Глава 12. Катерина Бёрнс.

Катерина Бёрнс.  Наверное, ещё никогда в этой жизни мне не было так по-настоящему страшно. Не страх перед отцом, не леденящий ужас публичного унижения — это было что-то древнее, первобытное. Оно сидело глубоко в подкорке, заставляя нутро сжиматься в ледяной ком. И сейчас я стояла перед его источником. Мой дракон. Чёрный. Не просто тёмный, а воронёный, как полированный обсидиан. Он был огромной, дышащей горой плоти и чешуи, прикованной массивными цепями, которые звенели при каждом его движении. Его глаза, золотисто-жёлтые, с вертикальными зрачками, смотрели на толпу с холодным, неживым интеллектом. Он не рычал, не метался. Он оценивал. Суть была проста до жестокости: забрать золотое яйцо, лежавшее у самых его задних лап. Тогда — победа. Сейчас — стоять и не дать коленям предательски подкоситься. Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь совместить в голове учебные картинки и это дышащее, пахнущее серой и камнем чудовище. Я его уже видела. Готовилась. Но между знанием о драконах и нахождением перед одним из них — пропасть, в которую сейчас проваливалось всё моё мужество. Недалеко, за ограждением поля, я знала, стоит Маркус. С моей метлой и сумкой, где аккуратно разложены зелья — плод двух дней изнурительного труда. Мысль о нём была единственной твёрдой точкой.  Но даже она не могла остановить лёгкую, неконтролируемую дрожь в руках, которые я прятала в складках мантии. Ко мне подкралась Агата Крэбб, её лицо было бледным от общего возбуждения. — Эй, Кэт, ты как? — её шёпот звучал неестественно громко. Она, конечно, милая. Но мы не настолько близки, чтобы я вывернула перед ней свою душу наизнанку, показав этот животный ужас. — В порядке, Агат, — ответила я, и голос прозвучал удивительно ровно. — Спасибо. Не волнуйся. Она кивнула, недоверчиво скосив глаза, и отступила, растворившись в толпе. Первой вызвалась Элиза Велл. Я наблюдала за ней, и мой страх не просто рос — он кристаллизовался, превращаясь в холодную уверенность в провале. Её дракон, медно-красный и яростный, не давал ей и секунды передышки. Пламя вырывалось клубками каждые несколько секунд, она металась, её щиты трескались, волосы обгорали. Она не справлялась. Это зрелище было не поединком, а медленным, публичным избиением. И тут я услышала голос. Прямо за спиной. Тихий, ровный, разрезающий шум арены как лезвие. Я даже не заметила, как он подошёл. — Не преувеличивайте её шансы, Бёрнс. У вас они объективно выше, — произнёс Северус Снейп. Я не отрывала взгляда от неудач Велл, отвечая на автомате: — Она сильная волшебница, профессор. Но… она не справляется. Он издал короткий, почти неслышный звук, похожий на выдох раздражения. — Посмотрите направо, — скомандовал он. Я машинально повернула голову. Туда, где, сжав кулаки и не моргая, стоял Маркус. Его поза была воплощённой решимостью. — У этой мисс, — продолжил Снейп ледяным тоном, — нет того, что есть у вас. Поддержка Флинта, грубая и безрассудная, — возможно, самое действенное оружие в вашем текущем арсенале. «А ваша? — пронеслось в голове раскалённой искрой. — Где ваша поддержка, профессор? В сухой записке? В этом ледяном тоне?» Мысль осталась мыслью. Произнести этот абсурд вслух я, конечно, не могла. Я смотрела на Велл, и странное чувство шевельнулось в груди. Она не была мне врагом.  Она была просто другой девушкой, брошенной в эту мясорубку. Я не испытывала к ней злобы. Только тягостную, почти физическую жалость. — Оторвитесь от этого зрелища, Бёрнс, — его голос стал резче. Я не реагировала, завороженная приближающимся крахом. — Катерина. Моё сердце совершило в груди немыслимый кульбит, пропустив несколько ударов разом. — Посмотрите на меня. Я медленно, будто против воли, обернулась. Его лицо было привычной маской, но глаза… В них горел не сарказм, не раздражение. Горел расчёт. Интенсивный, всепоглощающий. — Вам нечего бояться, — произнёс он, и каждое слово было отчеканено из стали. — Я вложил в вас всё, что знаю сам о выживании. Надеюсь, в моих способностях вы не сомневаетесь? — Нисколько, профессор, — выдохнула я, и это была чистая правда. — Тогда верьте мне, Бёрнс, — он сделал микроскопическую паузу, вкладывая в местоимение невероятный вес. — Мне, а не этому примитивному страху. Мне и Флинту, который смотрит на вас с той уверенностью, что кажется, она готова сокрушить горы. Большего вам не нужно. Всё остальное — уже в вас. Я стояла, поражённая до глубины души. Каждая клеточка моего тела кричала от удивления. Я лишь кивнула, слишком ошеломлённая, чтобы выдать хоть слово. В этот момент к измождённой фигуре Элизы Велл бросились профессора. Зелёные искры лечебных заклинаний расцвели в воздухе. Она не справилась. Досадная горечь скользнула по душе. Не триумф соперницы. Сочувствие. — Катерина Бёрнс! — голос судьи прорезал гул толпы, звенящий и неумолимый. Время замедлилось. Страх не исчез. Но он был оттеснён, придавлен твёрдым, холодным комком решимости, который только что выковали во мне его слова. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как дрожь в руках стихает. Пора. Игра началась, дракончик.

