Глава 10. Катерина Бёрнс. Северус Снейп.

Катерина Бёрнс. 

***

Путь к лабиринту мы проделали молча, обгоняя возбуждённые толпы. Шёпот («Слизеринка…», «Думаешь, справится?») стекал с меня, как вода с масляного плаща. В голове гудели инструкции Снейпа, превращаясь в боевой алгоритм: «Иллюзия питается страхом. Монстры — отражение слабости. Бей не в силу, а в суть. Ищи аномалии в паттерне магии.» Вблизи лабиринт был чудовищем. Не просто стены из тёмного камня и сплетённых ветвей. Они дышали. От них исходил низкочастотный гул, от которого зубам становилось не по себе. Вход, который указала мне мадам Максим, зиял чёрной дырой, из которой пахло сыростью, озоном и чем-то кислым, животным. Я встретилась взглядом с Маркусом. Он кивнул, односложно: «Вперёд». Где-то на трибуне, среди пятен цвета, должна была быть неподвижная чёрная точка. Мысль об этом придала жёсткости позвоночнику. Я переступила порог, и мир перевернулся.

***

Внутри не было просто тишины. Там был голод. Воздух, густой и вязкий, словно хотел меня проглотить. Света почти не было, лишь тусклое, фосфоресцирующее свечение мха на стенах, которое тут же начинало плыть и переливаться, стоило на нём задержать взгляд. Иллюзии атаковали сразу.  Где-то позади раздавался плач ребёнка (мой собственный, из прошлого?). Впереди — обрывок смеха Хейли. Камень под ногами на мгновение становился зыбким, как болото, или раскалённым, как печь. В конце прохода мелькала тень, похожая на отца, или силуэт Джона, протягивающий руку. Я закусила губу до боли, сосредоточившись на физическом ощущении магии, как учил Снейп. Иллюзии были «липкими», их магия висела в воздухе тяжёлыми, нестройными сгустками. Настоящий путь ощущался тонкой, ровной нитью прохлады. Первый ингредиент, «Корень призрачного папоротника», должен был расти в «узлах страха» — местах, где иллюзии были сильней всего. Я наткнулась на такой узел, когда проход передо мной вдруг заполнился ползучим, чёрным туманом, из которого доносилось шуршание множества лапок. Страх сжал горло. «Питается страхом», — прошипела я себе и, не раздумывая, шагнула в туман, читая про себя холодные, безэмоциональные свойства окопника. Туман рассеялся, обнажив стену, а у её подножия — серебристый, полупрозрачный корешок. Я сорвала его. Первая победа. Дальше лабиринт перешёл от обмана к прямой агрессии. Из трещины в стене выпало нечто, похожее на помесь гигантской сороконожки и тени. Тварь-сказитель. Она не атаковала физически. Она шелестела, и в голове возникали образы: я, падающая с метлы на глазах у всех; Снейп, смотрящий с презрением; я, проигрывающая, а Джон и Хейли смеются. Её оружием был стыд и сомнение. Я выхватила палочку. Боевые заклинания из тетради Снейпа тут были бесполезны. Нужно было ударить по сути. Я вспомнила заклинание «Финита» — не для полного уничтожения, а для резкого, грубого рассеивания низших форм магии. Свистнув палочкой сложной дугой, я крикнула: «Финита Иллюзио!» Тварь взвыла не голосом, а прямо в моём сознании и рассыпалась на чёрную пыль, которая тут же растворилась. В воздухе запахло озоном и… мятой? Странно. Но некогда было раздумывать. Второй ингредиент, «Пыльца ослепляющего лютика», нашлась в ловушке. Пол под ногами внезапно провалился, и я рухнула в яму с отвесными стенами. Падение смягчил слой липкой, эластичной слизи. Наверху, по краю ямы, замерцали огоньки — иллюзия выхода. А на дне, в единственном сухом месте, слабо светился жёлтый цветок. Ловушка на жадность и панику.  Я проигнорировала огоньки, аккуратно собрала пыльцу в пузырёк и, используя заклинание левитации на собственных ботинках («Вольяскорпу» — неэлегантно, но практично, как и советовал Снейп), выбралась обратно. Центр лабиринта оказался не убежищем, а ареной. Круглая площадка с каменным алтарём посередине охранялась. Два Каменных стража — грубые големы из плит того же чёрного камня — стояли неподвижно. Но стоило мне сделать шаг к алтарю, где росло деревце со сверкающей каплей-смолой — «Слезой древесного духа», — они пришли в движение.  Заклинания отскакивали от их шкуры, как горох. «Бей не в силу, а в суть. Ищи аномалии», — вспомнила я. Их суть — магия удержания, привязывающая их к полу. Я отскакивала от тяжёлых ударов, заметив, что они двигаются только по определённой траектории, не отходя далеко от точек, где стояли изначально. Иллюзия непобедимости. Их слабость — неподвижность. Я не стала с ними драться. Пока один замахнулся, я кубарем прокатилась у него под рукой, не к алтарю, а к точке его изначального стояния и вонзила палочку в едва заметную трещину в полу, крикнув: «Диффиндо!» Камень треснул, магическая связь дрогнула. Страж на секунду замер, будто в растерянности. Этой секунды хватило, чтобы метнуться к алтарю, сорвать «слезу» и отскочить обратно к входу в арену. Второй страж, следуя паттерну, даже не потянулся за мной. На алтаре, дрожащими от адреналина руками, я развела огонь, поставила котёл и начала варить. Мир вокруг бушевал: стены арены продолжали меняться, пытаясь сбить с толку, из теней выползали новые мелкие твари, атакуя шепотами и царапинами. Я отгораживалась простейшими щитами, половиной мозга следя за котлом. Температура, последовательность, семь помешиваний против часовой… Когда зелье «Ясности ума» заискрилось нужным, холодным сапфировым светом, я выпила его залпом. Эффект был ослепляющим в буквальном смысле.  Весь лабиринт на мгновение вспыхнул для меня ярким, болезненно-чётким узором потоков магии. Иллюзии сгорели, как паутина в огне. Монстры оказались просто сгустками тёмной энергии, привязанными к определённым точкам. А путь к выходу — прямая, ясная линия, словно нарисованная невидимой рукой через все ложные повороты. Я почти побежала, не тратя времени на осторожность. Лабиринт больше не мог меня удержать. Когда я вырвалась на свет, оглушённая рёвом трибун и ярким солнцем, первое, что я увидела, — это Маркус, рвущийся через ограждение, и профессор Флитвик, едва удерживающий его за мантию. Потом — фигуры других чемпионов: Велл вышла через минуту после меня, её безупречная причёска растрёпана, на щеке — царапина. Илиев появился ещё через две, хмурый, с разорванным рукавом. И последнее, что я нашла взглядом, — его.  Снейп. На помосте судей. Он не аплодировал. Его лицо было непроницаемой маской. Но он смотрел. И когда наш взгляд встретился, он сделал то, чего не делал никогда при всех: коснулся пальцем своего виска, а затем едва заметно указал на меня. Жест был мгновенным, секретным. «Мысли. Ты использовала голову.» Это значило больше всех оваций, больше первого места, которое тут же объявила мадам Максим. Я сдала не просто испытание. Я сдала его экзамен на выживание. И сдала на «отлично». Стоя под рёв трибун, я чувствовала не пустую эйфорию победы, а глубокую, тихую усталость воина и холодную уверенность алхимика. Первый раунд был выигран. Но игра, как я теперь понимала, была бесконечно сложнее, чем просто лабиринт. И главный противник, возможно, был не внутри него, а снаружи — в лице тех, кто ставил на моё поражение, и в лице того, кто только что отправил мне свой самый дорогой комплимент. Молча.

