слишком ценили. А имя. Положение. Призрачный, но уже реальный статус. Это куда страшнее. — Он посмотрел на неё, и в лунном свете его лицо, обычно такое живое и насмешливое, казалось высеченным из старого серебра и глубоких теней, лицом памятника самому себе. — Будет тяжело. Очень. Лиранис встретила его взгляд, не отводя глаз. В её глазах, цветом грозового неба, не было и тени страха или сомнения, лишь та же ясная, холодная, как этот ночной ветер, решимость. — Я знаю. Я это видела, ещё когда была тенью. Но теперь, лорд Веларион, у меня есть не только что терять. Теперь у меня есть ради чего сражаться. Не за абстрактную идею или чужое честолюбие. А за своё место под этим небом. И за тех, кто… — она запнулась, подбирая непафосные, честные слова, — …за тех, кто оказался рядом не по долгу, а по… выбору. И есть… союзники. Настоящие. Не по крови, а по духу. Лейнор улыбнулся, и эта улыбка была не привычной, слегка надменной усмешкой, а тёплой, настоящей, лишённой всякой маски, улыбкой человека, видящего родственную душу. — Да. Союзники. Самая ненадёжная и самая ценная валюта в этом безумном мире. — Он протянул руку — не для придворного поцелуя, не для помощи даме спуститься по ступенькам, а как товарищ, как равный, предлагающий опереться на трудном пути. Его ладонь была раскрыта. — Тогда позвольте официально поприветствовать вас. Добро пожаловать в игру, леди Лиранис Таргариен. Которая, должен вас предупредить, чаще всего напоминает не изящные шахматы, а самое отчаянное плавание в десятибалльный шторм на дырявой шлюпке с одним вёслом и картой, нарисованной пьяным картографом. Она приняла его руку, не как хрупкая девица, а с сильным, уверенным пожатием. Его пальцы были твёрдыми, шершавыми от морских канатов, от ветра и от жизни, прожитой не в библиотеках, а на палубах. — Я привыкла к штормам, лорд Веларион. Выросла в них. А что до дырявых шлюпок… — в её глазах мелькнула искорка того самого, редкого для неё озорства, — то это просто новый, интересный вызов. Главное — знать, куда плыть. Они стояли так ещё мгновение, крепко держась за руки, двое одиноких «драконов» на ветру — один морской, один огненный, — глядя на замок, который был им и домом, и полем грядущей битвы, и позолоченной клеткой одновременно. Потом, по негласному, обоюдному согласию, отпустили руки. Слов больше не требовалось. Молча, уже как соратники, они пошли обратно вниз, в гущу спящих интриг и неспящих опасностей, оставив за спиной лишь безмолвную, бездонную ночь, холодные звёзды и эхо могучих крыльев, унесших одну из последних настоящих Таргариенов в её вечное, свободное небо.

***

Они разошлись у старого колодца в Северном дворе — месте, где камень Красного Замка наконец уступал власть земле и корням. Сам колодец, опоясанный замшелым срубом из почерневшего дуба, давно не использовался по назначению; его устье скрывала тяжелая дубовая крышка, прикованная ржавой цепью. Над ним склонился древний, искривлённый дуб — страж этого места. Его голые ветви, похожие на скрюченные пальцы великана, скреблись о каменную кладку стены при каждом порыве ветра, издавая сухой, костяной скрежет. Лунный свет, холодный и беспощадный, лился сверху, превращая двор в чёрно-белую гравюру — резкие тени, блестящие от ночной сырости камни, серебряные блики на железных скобах. Лейнор, поставив ногу на обледеневший, скользкий край сруба, повернулся к Лиранис. В его позе не было усталости — лишь спокойная уверенность человека, знающего пределы своих сил. — На этом мой путь, леди, заканчивается, — сказал он, и его бархатный голос в ночной тишине звучал особенно тёпло. — Корабль и море научили меня ценить сон, когда он возможен, а не бодрствовать после полуночи без веской причины. Утро, как правило, приносит новые бури, к которым лучше быть готовым. А что до тебя? Планы? Лиранис стояла, слегка прислонившись к шершавой коре дуба. Её серебряные волосы, не скрытые теперь капюшоном, казались жидким светом, струящимся по тёмной шерсти плаща. Она повернула голову, и её взгляд, цвета грозового неба на рассвете, скользнул за низкую, полуразрушенную ограду, где начиналось царство богорощи. Там