***

Шаг на каменную арену отозвался во всем теле глухим, окончательным эхом.  Воздух здесь был густым, горьким от гари и серы. Все звуки внешнего мира — гул толпы, голоса — отступили, заместившись титаническим, мерным сопением чудовища передо мной. Дракон отреагировал не мгновенно. Он приподнял веко. Один золотистый, вертикальный зрачок, холодный как янтарь, нашел меня. В этом взгляде не было ярости. Было признание угрозы. И затем, без рыка, почти элегантно, он разинул пасть. Мир превратился в оранжево-белое месиво. Не «кипа огня», а стена пламени, шипящая, сжигающая воздух на пути ко мне. Я услышала не вздох, а единый, придушенный стон трибун. Мозг отключился. Сработало тело, дрессированное Маркусом до состояния рефлекса.  Я не наклонилась — я нырнула, резким, некрасивым кувырком вбок, чувствуя, как жаровая волна опаляет кожу на щеке, как песок впивается в ладони. Грохот ударившего в землю пламени отозвался в костях. Второй вздох толпы — уже не испуг, а шоковое облегчение. Я вскочила на ноги, в горле першило от дыма. Сейчас.  — Акцио, метла! Заклинание вырвалось хриплым, скомканным криком.  Из-за ограждения, из рук Маркуса, метла рванула ко мне, рассекая воздух с тонким свистом. Я поймала её на лету, и знакомое, отполированное дерево под пальцами стало первым якорем в этом хаосе. (Своровала ли я этот приём у одного из сильнейших волшебников всех времён? Определённо. Он не запатентовал.) Я вскочила на неё и рванула вверх так резко, что мир накренился. Ветер завыл в ушах, смывая запах гари. Высота. Пространство.  Моя стихия.  Благодаря Маркусу, моё тело помнило каждое движение, каждый доворот. Я не просто летела — я парила, становясь неуловимой точкой в небе над чёрной горой плоти. Тактика.  Первый шаг: разведка. Я начала кружить, широкими, неторопливыми дугами, держась вне зоны досягаемости его шеи и хвоста. Мой взгляд сканировал песок у его мощных задних лап.  И там — золотое мерцание. Яйцо. Оно лежало, будто самое ценное сокровище, в ложбинке, которую зверь инстинктивно прикрывал. Сердце ёкнуло знакомым, охотничьим азартом. Словно снитч. Но это был не решающий снитч в карьере. Это был решающий «снитч» в моей жизни. Второй шаг: отвлечение. Нужно было заставить его сдвинуться. Не яростью, а раздражением. Я зависла на безопасной дистанции, выбрала точку — не по дракону, а по груде камней под его ближней передней лапой. — Конфринго! Взрывная волна ударила по камням. Не чтобы ранить, а чтобы потревожить. Дракон вздрогнул всем телом, его голова рванулась в сторону взрыва с низким, недоуменным рычанием. Лапа непроизвольно дёрнулась, на долю секунды приподнявшись. Это был сдвиг на сантиметры, ничтожный для него, но бесценный для моего плана. Я увидела чуть больше золотого блеска. Повторила. С другой стороны. «Конфринго!» Ещё рык, уже более злой. Он начал метать головой, пытаясь найти источник назойливой, жужжащей угрозы. Его внимание рассеивалось. Каждый маленький взрыв заставлял его рефлекторно отшатываться, всё больше открывая пространство вокруг яйца. Но он не был дураком. Пока я отвлекала его с флангов, его хвост, могучий и гибкий, как плеть, взметнулся, пытаясь сбить меня с неба.  