***

Когда овации наконец стихли и охрана пропустила меня к остальным студентам, меня буквально схватил Маркус. Он подхватил на руки, поднял в воздух и покружил, его смех громыхал у меня над ухом. — Ну, наша! Наша же! Наша чемпионка! Змейка-молния! Я расхохоталась, вцепившись в его плечи, позволив на секунду чувству головокружительного успеха захлестнуть себя. Было непривычно, шумно и… правильно. — Ты большая молодец, Кэтти! — раздался звонкий голос справа. Это была Агата, девушка с моего курса, с которой мы раньше обменивались разве что кивками в коридоре. Теперь её глаза сияли искренним восторгом. — Весь Слизерин гордится тобой! Да какой Слизерин — весь Хогвартс! Я улыбнулась ей — уже не сдержанно-вежливой, а широкой, благодарной улыбкой. Это был новый язык, и я начинала на нём говорить. — Идём праздновать первую кровь, чемпионка! — Маркус дружески хлопнул меня по плечу, и в его взгляде читалась та же дикая, победная радость, что и после забитого гола. Именно в этот момент я поймала их взгляды. Хейли и Джон стояли поодаль. На её лице была та самая, застывшая маска холодной, чистой ненависти, от которой кровь стынет в жилах. На его — смесь униженной злости и неверия. Видеть это… было сладостно. Это было лучше любых аплодисментов — знать, что моя победа для них стала личным поражением. Перед тем как развернуться, я бросила последний взгляд на помост преподавателей. И нашла его. Он стоял чуть в стороне, как всегда. Не улыбался. Не аплодировал. Но он смотрел. И когда мой взгляд встретился с его, я, не отводя глаз, позволила улыбке стать чуть острее, чуть увереннее — улыбкой ученицы, доказавшей свою правоту. И он, сквозь толпу и расстояние, кивнул. Этого было достаточно. Я развернулась и пошла прочь, навстречу грохочущему зелёно-серебряному морю.

***

Гостиная Слизерина взорвалась, когда я переступила порог. Не просто встретила — захлестнула. Волна криков, поздравлений, восторженных возгласов обрушилась на меня. Воздух дрожал от магии, смеха и громкой музыки, которую кто-то вызвал заклинанием. Столы ломились от закусок, а в руках у половины собравшихся уже поблёскивали стаканы со сливочным пивом или чем-то покрепче. — Чемпион! Эй, чемпион! Какой-то парень — Ксандр, кажется, с младшего курса — протиснулся ко мне и вручил в руку полный до краёв бокал пенистого сливочного пива. — До дна, герой! За Слизерин! Вокруг подхватили крик: «До дна! За Слизерин! За Бернс!» Я посмотрела на золотистую пену, на сияющие лица вокруг. На Маркуса, который уже поднимал свой бокал. Это был мой факультет. Моя команда. Моя первая, настоящая, неодиночная победа. Я широко улыбнулась, подняла бокал высоко над головой — к новым, ещё неведомым вершинам — и, встретившись глазами с ликующим залом, выпила.  До дна.