царила иная тьма — не каменная, а живая, дышащая. — Я… пройдусь ещё, — ответила она, и в её голосе слышалось нежелание возвращаться под своды. — Воздух в замке до сих пор кажется густым. Здесь… здесь проще дышать. Лейнор кивнул, и в его глазах, цвета северного моря при ясной погоде, мелькнуло глубокое понимание. — Тогда спокойной ночи, Лиранис Таргариен, — произнёс он, отдавая ей короткий, но исполненный безупречного почтения поклон. — И помни моё предупреждение. Бури ждут не только в море. Иногда самые страшные шторма рождаются в тихих, душных комнатах. Береги спину. С этими словами он развернулся и растворился в тёмной арке, ведущей в крыло гостевых покоев. Его волосы мелькнули в оранжевом свете последнего догорающего факела в железном держателе на стене и исчезли, будто его и не было. Остался лишь звук его ровных, удаляющихся шагов, да скрип старого дуба. Лиранис сделала глубокий вдох, вбирая в себя чистый, морозный воздух, и направилась к богороще. Это был дикий, намеренно запущенный уголок в самом сердце каменного гиганта — последний островок той самой природы, что когда-то была здесь, до прихода людей и драконов. Место для соколиной охоты, для уединённых прогулок, а может, и для тайных встреч. Низкая ограда из грубого, неотёсанного камня скорее обозначала границу, чем защищала. Она перешагнула через неё легко, как переступала порог между двумя мирами. Внутри царила иная реальность. Днём богороща была сумрачным, зелёным убежищем, но ночью она преображалась. Лунный свет, полный и холодный, с трудом пробивался сквозь сплетение голых ветвей столетних дубов, могучих вязов и стройных, тёмных кипарисов. Он ложился на землю не ровным сиянием, а причудливыми, разорванными, дрожащими пятнами, словно жидкое серебро, пролитое сквозь гигантское сито. Эти пятна освещали ковер из прошлогодней листвы — бурый, жёлтый, бордовый, — превращая его в лоскутное одеяло из теней и света. Воздух здесь был другим: густым, влажным, наполненным запахами. Пахло прелой листвой, влажной, почти живой корой, холодной, спящей землёй, грибами, скрытыми в темноте, и слабым, горьковатым ароматом хвои от одинокой, склонившейся сосны. Тишина была не абсолютной — она была наполненной. Шёпот ветра в вершинах, далёкий скрип сучьев, тихое шуршание какого-то ночного зверька в опаде. И над всем этим — звёздное, бесконечно далёкое небо, видное сквозь просветы в ветвях. Она шла неспешно, её мягкие сапоги почти бесшумно утопали в листве. Каждый вдох был очищением, смывал с неё липкую паутину придворного маскарада, фальшивых улыбок, спрятанных кинжалов, тяжёлых взглядов. Здесь она могла быть просто собой. Лиранис. Не Таргариен, не бастард, не служанка, не оружие. Просто женщина, стоящая под звёздами. Она не успела пройти и двадцати шагов по узкой, едва угадываемой тропинке, петляющей между стволами, как движение в тени привлекло её внимание. Не звук — именно движение. Резкое, порывистое. Из-за ствола самого могучего, самого древнего дуба, чей ствол в обхвате был шире трёх человек, вышла Рейнира. Она появилась не как призрак — слишком много живой, кипящей энергии было в её фигуре. Скорее, как разгневанная богиня леса, явившаяся нарушителю спокойствия. Она встала прямо на тропе, заслонив её собой, превратившись в тёмный, гневный силуэт на фоне более светлого пространства между деревьями. Она была одета не для прогулок. Поверх тонкой, белой ночной рубашки с кружевным воротником было накинуто её парадное платье — тяжёлое, из чёрного бархата и алого шёлка, с вышитым на груди трёхглавым драконом. Платье было расстёгнуто, полы его развевались, но в нём не было небрежности. Была ярость. На её лице, обычно таком прекрасном и властном, не было ни следа усталости или сна — лишь холодный, обжигающий, почти первобытный гнев. Глаза, широко раскрытые, сверкали в лунных бликах, как два куска чёрного обсидиана. — Наконец-то, — прошипела она, и её голос, обычно такой ровный, отточенный годами приказов и речей, дрожал от неконтролируемой ярости, рвался, срывался на хрип. Звук был резким, противоестественным в лесной тишине. — Играешь в прятки с тенями? Или уже строишь планы