Я рванула в пике, почувствовав, как воздух рассекается над головой. Он выдохнул новый шквал пламени — не прицельно, а веером, пытаясь накрыть сектор. Жар опалил подол мантии. Я рванула в сторону, совершая резкий доворот, который заставил бы похвалить даже Маркуса. Он защищает своё, как и я когда-то, мелькнула мысль. Как я защищала свои тайны, свой крошечный мирок. Только у него для этого — огонь и стальные мускулы. Время сжалось в тугую пружину. Я поймала момент: дракон, раздражённый, повернулся к очередному фантомному взрыву, его круп на миг полностью закрыл яйцо от его собственного взгляда. Сейчас. — Акцио, зелье невидимости! Флакон, холодный и знакомый, влетел мне в ладонь из сумки на поясе. Я выдернула пробку зубами и залпом выпила содержимое. На вкус — полынь и лунный свет, мой собственный, усовершенствованный рецепт. Эффект наступил мгновенно. Ощущение прохладного шёлка, обернувшего тело. Я исчезла. Для всех. Для дракона. На его чешуйчатой морде отразилась примитивная, животная растерянность.  Добыча испарилась. Он зарычал, низко и тревожно, и начал метаться, выплёвывая огонь наугад, широкими, паническими дугами. Одна такая струя чиркнула по моей мантии, и ткань вспыхнула синим пламенем с противным шипением. — Чёрт! Паника ударила адреналином. Я не стала тушить — отсекла. Резким взмахом палочки — «Диффиндо!» — отрезала пылающий клок ткани, который, падая, превратился в пепел. Дракон, привлечённый движением и запахом гари, рванул головой в мою сторону, но я была уже не там. Он задышал тяжелее, начал озираться, его могучие ноздри расширились, пытаясь учуять меня. И в этот миг он совершил ошибку: отступил на полшага, чтобы осмотреть пространство сбоку. Золотое яйцо лежало открытое, беззащитное. Словно снитч на тарелке. Всё остальное было чистой мышечной памятью. Я рванула. Не полетела — стремительно, почти вертикально пикировала вниз, вытянув руку. Скорость вытеснила всё: страх, мысли, даже ощущение невидимости. Остался только ветер в ушах, песок, летящий навстречу, и золотой круг, растущий в глазах. Пальцы сомкнулись вокруг тёплой, ребристой скорлупы. Тяжесть. Реальная, осязаемая тяжесть победы в моей руке. Я выдернула яйцо из песка, одним плавным движением развернула метлу и, почти не снижая скорости, рванула прочь от зоны, помеченной камнями. Дракон, осознав потерю, издал рёв, от которого задрожала земля, но было уже поздно. Я вынесла его сокровище за пределы его владений. Только когда зелёная гладь травы замелькала подо мной, а рёв сменился оглушительным гулом трибун, я позволила себе ощутить всю полноту истощения. Тело вдруг стало ватным, лёгкие горели, в глазах плавали тёмные пятна. — Акцио, антидот… — прошептала я, и голос звучал чужим, разбитым. Второй флакончик — мутно-серебристый — прилетел в мою дрожащую руку. Я выпила. Мир с резкой, почти болезненной чёткостью вернул меня в себя. Звуки, цвета, собственное тело, облитое холодным потом, в мантии с обгоревшим краем. И яйцо. Тяжёлое, тёплое, настоящее. Я спустилась на колени не от изящества, а потому что ноги больше не держали. Песок был прохладным. Подняла голову. Передо мной бушевало море лиц, рты кричали что-то, но звук доносился как сквозь вату. Я сидела, вся в пыли и копоти, с опалёнными волосами, с драконьим яйцом, прижатым к груди так, будто это было моё собственное, самое хрупкое сердце. Я сделала это. Не силой. Не грубой магией. Тактикой, которой меня учили. Зельями, которые я варила сама. Полетом, который стал моим вторым языком. И той холодной уверенностью, что кто-то верил в мой расчёт больше, чем я сама. Победа была не сладкой. Она была горькой от адреналина, солёной от пота и тяжелой, как золото в моих руках. И от этого — она была настоящей.