***

Веселье бушевало уже добрый час, набирая силу, как хорошее бродильное зелье. Воздух в гостиной стал густым от смеха, музыки и пара поднимающихся напитков.  Я была изрядно навеселе, как и почти все вокруг, но какая-то часть сознания — та самая, что сегодня варила зелье под атаками иллюзий, — оставалась настороже.  Меня осаждали поздравлениями, хлопали по плечу, кричали тосты в мою честь. Я принимала всё это с широкой, немного запыхавшейся улыбкой, чувствуя непривычную теплоту в груди от этого всеобщего признания. — Кэт, — голос Маркуса прозвучал прямо у моего уха, низкий и чуть хриплый от выпитого. Он стоял рядом, слегка пошатываясь, но его взгляд был ясным. — Я чертовски горжусь. Правда. — Спасибо, Марк, — я повернулась к нему, и улыбка стала мягче, искреннее. — Твоя заслуга в этом тоже есть, и немалая. — Это точно… — он протянул слова, и пьяная, блаженная ухмылка озарила его лицо. Затем его рука — большая, сильная, со свежими царапинами на костяшках — легла поверх моей на столешнице. Не просто коснулась. Сжала. Тёплый, чуть грубоватый захват. — Неплохая из нас… команда вышла. Его жест был не просто дружеским похлопыванием. В нём была доля секунды задержки, пробующее давление, смутный вопрос. От него пахло огненным виски и мужским потом — запахом победы и усталости.  Сердце ёкнуло — не от волнения, а от осознания. Осознания того, что наша дружба, рождённая в совместных тренировках и окровавленных кулаках, в эту пьяную, победную ночь могла бы сделать шаг в сторону, о которой мы не договаривались. Я ответила на давление, слегка сжав его пальцы в ответ — по-дружески, но твёрдо. А затем мягко, но недвусмысленно, высвободила свою руку. — Я устала, Марк, — сказала я, и в моём голосе не было упрёка, только искренняя усталость и лёгкий, извиняющийся оттенок. — Веселитесь без меня. Он посмотрел на меня. В его глазах, обычно таких уверенных, мелькнуло что-то — мимолётное разочарование, догадка, понимание. Но он был Маркусом Флинтом. Он кивнул, приняв мой сигнал без обид и сцен. — Отдыхай, Кэтти, — произнёс он, и его голос снова стал просто дружеским. — Дальше — больше. Не расслабляйся. Я улыбнулась ему в последний раз и отступила в тень, оставив его в центре бушующего веселья. Где-то в глубине, сквозь хмельную дымку, проступал образ.  Образ чёрных, оценивающих глаз и едва заметного кивка сквозь толпу. И это понимание было другого порядка — сложнее, опаснее.  Я зажмурилась, и под веками всплыло не лицо, а деталь: его палец, касающийся виска. Этот жест, быстрый, как удар змеи, и такой… личный.  Он говорил на языке намёков, а я, пьяная дура, вдруг подумала, что начинаю его понимать. Он там, в своей каменной берлоге. Наверное, сидит в темноте. Думает. О зельях. О турнире. Возможно… обо мне? Нет, глупости. О своей победе. О победе Слизерина. Я — просто удачно подобранный реагент в его эксперименте. Но мысль, настойчивая и пьяно-смелая, не уходила. А если нет? Если он видел не просто ученицу сегодня? Если он видел… родственную душу в этом безумном лабиринте? Такую же, как он сам — выживающую не грубой силой, а холодным умом? Я мотнула головой, пытаясь стряхнуть навязчивые, пьяные мысли. Серьёзно? Надо собраться. И тогда в окне, в черной рамке ночи, я увидела знакомый силуэт. Та самая сова. Она сидела на карнизе, терпеливо, как часовой. Пара секунд — и в стекло раздался тот самый, чёткий, требовательный стук. Сердце забилось чаще — уже не от алкоголя. Я открыла окно, сова впорхнула и, как старый друг, села на спинку стула, протянув лапку со свёртком. Я развязала шнурок, наградила её кусочком мяса, и, к моему удивлению, она не спешила улетать, позволив мне провести пальцами по мягкому, тёмному оперению на голове. Привыкает. В руках снова был плотный пергамент и маленький, знакомого дизайна флакон. Я развернула записку. Его почерк, обычно такой язвительный и острый, сегодня казался… ровнее. «Мисс Бёрнс. Поздравляю с успешным завершением первого испытания. Победа, одержанная не грубой силой, а расчётливым применением интеллекта, — единственный вид победы, заслуживающий упоминания. Вы защищаете честь факультета достойно. Полагаю, в гостиной в данный момент царит атмосфера примитивного ликования, сопряжённая с избыточным потреблением сахаросодержащих алкогольных напитков. Прилагаемое зелье — стандартный антидот от последствий подобной «радости». Завтрашний день потребует ясности ума. Отдыхайте. P.S. Не воспринимайте как должное. Я редко испытываю удовлетворение от успехов студентов. Ваш случай — исключение.» Я читала, и по лицу разливалась не просто улыбка — какое-то тёплое, тихое изумление. Он не просто констатировал факт. Он сказал «удовлетворение». Он выделил её, лично. Это было больше, чем похвала. Это было признание равного в потенциале. «Ваш случай - исключение…» Действуя на автомате, почти не думая (списывая всё на хмель), я не скомкала записку, а аккуратно сложила её и спрятала в верхний ящик тумбочки, под сложенные свитера. Зачем? Не знаю. На память. Как доказательство, что это не приснилось. Потом открыла флакон. Аромат был знакомый — мятный, с горьковатой ноткой полыни. Его рецепт. Зелье от похмелья, которое он, Северус Снейп, лично сварил и прислал, потому что предвидел, что его чемпионка может понадобиться завтра в форме. Я выпила. Эффект был не мгновенным, а мягким, расстилающимся по сознанию, как тёмный бархат, гасящий огоньки хмеля и тревоги. Последней мыслью перед тем, как погрузиться в сладкую, зельеупорядоченную тьму, было не о лабиринте, не о Маркусе, не о триумфе. Это была мысль о чёрных, всё понимающих глазах и крошечной, бесценной записке в ящике. Он гордился. Ей. И это знание было теплее любого огня в камине и слаще любой победы.