с нашим дорогим союзником с Дрифтмарка? Уже делите шкуру ещё не убитого дракона? Моего дракона! Моего трона! Лиранис остановилась. Не отпрянула, не сделала шаг назад. Она просто замерла, как замирает дикий зверь, почуявший другого, но не видящий в нём немедленной угрозы. Её лицо, освещённое лунным бликом, упавшим точно на неё сквозь переплетение ветвей, было абсолютно спокойно. Спокойно, как поверхность лесного пруда глубокой осенью, когда первый лёд уже схватывает воду, но ещё прозрачен. В её взгляде не было ни страха, ни вызова, ни триумфа. Была лишь усталая, глубокая печаль. — Я думала, ты сбежала! Испугалась! — продолжала Рейнира, делая резкий, неловкий шаг вперёд. Её пальцы, изящные и сильные, впились в складки бархатного платья, сжимая ткань так, что костяшки побелели. — А ты… ты просто ждала! Ждала своего звёздного часа! Ждала, пока мой отец будет достаточно слаб, достаточно сентиментален, чтобы бросить тебе подачку! И ты взяла её! Взяла и села за мой стол, как равная! Смотрела на меня своими… ледяными глазами! Она задыхалась, её грудь бурно вздымалась под тонкой рубашкой. — Всё это время… всё это время ты вела свою игру, да? Прикидывалась преданной тенью, смиренной нянькой для моих детей, а сама вынашивала змею за пазухой! Строила козни! Ты предала нас! Предала меня! Я дала тебе кров! Защиту! А ты… Голос её сорвался. Обвинения, которые она, должно быть, прокручивала в голове весь вечер, вырывались наружу, как лава из жерла, обжигающие, бессвязные, ранящие в первую очередь её саму. Каждое слово было ударом бича, оставляющим невидимые рубцы на ночном воздухе. Лиранис молчала. Она не перебивала, не защищалась. Просто слушала, позволяя этому урагану ярости и боли выплеснуться, иссякнуть. Она смотрела на Рейниру — на её прекрасное, искажённое обидой, страхом потерять контроль и глубочайшим, детским разочарованием лицо. И в этом взгляде Лиранис не было осуждения. Было понимание. Понимание того, что Рейнира боится не её, Лиры. Она боится потери власти, контроля, своего предопределённого места. Боится, что её история, её право, её жертвы будут переписаны, обесценены появлением новой, неподконтрольной фигуры. Когда наступила пауза, воздух наполнился лишь её собственным тяжёлым, сдавленным дыханием да далёким уханьем совы, Лиранис наконец заговорила. Её голос был тихим, низким, лишённым всякой эмоциональной окраски. Но в абсолютной лесной тишине, нарушаемой лишь этим дыханием, он звучал громче любого крика, чище любого колокола. — Скажи мне, Рейнира, — произнесла она, и в её вопросе не было вызова, не было попытки уколоть. Был лишь искренний, почти философский интерес, как у учёного, изучающего редкий феномен. — Как ты думаешь… почему я вообще пришла к тебе? Почему я присоединилась именно к твоему лагеру? К «чёрным»? Рейнира замерла. Её губы, сжатые в тонкую, белую от гнева линию, приоткрылись, но звука не последовало. Она буквально отшатнулась, будто вопрос был физическим толчком. Этот простой, элементарный вопрос, казалось, застал её врасплох, обнажив фундаментальный изъян в её восприятии. Она привыкла думать о Лире как об инструменте, о даре судьбы, о верном псе, который приблудился к её порогу. Она принимала её преданность как нечто само собой разумеющееся, как должное за предоставленное убежище. Она никогда не задумывалась о мотивах. О том, что у этой «тени» могла быть своя воля, свои причины, своя внутренняя логика. — Ты… — она сглотнула, попыталась собраться. — Ты была в опасности. Преследования… твоя кровь… У тебя не было выбора. Но в её голосе уже не было прежней, слепой уверенности. Появилась трещина. — Выбор, — мягко, но неумолимо возразила Лиранис, — есть всегда. Я могла уплыть на восток. В земли бескрайнего моря, куда не дотянутся руки Хайтауэров или Таргариенов. Я могла исчезнуть. Моя мать это сделала. Она предпочла бегство борьбе. Я могла попытаться выжить одна. У меня был дракон. Вермитар — не игрушка, не питомец. Это сила. Древняя и страшная. С ним я могла бы найти свой уголок мира. Но я не уплыла. Я пришла к вам. На Драконий Камень. Сознательно. И знаешь почему? Она сделала паузу, дав вопросу повиснуть в морозном, кристально чистом воздухе. Вопросу, который теперь висел между ними, как лезвие. — Из-за Деймона. Рейнира вздрогнула, будто её хлестнули по лицу плетью. Её глаза расширились от чистого, немого шока. — Что? Что ты сказала? — Деймон, — повторила Лиранис, и её взгляд стал отстранённым, неподвижным, будто она смотрела не на разгневанную принцессу перед собой, а сквозь время, в прошлое. — Деймон дал мне тот самый толчок. Не ты. Не твоё великое дело, не твоё право на престол, не твои интриги. Деймон. Когда я была никем — испуганной, озлобленной, потерянной девчонкой с проклятой кровью в жилах и с волосами, которых боялась больше, чем всех королевских гвардейцев вместе взятых, — это он нашёл меня. Не для политики. Не для использования в качестве тайного козыря. Он… увидел в этой потерянности искру. Вызов. Он дал мне не убежище, не защиту. Он дал мне вызов. Прямой, жёсткий, безжалостный вызов самой себе. Он научил меня не бояться своей крови. Не бежать от своей силы. Не скрывать своего дракона, а понять его. Оседлать его. Стать с ним одним целым. Она замолчала, и в тишине было слышно, как где-то далеко падает с ветки замёрзшая капля. — Он провёл со мной полгода на Драконьем Камне. Полгода жёстких тренировок, насмешек, опасных уроков, почти что издевательств. И за эти полгода он стал… — она искала точное слово, её взгляд на миг вернулся в настоящее, встретился с ошеломлённым взглядом Рейниры, — …заменил отца. Того отца, которого у меня никогда не было и быть не могло. Дисциплинированный, жёсткий, непредсказуемый, опасный до безумия… но честный в своей опасности. Он не врал. Не обещал мне трона, славы, богатства. Он обещал мне только одно: силу. Силу выжить. Силу быть собой. И он дал её. Не подарил — выковал. Рейнира слушала, и её гнев, та самая кипящая лава, начинала остывать, затвердевать, превращаясь в тяжёлую, неподъёмную глыбу изумления, обиды и… болезненного понимания. Она смотрела на Лиранис, и в её глазах читалось осознание: всё это время она видела в этой женщине своё отражение — верную соратницу, преданную делу. А Лиранис смотрела на Деймона. — Я влезла в эту вашу войну, Рейнира, из-за него, — призналась Лиранис с потрясающей, обезоруживающей простотой. — Чтобы отдать долг. Не тебе. Ему. Чтобы быть рядом с человеком, который вытащил меня из пропасти страха и сделал тем, кто я есть. Который дал мне шанс стать не вечной жертвой, не призраком, а воином. А потом… потом уже привязалась. К детям. К твоим мальчикам. Они стали… моими. Не по крови, а по духу. Моей причиной оставаться в тени. Молчать. Терпеть. Быть серой мышью Лирой. Они стали смыслом. Она отвернулась, её взгляд устремился куда-то поверх головы Рейниры, в глубь тёмного леса, где таились вековые тайны. — Но сегодня… сегодня, глядя на этот ужин, на всю эту «семью», собравшуюся не по любви, а по приказу умирающего патриарха, я поняла кое-что. Что-то важное. Она медленно перевела взгляд обратно на Рейниру, и теперь в её глазах не было ни печали, ни ностальгии. Была холодная, выверенная, безжалостная ясность. — Ни ты, Рейнира, ни Деймон… вы не подходите для Железного Трона. Рейнира ахнула, отшатнувшись, будто получила физическую пощечину. Её рука инстинктивно поднялась к щеке. — Как ты смеешь… Ты, бастард, смеешь судить… — Деймон, — перебила её Лиранис, и её голос, всё такой же тихий, приобрёл стальную режущую кромку, — не будет сидеть в Красном Замке. Он не будет целыми днями разбирать петиции жадных лордов, считать монеты в королевской казне, выслушивать жалобы крестьян на неурожай. Он человек действия. Быстрого, решительного, кровавого действия. Поля боя — его стихия. Решающий удар, атака с тыла, рискованный манёвр — его язык. Интриги, долгие заседания совета, тонкости управления, компромиссы… они убьют в нём дух быстрее, чем любой клинок. Он — разрушитель. Молот. А король… король должен быть не только молотом. Он должен быть и наковальней, и кузнецом. Он должен строить. Иногда через разрушение, да. Но в конечном счёте — строить. Ему нужна постоянная война, чтобы чувствовать себя живым. А трон… трон нуждается в мире. Хотя бы в том