***

Северус Снейп. Несколькими минутами ранее. Тишина в кабинете была абсолютной, тяжёлой, как вода на глубине. Лишь чадящее пламя единственной свечи бросало дрожащие тени на стены, заставленные склянками. Он сидел в кресле, не двигаясь, пальцы, сложенные шпилем, упирались в тонкие губы. Бёрнс. Её успех был прогнозируемым. Логичным итогом дисциплины, ума и… его направляющей руки. И всё же, в тот момент, когда она вышла из лабиринта первой, сердце — этот ненужный, давно усмирённый орган — пропустило удар. Затем ещё один. Гордость. Слово, от которого во рту оставался привкус пепла и горечи. Он не позволял себе этого чувства. Оно было опасно. Оно привязывало. И тем не менее, оно было. Тонкая, ядовитая струйка, пробившаяся сквозь толщу льда.  Его вложения окупились? Безусловно. Но это было вторично. На первый план выходило нечто другое. Катерина. Он смотрел на неё сегодня — на эту тёмноволосую, слишком серьёзную для своих лет девушку — и видел в ней не просто талантливую ученицу.  Он видел отражение.  Искажённое, женское, но до боли узнаваемое. Та же тень в глазах, та же ярость, спрессованная в ледяную целеустремлённость, то же упрямое желание доказать всему миру, что ты — не ничто.  Сходство было пугающим. И именно оно заставляло его… что? Беспокоиться? Мысль была абсурдной.  Он — Северус Снейп — не беспокоится. Он анализирует риски.  Но вид её улыбки сегодня, настоящей, не сдержанной, вызвал в нём не раздражение, а нечто беспокойное, почти… надежду?  Надежду, что её история не повторит его путь до самого мрачного финала.  Почему это стало ему небезразлично — вопрос, на который у него не было рационального ответа.  И это бесило. Джон Фелл.  Мысль переключилась на него с облегчением, как на знакомую мишень для гнева. Пустой щегол. Назвать её шлюхой лишь за то, что она нашла в себе силы вырваться из его жалких цепких лап…  Типичный продукт гриффиндорского самомнения, лишённый даже призрака тех амбиций, что двигали Поттером.  В Поттере, при всей его ненавистности, был огонь, талант. Фелл — просто пепел.  Флинт, по крайней мере, проявил элементарную животную справедливость, изукрасив его физиономию.  Жаль, не добил. Снейп снова, против воли, вернулся к моменту её триумфа. К тому, как она ловила его взгляд сквозь толпу. К своему собственному, почти рефлекторному жесту — касанию виска. Идиотский, сентиментальный порыв. — К чёрту, — прошипел он в тишину, отгоняя образ. Движения стали резкими, почти механическими. Он оторвал клочок пергамента, схватил перо. Чернила легли на бумагу с привычной, безжалостной точностью, даже если содержание было… не вполне стандартным.  «Пьют, я уверен. Завтра проснётся никакая.» Констатация факта. Ничего личного. Он встал, подошёл к полке, выбрал флакон со своим личным, усовершенствованным составом от похмелья — не то сладковатое пойло, что продают в «Кабаньей голове». Эффективное, чистое, без побочных действий. Как и всё, что он делает. Привязал послание, вызвал сову. Отправил. И только когда птица растворилась в ночи, он позволил себе задать вопрос, на который так и не нашёл ответа: И зачем, собственно, ты всё это делаешь, Снейп? Тишина кабинета не ответила. Лишь свеча, догорая, бросила последнюю, длинную тень, в которой смешались очертания склянок, книг и одинокой, неподвижной фигуры человека, слишком хорошо знающего цену любым привязанностям — и всё же неспособного полностью их искоренить. ***  Катерина Бёрнс. Утро было на удивление лёгким. Голова не раскалывалась, мысли были ясными — благодарность профессору за его «антидот» я мысленно отправила вместе с первыми лучами солнца. Я проснулась, позволив себе не спешить, и собралась на завтрак с непривычной тщательностью. Последние недели я удивляла саму себя. В зеркале всё чаще отражалась не сгорбленная тень, а девушка с прямым взглядом. На макияж, на выбор одежды теперь хватало не времени, а внутреннего ресурса. Раньше его съедала постоянная оборона — от мыслей, от взглядов, от прошлого. Джон и Хейли почти не маячили на горизонте сознания. Их образы выцвели, заслонённые более важными делами. Странно: пару месяцев назад я была уверена, что разрыв с Джоном разорвёт мне душу навсегда. Но его предательство… оно оказалось лучшим катарсисом. Оно превратило тлеющую боль в чистый, холодный продукт — ненависть и презрение. Куда более удобные в обращении эмоции. Маркус принёс в мою жизнь нечто бесценное: уверенность за спиной и стабильность в настоящем. И, конечно же… направляющая, неумолимая рука Снейпа. Его влияние было другим — глубоким, интеллектуальным, меняющим сам способ мышления. Но я не хотела думать об этом. Не сейчас. Эти мысли вели в тупик, от которого становилось и жарко, и страшно. Сегодня должен был быть обычный день. Следующее испытание объявят только завтра. Я выбежала в гостиную, слегка запыхавшись. — Прости, Марк, я… Он обернулся, и его лицо озарила улыбка — не та, вчерашняя, пьяная и пробующая границы, а привычная, дружеская. — Ничего, Кэт. Выглядишь отлично. Пойдём. Большой зал гудел, как гигантский улей. Воздух вибрировал от смешанных языков, шелеста мантий трёх школ. На меня смотрели. Пристально. Слизеринка, которую многие считали серой мышью или приложением к гриффиндорскому щеглу, вырвала победу в первом же испытании Турнира. Взгляды были разными: любопытство, уважение, зависть, злорадное ожидание провала. Это внимание и окрыляло, и давило одновременно. Но я училась носить его, как новую мантию — немного тесновато, но с достоинством. В воздухе послышался привычный утренний шум — взмахи сотен крыльев. Совиная почта. — Кэт, — Маркус тронул меня за локоть, указывая подбородком. — Это не твоя ли? Я подняла голову. К моей тарелке, бесшумно планируя, спускалась знакомая коричневая сова. Моя домашняя. Ледяная волна прокатилась по спине. Почта? Мне? Нет. Только не сегодня. Не они. Письмо, упавшее с лёгким шуршанием рядом с круассаном, лежало как обвинение.  — Что-то не так? — спросил Маркус, уже разрывая конверт от своей сестры. Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить слово. Он взглянул на мой застывший вид, на конверт, и понял. Его лицо стало внимательным, осторожным. В конверте было два письма. Разные по толщине, по сгибам, по самой ауре, исходящей от них. Первое было подписано: Рада Бёрнс. Мама. Второе… Лиам Бёрнс. Отец. Руки сами, против воли, потянулись сначала к материнскому. Отец мог и подождать. Он ждал всю мою жизнь — мог подождать ещё пять минут. «Дорогая Катерина! До нас дошли слухи (здесь волшебный мир удивительно болтлив), что ты участвуешь в Турнире и уже одержала первую победу. Никто в нашей семье не поднимался так высоко.  Я… невероятно горжусь тобой. Ты так редко приезжаешь, только на лето, и то ненадолго. Из-за Лиама, да? Я не имею права обижаться, дочь. Но мне тебя очень не хватает. Если не хочешь домой, мы можем встретиться в Хогсмиде. Я не скажу отцу. Просто поболтать. Поздравляю. Обнимаю крепко. С любовью, мама.» Я прочла текст с холодной, клинической ясностью. Формально — она не делала ничего плохого. Не била. Не кричала. Она просто… стояла и смотрела.  И эта пассивность, это молчаливое соучастие в страхе, обижало иногда даже сильнее отцовских вспышек.  Но слова «горжусь тобой» всё же кольнули что-то глубоко внутри. Механически, почти не глядя, я нацарапала на обороте короткий ответ: «Спасибо. Встретимся в Хогсмиде в ближайшую свободную субботу. К.» Второе письмо лежало на столе, как мина. Я развернула его. Почерк был неровным, агрессивным, буквы впивались в бумагу. «Катерина. Твоя мать прожужжала уши про какой-то дурацкий турнир и твою «победу». Твои волшебные фокусы мне до лампочки. Но запомни: не смей опозорить нашу фамилию. Только попробуй. Победа в первом раунде — явно не твоя заслуга. Кто-то тебя тащит. Не обольщайся. Ты прекрасно знаешь, что бывает, когда ты меня разочаровываешь. Не вздумай. Отец.» Внутри ничего не осталось. Только пустота, ровная, белая и беззвучная, как снежная равнина. Ни страха, ни гнева. Просто холодное, абсолютное отрицание.  Я выхватила палочку из складок мантии и, не меняя выражения лица, тихо произнесла: «Инсендио.» Клочок пергамента вспыхнул ярким, яростным пламенем и за секунду обратился в горстку пепла, упавшую на тарелку.  Сжечь. Стереть. Не дать этим словам ни единого шанса пустить корни в моём сознании. — Кэт? — голос Маркуса был тихим, но твёрдым. Он всё видел. — Всё в порядке, — отрезала я, и мой голос прозвучал удивительно ровно. Всё было в порядке.  Пока письмо горело, всё было в порядке. Я не заметила, как с высокого учительского стола за этим маленьким, яростным костром из прошлого наблюдала пара чёрных, непроницаемых глаз.  Северус Снейп видел, как изменилось её лицо при виде совы. Видел, как она сожгла одно из писем. И по резкому, жёсткому движению её руки, по тому, как она отгораживалась от мира в этот миг, он понял — безошибочно и до конца — от кого именно пришло это послание. Его пальцы слегка сжали ручку ножа. Ничего в его позе не изменилось. Но в глубине его взгляда, обращённого в её сторону, что-то затвердело.