хрупком, гнилом мире, что держится на страхе и силе. Ему будет тесно. Он задохнётся. И тогда он либо сломается, либо сломает всё вокруг себя. Она сделала шаг вперёд, не агрессивный, но утверждающий своё пространство. Её тихий голос теперь звучал с неумолимой, гипнотизирующей силой, заполняя собой всю полянку. — А ты, Рейнира… Ты прошла долгий, трудный путь. Я это видела. Видела, как ты боролась с предрассудками, как доказывала своё право, как несла бремя быть первой. Как защищала своих детей. Я не отрицаю твоей силы. Твоей воли. Но ответь мне честно… тебе действительно нужен этот трон? Или ты просто не можешь позволить им — Алисенте, её сыновьям, Отто Хайтауэру, — забрать то, что, как тебе кажется, принадлежит тебе по праву рождения? Ты — избалованная любимица отца. Ты выросла в убеждении, что Железный Трон — твой. Это твоё законное наследие, твоя самая дорогая игрушка, которую пытаются отнять наглые выскочки. Но нужно ли оно тебе? Не как символ власти, не как подтверждение твоего права… а как ежедневный, тяжкий, кровавый, грязный труд? Готово ли твоё сердце, твоя душа взвалить на себя не сияющую корону, а гирю из свинца, которая раздавит тебя, раздавит твою семью, твоих детей и, возможно, расколет всё королевство вдребезги? Ты хочешь править… или ты просто не можешь позволить править другим? Рейнира стояла, будто парализованная. Все её аргументы, вся её ярость, вся её риторика разбились об эту ледяную, беспощадную, безупречно логичную атаку. Она пыталась найти в себе возражения, слова гнева, праведного негодования, но находила лишь пугающую, зияющую пустоту и странное, щемящее, давно похороненное сомнение, которое вдруг вырвалось на свободу и теперь билось в её груди, как птица в клетке. Сомнение, которое она заглушала годами криками о праве, о долге, о наследовании. — Ты… ты ничего не понимаешь… — прошептала она наконец, но это звучало слабо, беспомощно, как лепет запуганного ребёнка, а не как речь наследницы престола. — Ты не знаешь, через что я прошла… — Я понимаю, — перебила её Лиранис, и в её голосе впервые прозвучала не холодность, а что-то вроде усталого сострадания, — что слепая преданность одному человеку, одной идее, одному символу ведёт в пропасть. Я здесь не для того, чтобы служить знамени «чёрных» или «зелёных». Я здесь, потому что Деймон дал мне шанс выжить и стать сильной. Потому что я люблю твоих сыновей, как своих братьев. И потому что теперь, когда у меня есть имя — настоящее, признанное королём, — я буду использовать его не для интриг, а чтобы попытаться предотвратить самое страшное. Чтобы попытаться найти тот самый «крепкий свинец», который сможет хоть ненадолго стянуть трещины, о которых говорят все. А вы… — она снова посмотрела на Рейниру, и в её взгляде была уже не ярость и не холод, а что-то близкое к жалости, к сожалению о потерянном времени, о выбранных не тех путях, — …вы должны решить для себя, Рейнира Таргариен. Воюете ли вы за трон… или за то, чтобы ваши дети просто остались живы в той бойне, которую вы, ваша мачеха, ваш муж и все остальные с таким усердием готовите? Что для вас важнее — металлический стул… или будущее тех, кто сидит за вашим семейным столом? Сказав это, она обошла ошеломлённую, безмолвную Рейниру, которая стояла, будто вкопанная, её платье безвольно провисало, а глаза были широко раскрыты и пусты. Лиранис прошла мимо, её шаги по мягкой листве были бесшумны. Она скрылась в гуще спящего, безмолвного леса, растворилась в узорчатых тенях и лунных бликах, оставив наследницу Железного Трона одну среди голых, немых деревьев, под холодными, равнодушными звёздами. Рейнира не двинулась с места. Она стояла, и в её ушах звенела не тишина, а эхо тех слов. Они звучали громче любого обвинения, любого крика, любого придворного шепота. Они вывернули наизнанку все её убеждения, всю её самоидентификацию, показали ей не принцессу, борющуюся за правое дело, а… испуганного ребёнка, цепляющегося за игрушку, потому что боится, что без неё её никто не полюбит. И самое страшное было в том, что в этой жуткой, невыносимой тишине богорощи, под взглядом безликих деревьев, у неё не нашлось ответа.

***

Несколько дней после семейного ужина пролетели, словно на крыльях. Красный Замок жил своей привычной, лихорадочной жизнью. Пиры в честь рождения новых наследников продолжались, но для семейства Таргариенов они давно превратились в утомительную обязанность, фон, на котором всё явственнее проступали контуры будущей бури. Лорды и леди пили, танцевали, строили планы, ловили слухи — а семья дракона медленно раскалывалась, как лед на Черноводной в начале весны. Хрупкое перемирие, достигнутое за столом, держалось, но под ним уже чувствовалось глухое напряжение. Лиранис обживала свои новые покои — не роскошные апартаменты, но куда более просторные и светлые, чем каморка под крышей. Комната с высоким узким окном, выходящим на восток, камин, письменный стол, сундук для вещей и простая, но удобная кровать. Здесь она могла быть собой. И главным признаком этого «себя» был небольшой точильный камень, закреплённый на краю стола, и ряд аккуратно разложенных на куске мягкой кожи клинков. Она сидела на табурете, склонившись над работой. Ритмичный, шипящий звук стали о мелкозернистый камень был медитативным, успокаивающим. В правой руке — короткий, с изящным изгибом охотничий кинжал, в левой — масло. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным. Свет из окна падал на лезвие, выхватывая узор дамасской стали и тонкую, как волос, линию будущей кромки. Воздух пах маслом, сталью и дымом от камина. Стук в дверь был негромким, но настойчивым. Она не оторвалась от работы. — Войдите. Дверь приоткрылась, и в проёме показалось лицо одного из королевских гвардейцев, приставленных теперь и к её покоям — не как стража, а как знак статуса. В его взгляде читалось лёгкое недоумение и привычная осторожность. — Миледи, к вам… принц Эймонд. Лиранис наконец оторвала взгляд от клинка. Её лицо оставалось невозмутимым. Она коротко кивнула, давая понять, что поняла. Прятать оружие? От Эймонда? После их разговора на плацу и всего, что произошло на ужине, в этом не было ни смысла, ни необходимости. Её «суть» была ему уже известна. Или, по крайней мере, он её видел. — Пусть войдёт, — сказала она, возвращаясь к точильному камню, но уже не прикладывая к нему лезвие, а лишь проверяя пальцем остроту кромки. Дверь открылась шире, и в комнату вошёл Эймонд. Он был одет не в парадные одежды, а в практичный, тёмно-серый дублет и такие же штаны из плотной шерсти, поверх — длинный чёрный плащ. На глазу — привычная чёрная повязка. Его единственный глаз быстро, оценивающе скользнул по обстановке: камин, стол, кровать, сундук. Задержался на разложенных на коже клинках — их было четыре, разных размеров и форм, от тонкого стилета до крепкого боевого ножа. Взгляд его не выразил ни удивления, ни осуждения. Лишь холодный интерес. Потом он посмотрел на неё, на камень в её руках, на масло на пальцах. — Обустраиваетесь, леди Лиранис? — спросил он. Его голос был ровным, без привычной язвительности, но и без теплоты. Деловой. — Привыкаю к пространству, принц Эймонд, — ответила она, наконец откладывая кинжал и вытирая руки о тряпицу. — Оно пока что кажется слишком пустым. А пустота требует заполнения. Хотя бы такими простыми, понятными вещами. Он кивнул, его взгляд ещё раз скользнул по клинкам. — Простые вещи часто оказываются самыми полезными. В отличие от вычурных игрушек. В его словах слышался отголосок их разговора о фехтовании. Он сделал шаг вглубь комнаты, но не садился, стоя посредине, слегка напряжённый, как гость, пришедший с конкретным делом. — Я пришёл с предложением, — выпалил он наконец, будто решив, что церемонии излишни. — Вернее, с приглашением. Лиранис подняла бровь, молча предлагая продолжать. — Я хочу предложить вам полет, — сказал он прямо. — Сегодня. Сейчас. Воздух ясен, ветер благоприятный. Я хочу… увидеть вашего дракона. Не как слух или угрозу