***

После завтрака мы с Маркусом засели в гостиной. Вдвоём.  Необычная тишина царила в обычно оживлённом помещении.  С началом Турнира в Слизерине установилось негласное правило: пространство в определённые часы оставляли чемпиону и его команде для подготовки. Это было не принуждение, а уважение — жест, который я ценила больше любых слов. Каждый раз, когда кто-то из сокурсников проходил мимо открытой двери, он ненадолго задерживался: — Кэт, если что — знаешь, где нас найти. Эльф передаст. Я отвечала благодарным кивком, и они растворялись в коридоре, оставляя нас с Маркусом погружёнными в тяжёлую тетрадь. Мы строили догадки, листая последний раздел с описанием редких магических явлений, пытаясь угадать, что организаторы придумают на этот раз. И тогда в гостиную ворвался свет. Не грубый, слепящий луч, а мягкое, лунное сияние. Из воздуха, будто из самого вещества тишины, материализовалась серебряная лань.  Она была изящной, почти невесомой, и от неё исходило не тепло, а спокойная, безмятежная защита. Патронус. Я замерла, заворожённая. Чей? Я никогда не видела… И он заговорил. Голосом, низким, узнаваемым и абсолютно бесстрастным, прозвучавшим прямо у меня в голове, минуя уши: — Мисс Бёрнс. Мне стала доступна информация, касающаяся следующего этапа Турнира. Я считаю необходимым обсудить её безотлагательно. Явитесь в мой кабинет. Голос умолк. Лань задержалась на миг, её светящиеся глаза, казалось, смотрят прямо на меня, а затем растворилась, оставив после себя лишь лёгкое покалывание в воздухе и полное ошеломление. Я сглотнула, пытаясь осознать два факта одновременно: это был патронус Снейпа. И он использовал его, чтобы вызвать меня. — Иди, Кэт, — тихо, но твёрдо сказал Маркус. Он тоже был поражён, но его мозг тренера уже обрабатывал информацию. — Если он вызывает патронусом — дело срочное. Тебе обязательно нужно это услышать. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и почти выпорхнула из гостиной. Ноги сами несли меня по знакомым каменным коридорам в подземелья. В голове гудело. Патронус. Лань. Срочность. Информация. Он не просто узнал что-то. Он узнал нечто, что заставило его использовать одно из самых личных и защитных заклинаний в арсенале волшебника просто как гонца. Это означало только одно: грядёт не просто испытание. Грядёт угроза, которую он счёл необходимым парировать заранее. И моё сердце колотилось не от страха перед Турниром, а от жгучего любопытства и странного чувства… вовлечённости. Он впутал меня в круг чего-то важного. И я, затаив дыхание, бежала на этот зов. *** Я постучалась чуть резче и чаще, чем обычно, и едва услышав его «Войдите», ворвалась в кабинет, едва переводя дыхание. Он стоял у полок с ингредиентами и обернулся,  бровь чуть приподнялся в бесшумном вопросе. Но ни слова упрёка. — Мисс Бёрнс. Поскольку вы уже здесь, — его голос был ровным, деловым, — считаю нужным повторить: информация, которую я собираюсь вам сообщить, является строго конфиденциальной. Её утечка может быть использована против вас. Я кивнула, прижав руку к еще колотившемуся сердцу, и сделала шаг вперед. — Так вот, — он сложил руки за спиной, его взгляд стал острым, сканирующим. — С точки зрения физической и магической механики, завтрашнее испытание не представляет сложности. Ваша работа в лабиринте доказала, что с иллюзиями вы справляетесь. Однако, с психической точки зрения... Оно может оказаться для вас разрушительным. Испытание носит название «Еиналеж». Вам знаком этот термин? Ледяная тяжесть опустилась в желудок. — Да, профессор, — выдавила я. — Прекрасно. Экономит время. Формальная задача проста: дойти до артефакта и доставить его судьям. Но между вами и целью будут стоять Забвенные духи. Сущности, питающиеся не плотью, а эмоциональной болью, страхом, памятью о травме. Они не оставят на вас царапины. Они оставят шрамы на сознании, погрузив вас в самые ужасные воспоминания. Он сделал паузу, давая мне осознать. Воздух в кабинете стал густым, как сироп. — Я знаю, что может вам помочь, — продолжил он, и в его голосе прозвучала не привычная издёвка, а холодная, бескомпромиссная уверенность хирурга. Я уставилась на него, не веря. Помочь? Против того, что лежит на дне моей собственной души? — Окклюменция, Бёрнс, — отчеканил он. — Как вы владеете этим искусством? Мозг лихорадочно заработал. Я пыталась практиковаться сама, после истории с отцом, чтобы хоть как-то отгородиться от навязчивых мыслей. — Не превосходно, — честно призналась я. — Но и не на нуле. Я могу... отгородиться. Ненадолго. — «Ненадолго» завтра будет равносильно провалу, — резко парировал он. — Духи будут давить непрерывно. Мы проверим ваш текущий уровень. Сейчас. Последнее слово прозвучало как приговор. Паника, острая и животная, сжала горло. Он хочет залезть ко мне в голову. Сейчас. Он увидит... всё. — Профессор, я... Но он уже выхватил свою палочку — быстрое, элегантное движение.  Его чёрные глаза, обычно такие нечитаемые, стали пронзительными, абсолютно сфокусированными на мне. — Приготовьтесь, Катерина, — произнёс он, и впервые за долгое время его голос звучал не как лекция, а как прямое, личное обращение, полное безжалостной серьёзности. — Я собираюсь проникнуть в ваше сознание. Помните: я сильнее вас. Я могу не просто увидеть ваши мысли и воспоминания. Я могу исказить их, усилить, превратить в оружие против вас. Ваша задача — защитить себя. Не дать мне прорваться к ядру. Легиллименс! И прежде чем я успела вдохнуть, мир вокруг поплыл. Невидимая, холодная щупальца его разума устремились к моим мыслям. Я в ужасе зажмурилась, отчаянно пытаясь возвести в голове первую, шаткую стену. Не пустить. Не показывать. Спрятать... Мир растворился в водовороте насильственно вырванных образов. Я больше не стояла в кабинете. Я была там. Мне восемь. Моя комната, пахнущая пылью и одиночеством. Я сижу на краю кровати, передо мной — волшебные шахматы, подарок матери. Они шепчутся, двигаются, но я играю одна. Я против меня. Взрослая часть уже тогда знала, что это лучший способ не проиграть. Хлопок входной двери. Сердце ёкнуло. Мама? Детская надежда, яркая и наивная, вырывается наружу: — Мама! — вскрикиваю я, соскальзывая с кровати и выбегая в коридор. Но в дверном проёме стоит не она. Тень. Большая, ссутуленная, наполняющая собой весь узкий коридор. Отец. Его лицо неразличимо в полумраке, но поза… поза говорит сама за себя. Напряжённая, заряженная тихим, кипящим гневом. — Папа… привет? — мой голосок звучит тонко, испуганно. Он молчит. И это молчание страшнее крика.  Воздух приносит знакомый, тошнотворный запах — дешёвый виски, пот и немытая злоба. «О нет.» Мысль моего восьмилетнего «я» отчаянная, ясная. Нет, нет, только не сегодня. — Катерина, — его голос грубый, будто гравий пересыпают. — Объясни-ка мне, почему твоя куртка болтается на стуле, а не висит в шкафу. — Папочка, я просто забыла! Сейчас, я сейчас всё уберу! — лепечу я, отступая, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — Просто забыла, — повторяет он, и в этих двух словах — смертный приговор. Он делает шаг вперёд. Его рука, огромная, с выпуклыми суставами, поднимается. Не для жеста. Для удара. Я замираю, парализованная страхом, ожидая знакомой, жгучей боли… НЕТ. Здесь, в настоящем, во мне взрывается что-то дикое, первобытное.  Никто. Не. Должен. Этого. Видеть. Никогда. Это мой стыд. Моя грязь. Моё самое незащищённое место. Я не думаю. Я действую. Всей силой воли, всем страхом, всей накопленной за годы яростью я выстраиваю внутри черепа не просто стену, а крепость.  Грубую, слепую, сделанную из чистого, необработанного «НЕТ!». Я вталкиваю в неё весь этот образ, весь этот коридор, весь этот запах. И выталкиваю его — эту холодную, чужую, исследующую присутствие — прочь из своего разума. Эффект был физическим. Я отшатнулась, спина ударилась о край его стола. Воздух с свистом ворвался в лёгкие, как будто я только что вынырнула из ледяной воды. В ушах звенело. Тело дрожало мелкой, предательской дрожью. Я подняла на него взгляд, всё ещё не в силах говорить, ожидая ледяной насмешки, сухой оценки «удовлетворительно». Но его лицо… Оно не выражало ни удовлетворения, ни разочарования. Оно было бледнее обычного. А в его чёрных, обычно таких нечитаемых глазах, на долю секунды вспыхнуло и погасло что-то острое и живое. Та самая, мгновенная, безошибочная идентификация чужой боли как своей собственной.  Это была не эмоция, которую он позволил себе, а тень, проскользнувшая сквозь броню, — отзвук его собственных, давно замурованных воспоминаний. Он смотрел на меня так, словно видел не ученицу, отбившую первую атаку, а сообщника по несчастью, который только что предъявил своё клеймо. — Неплохо, — произнёс он наконец, и его голос звучал приглушённо, без обычной язвительной окраски. — Для первого, панического импульса — достаточно. Но для завтрашнего дня… катастрофически недостаточно. Стена — это временное укрытие. Духи будут бить в неё снова и снова, пока не найдут трещину. А они её найдут. Вам нужно не отгораживаться. Вам нужно контролировать. Превращать их оружие в пыль, прежде чем оно коснётся вас. Я покажу вам.  Он медленно прошелся по кабинету, его черная  мантия едва слышно взметнулась за ним. Его голос, низкий и не терпящий возражений, прорезал тишину. — Вы проникнете в моё сознание. Я позволю вам находиться в нём… Скажем, полминуты. Этого должно хватить, чтобы вы ощутили обратную сторону вторжения. После чего вы поймёте, с чем именно придётся справляться. Готовы? Голос был низким, ровным, лишённым привычной язвительности. В нём звучала только холодная констатация факта. Я кивнула, слишком поражённая самим фактом его согласия, чтобы вымолвить слово. Он доверяет? Или это ловушка? — Приготовьте палочку, Бёрнс. И запомните: что бы вы ни увидели, урок не прервётся. Не подведите меня. Начинайте. Я подняла палочку, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. В горле стоял ком.  — Легиллименс! Меня не мягко приняли — меня втянуло. Резко, без предупреждения. Передо мной — не профессор Снейп. Это худощавый, бледный юноша. Ему лет шестнадцать. Мантия висит на нём мешком, как на голой вешалке. Он быстро идёт по коридору, сжимая стопку потрёпанных книг, взгляд прикован к полу, будто в трещинах между плитами можно найти невидимость. Навстречу — двое. Гриффиндорцы. Их лица расплывчаты, но аура самодовольства и жестокости исходит от них волнами. — Нюниус! Ну как дела, друг? — голос первого, с взъерошенными чёрными волосами, режет воздух. Юноша — Снейп — стискивает челюсти. Шаг ускоряется, он пытается обойти, стать тенью, исчезнуть. Второй перегораживает путь. — Эй! Невежливо игнорировать, — его тон сладок, как испорченный мёд. И тут появляется она. Девушка. Пламя рыжих волос, глаза цвета весенней листвы. Невероятно красивая. И в её появлении — не спасение, а ещё один удар. — Хватит, Джеймс! Оставь его, — её голос звонкий, твёрдый. Она смотрит на задиру, а не на жертву.  Её вмешательство — не защита, а констатация дурного тона. Унижение, завернутое в красивую обёртку. И в этот миг, прежде чем я успеваю вникнуть в глубину этой сцены, меня вышвыривает. Не просто разрыв связи. В меня врезается волна…. Нет, не воспоминаний. Чувств.  Леденящий поток унижения, жгучей, беспомощной ярости, горечи, которая разъедает изнутри. Эти эмоции — чужие, но они впиваются в моё сознание когтями, пытаясь породить мой собственный, древний, животный страх. По спине побежала дрожь, сердце заколотилось где-то в горле, пальцы онемели. Я открыла глаза, увидев бледный потолок кабинета. Воздух с трудом входил в лёгкие.  Я поняла. Поняла до костей, о чём он говорил. Это не отражение атаки. Это умение схватить эти вползшие в тебя чужие когти, обернуть чужую ярость и страх — и отразить. Сделать их своим щитом и остриём ответного удара. Профессор Снейп стоял на прежнем месте, непроницаемый. Лишь едва заметное напряжение в уголке рта и слишком бледные суставы пальцев, сцепленных за спиной, выдавали пережитое. Его чёрные глаза, как два бездонных колодца, изучали моё лицо, выискивая в нём признаки паники или — того самого прозрения. — Ну что, мисс Бёрнс? — его голос прозвучал тише обычного, но в нём не было и тени снисхождения. 