вдали. А вблизи. В небе. Это было неожиданно. Слишком неожиданно для соблюдения всех неписаных правил осторожности и субординации. Лиранис изучала его лицо. В его единственном глазу не читалось скрытого умысла, злорадства или попытки заманить в ловушку. Было другое — настойчивое, почти одержимое любопытство. И вызов. Вызов, брошенный не ей, а самому себе, своим страхам, своим старым обидам. После ужина, после его слов о прощении, после того, как он публично сделал шаг в сторону от тени своей матери… ему нужно было что-то новое. Подтверждение. Возможно, проверка. Уголок её губ дрогнул в лёгкой, едва заметной усмешке. — Желаете оценить конкуренцию, принц? Или просто проверить, не врёт ли бастардка о своём драконе? — Я желаю увидеть, — ответил он, не поддаваясь на провокацию. — Увидеть дракона, которого приручила женщина, научившая меня… по-другому смотреть на вещи. Это интересно. А что до конкуренции… — он слегка пожал плечами, — Вахгар знает, кто её всадник. И знает свою силу. Ей нечего бояться. В его тоне звучала не бравада, а простая констатация факта. Его дракониха была чудовищем, и он это знал. Лиранис медленно встала. Она посмотрела в окно, на ясное, бледно-голубое зимнее небо. — Летать сейчас… это означает покинуть замок. Без сопровождения. Без разрешения короля или твоего деда. — У нас есть драконы, — парировал Эймонд. — Какое разрешение нужно тем, кто может сжечь любые ворота? Мы не бежим. Мы летим. На час. Не больше. Она снова посмотрела на него. Этот полёт был бы актом огромного доверия с обеих сторон. И признанием их нового, странного статуса — не враги, не союзники, но что-то иное. Два одиноких всадника драконов в расколотой семье. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я согласна. Но с одним условием. — Каким? — Мы летим на север. К холмам за Черноводной. Подальше от глаз и сплетен. Там… там можно летать, не оглядываясь на стены. Эймонд кивнул, и в его глазу мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, даже на предвкушение. — Согласен. Через полчаса у Северных ворот. Я скажу страже, что мы идём к драконьим логовам для тренировочного полёта. У меня есть на это право. Лиранис не стала спрашивать, как он это обставит. Она лишь кивнула и начала собираться. Она надела поверх простой рубахи тёплую, стёганую безрукавку из чёрной кожи, накинула свой тёмно-синий плащ. Волосы быстро собрала в тугой, практичный узел у затылка. Ничего лишнего. Никаких украшений. Только она, её клинки и предстоящий полёт. Эймонд наблюдал за её приготовлениями, стоя у двери. Его взгляд был внимательным, оценивающим, но без прежнего высокомерия. Он видел в ней не служанку и не угрозу, а… коллегу. Всадника дракона. Через полчаса они встретились у малых Северных ворот, ведущих не в город, а прямо к скалистому берегу и дальним холмам. Стража, предупреждённая Эймондом, пропустила их с почтительными поклонами, но в их глазах читалось нескрываемое любопытство. Принц-изгой и новая, признанная принцесса-бастард… куда это они вместе? Воздух за стенами был свежим, резким, с запахом моря и мокрого камня. Они молча шли по узкой тропе, петляющей между валунами и жухлой зимней травой. Через несколько сотен ярдов тропа вывела их на открытое плато у подножия невысоких, покрытых редким лесом холмов. Это было одно из мест, где драконы замка часто приземлялись. Эймонд остановился, поднёс ко рту свисток из драконьего рога и издал короткий, пронзительный, ультразвуковой звук, неслышный человеческому уху, но понятный дракону. Через несколько минут с юга, со стороны замка, послышался мощный, нарастающий свист рассекаемого воздуха. Из-за зубчатых стен, словно чёрная тень, выплыла Вахгар. Она была огромна, её чешуя отливала в холодном свете синевато-серым металлом, а огромные, кожистые крылья, когда она заходила на посадку, на мгновение заслонили солнце. Она опустилась перед ними с глухим ударом, от которого дрогнула земля. Её пасть, усеянная кинжаловидными зубами, приоткрылась, выпуская клубы пара. Глаза драконихи, жёлтые, с вертикальным зрачком, безразлично скользнули по Лиранис, затем уставился на своего всадника. Эймонд подошёл к ней без страха, положил руку на её шею рядом с одним из стальных шипов, вросших в её плоть. Между ними пробежала безмолвная коммуникация. — Теперь твоя очередь, — сказал он, обернувшись к Лиранис. — Позови его. Лиранис не стала использовать свисток. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и… просто позвала. Не голосом, а чем-то глубоко внутри, той самой связью, что тянулась, как тугая струна, через мили. Она послала в пространство образ — себя, стоящую здесь, ожидание, вызов. И ответ пришёл не с неба, а из земли. С противоположного склона ближайшего холма, из тени старой, полуразрушенной каменной арки, что когда-то была частью древнего укрепления, выползла тень. Сначала показалась массивная, угловатая голова на длинной, гибкой шее. Потом могучие плечи, крылья, сложенные за спиной, как плащ. Вермитар. Он не летел — он явился, выплывая из тени в свет, и в этом движении была хищная, неспешная грация. Он был меньше Вахгара, но не менее внушителен. Его чешуя была цвета воронова крыла, но когда он вышел на солнце, на ней вспыхнули ядовито-зелёные, изумрудные прожилки, словно под чёрной кожей пульсировала другая, дикая жизнь. Его форма была более змеевидной, изящной, а глаза… глаза горели не жёлтым, как у Вахгара, а тёмно-зелёным огнём, как гнилушки в глубине пещеры. Он подошёл бесшумно, несмотря на свой размер, и опустил голову рядом с Лиранис, его горячее, пахнущее серой и тёплым камнем дыхание обдало её лицо. Эймонд замер, его единственный глаз был прикован к дракону. Он смотрел не со страхом, а с жадным, почти профессиональным интересом. Он изучал строение, окраску, манеру двигаться. — Красивый, — произнёс он наконец, и в его голосе звучало неподдельное признание. — Не такой… грубый, как моя леди. Более… коварный на вид. — Он и есть коварный, — тихо сказала Лиранис, проводя рукой по чешуе у глазницы Вермитара. — Он предпочитает тишину и внезапность рёву и прямой атаке. Как и его всадница. Эймонд кивнул, и на его губах появилось что-то вроде ухмылки. — Тогда посмотрим, чей стиль быстрее. — Он ловко вскарабкался на спину Вахгара, укрепившись в седле из кожи и стали, прикованном к её спине цепями. — Лети за мной к облакам. А потом… попробуй догнать. Не дожидаясь ответа, Вахгар с мощным толчком оторвалась от земли, её крылья взметнули вихрь пыли и сухой травы. Она устремилась в небо, набирая высоту с поразительной для своих размеров скоростью. Лиранис смотрела ей вслед, потом повернулась к Вермитару. — Ну что, друг? Покажем этому грубияну, что значит настоящая скорость? Вермитар издал тихое, глухое урчание, больше похожее на кошачье мурлыканье, но в его зелёных глазах вспыхнул азарт. Она взобралась ему на спину — не было ни седла, ни цепей, лишь несколько кожаных ремней для опоры. Её дракон не нуждался в ограничениях. Он был продолжением её воли. Она прижалась к его шее, почувствовав под собой напрягшиеся мускулы. — Вверх! — скомандовала она мысленно и вслух. Вермитар оттолкнулся. Его взлёт был не таким грубым, как у Вахгара, но более стремительным. Он не взмывал — он выстрелил в небо, как чёрная стрела, почти вертикально, его крылья работали с бешеной, змеиной частотой. Ветер завыл в ушах Лиранис, прижал её к чешуе. Земля стремительно уносилась вниз, замок превращался в игрушечную крепость, река — в блестящую ленту. Она увидела Вахгар выше и впереди, огромный сине-серый силуэт на фоне белых кучевых облаков. Эймонд обернулся, и даже с такого расстояния она почувствовала его вызов. И тогда началась настоящая погоня.