***

— Кажется… Кажется, я поняла, профессор. Мой голос прозвучал хрипло, будто меня душили. Не эмоциями — пониманием. Снейп коротко кивнул. В его взгляде мелькнуло нечто вроде удовлетворения — не от похвалы, а от отсутствия глупых вопросов.  Я не лезла в его прошлое с совком и метлой. Я приняла удар и усвоила урок. Этого было достаточно. А вопросов в голове крутилось вихрем. Его тоже травили? Он, всемогущий и грозный Снейп, знал вкус этой пыли? Мысль была одновременно шокирующей и… странно успокаивающей. Но я тут же отогнала её. Не твоё дело, Кэт. Выживай. Учись. — Попробуем ещё раз. Я начинаю. Легиллименс! Его вторжение на этот раз было подобно отточенному клинку — быстрым и безжалостным. В сознании тут же всплыли лица: насмешливый Джон, язвительная Хейли. Но прежде чем образы обрели силу, я среагировала. Не оттолкнула панику, а направила её. Комок стыда и гнева, который они во мне выращивали годами, стал щитом. И этот щит с силой развернулся против атакующего. Его выбросило из моих воспоминаний мгновенно.  Он лишь чуть отшатнулся, будто от невидимого толчка, и его пальцы на долю секунды впились в край стола, оставив на пыльном дереве бледные отпечатки. — Неплохо, Бёрнс, — произнёс он, и в его голосе прозвучала скупая, но чистая нота одобрения. — Для первого раза — более чем приемлемо. Теперь… Он отошёл к полкам, долго не глядя выбирал несколько флаконов. Его движения были выверенными, почти ритуальными. — Зелье ясности ума, — коротко пояснил он, поставив один из них передо мной. Флакон был непрозрачным, с серебристым отливом, холодным на ощупь. — Помогает отсекать эмоциональный шум и сохранять фокус. Вам пригодится. Три капли перед сном. Или… перед необходимостью сохранить лицо. Я машинально взяла склянку, пальцы сомкнулись вокруг гладкого стекла. Кивнула. Разум всё ещё перемалывал пережитое, пытаясь отделить свои эмоции от его вторгшихся воспоминаний. Северус Снейп медленно, непривычно медленно, выдохнул. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство над моим плечом, в тень, отбрасываемую полкой с ядами. — Я даю вам слово, Катерина, — его голос упал почти до шёпота, но каждый слог был отчеканен из стали, — что никто и никогда не увидит того, что увидел я. Никто. И никогда. — Спасибо, — прошептала я. Это было больше, чем обещание учителя. Это было признание границы, которую мы только что вместе очертили. — Не стоит, — отрезал он, и его маска снова надвинулась на лицо. Он резко развернулся к окну, спиной ко мне, скрестив руки на груди. Следующую фразу он выдавил сквозь зубы, будто признаваясь в стратегической ошибке: — Вы, несомненно, заметили, Бёрнс, что наши… биографии имеют досадные точки пересечения. Я уже… — он замолчал, и тишина в кабинете стала густой, звенящей. — Я уже допустил непростительную близость. Не заставляйте меня сожалеть об этой слабости. Я сглотнула ком, вставший в горле. Его слова обожгли — страхом и какой-то запретной, опасной надеждой. Он видел во мне угрозу. Не физическую. Угрозу его уединению, его контролю, его тщательно выстроенной крепости одиночества. — Да, профессор. Я понимаю. — Можете быть свободны, — прозвучало уже безжизненно, будто стальной заслонка опустилась между нами. — Тренируйтесь. Дисциплина — единственный способ укротить этот… хаос. Я вышла, стараясь, чтобы шаги были ровными, а не бегущими, и осторожно прикрыла за собой дубовую дверь. Она захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, оставив меня в прохладном полумраке коридора.  Флакон зелья в руке казался одновременно и трофеем, и печатью. Печатью на договоре, условия которого я ещё только начинала понимать.