***

Звуки восхищения, овации — всё это накатывало волнами, но доносилось будто сквозь толстое стекло. В ушах ещё стоял рёв пламени и свист ветра. Я смотрела на свои руки, сжатые вокруг тёплой скорлупы. Они дрожали — мелкой, предательской дрожью, которую теперь некому было скрывать. Подняться. Самой. Это стало новой, тихой задачей. Я вдохнула, ощущая, как каждый мускул протестует, и поднялась на ноги. Не быстро, не грациозно. Медленно, упрямо, как поднимается поваленное дерево. Песок осыпался с колен. Я стояла. Без помощи.  Не как героиня, а как победитель, оплативший свой триумф каждой каплей адреналина и страха.  Я проследовала к трибунам, чувствуя, как взгляды впиваются в спину — уже не с жалостью, а с тем новым, острым уважением, граничащим со страхом.  Оставалось дождаться последнего чемпиона и его времени. В этом испытании главным был не дракон, не яйцо. Главным было время. И моё, судя по саванному молчанию после моего выхода, было очень, очень хорошим. И тут я увидела, как сквозь толпу пробивается зелёно-серебряная молния. Маркус. Он бежал, сметая всё на пути, его лицо, обычно такое собранное, было искажено чистой, неконтролируемой паникой. — Кэт! Кэтти! — он налетел на меня, запыхавшийся, хватая за плечи. — Как ты? Говори! Где болит? Я посмотрела на него отсутствующим взглядом. Мой разум всё ещё был там, на песке, где секундная задержка означала бы смерть. — Лучше ожидаемого, Марк, — сказала я, и голос прозвучал ровно, почти бесцветно.  Но это была чистая правда. Я ожидала провала, паники, краха. А вместо этого получила холодный, методичный расчёт и победу. Он не выдержал и резко, почти грубо, притянул меня к себе в объятие. Сильное, душащее объятие, в котором было всё: и страх за меня, и гордость, и облегчение. — Осторожно! — я прошипела, не от злости, а от внезапной, острой боли. Дракон всё же оставил свой автограф — полоса жгучей боли на ребрах, где пламя чиркнуло по коже даже сквозь мантию. — Прости, чёрт, — он тут же отпрянул, его лицо стало виноватым. — Не подумал. Глупый. — Ничего, — я позволила уголкам губ дрогнуть в улыбке. На этот раз — искренней, чуть уставшей.  Он был здесь. Он всегда был здесь. И в этот момент, совершенно бесшумно, как тень, отбрасываемая внезапно набежавшей тучей, рядом возник он. — Я говорил, Бёрнс, — произнёс Северус Снейп. Его голос был низким, ровным, в нём не было ни капли эмоциональной перегрузки, которая витала в воздухе вокруг. — Вы справились. Более чем адекватно. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён на арену, где появлялся последний чемпион. — Вероятнее всего, общий исход Турнира теперь предрешён в вашу пользу, — продолжал он, как бы констатируя погоду. — Даже если по времени этого этапа вас обгонят, что маловероятно, у вас уже есть победа и разделённое первое место. Вы… выполнили задачу. Я холодно кивнула. Почему холодно? Словно внутри что-то щёлкнуло и перекрыло клапан.  Его слова были безупречно логичны. Они были тем самым «расчётом», в который он велел мне верить.  Но сейчас, стоя здесь, с обожжёнными ребрами и трясущимися руками, слушая эту сухую констатацию факта, я ощутила в груди не благодарность, а нечто острое и едкое. Обиду. Жгучую, иррациональную, детскую обиду. На него. За этот ледяной тон. За то, что в его глазах я была не Катериной, едва не сгоревшей заживо, а переменной в уравнении, успешно приведённой к нужному значению.  За то, что его «вера» в меня оказалась не поддержкой, а доверием к собственному алгоритму.  И за то, что после всего — после крика в гостиной, после записки — он снова отступил за эту непробиваемую стену профессорской корректности. Я сама не знала, почему. Это было глупо. Неблагодарно. Но это было.  Обида клокотала где-то под сердцем, горьким комом, который не давал вздохнуть полной грудью. Я отвела взгляд от него, обратно к Маркусу, к его простому, понятному беспокойству.  И почувствовала, как эта странная, ядовитая обида делает мою улыбку к нему ещё немного шире, а кивок Снейпу — ещё холоднее и отстранённее. Мы были квиты.  Он получил свой успешный эксперимент. А я… я получила то, что хотела. И почему-то это ощущалось как самое горькое разочарование из всех возможных.

***

Николай Илиев, последний чемпион, закончил испытание. Его время высветилось в воздухе рядом с моим и Велл. Цифры мерцали, безжалостно честные: он был медленнее. На несколько секунд. Секунды, казавшиеся вечностью.  Это означало мою стопроцентную, неоспоримую, математически выверенную победу. В испытании. И, по всей видимости, в Турнире. Краем глаза я поймала движение.  Северус Снейп. Его губы, всегда плотно сжатые в тонкую, неодобрительную линию, дрогнули.  Уголок рта потянулся вверх на миллиметр. Не улыбка. Ухмылка. Быстрая, едва уловимая, полная того самого, горького, сардонического удовлетворения. Ну, конечно, — пронеслось у меня в голове, и обида, тлеющая внутри, вспыхнула новым, холодным огнём. Его факультет выиграл. Его факультет. Ключевое слово. Не его студентка, не его… странный, зеркальный эксперимент. Не Катерина. Факультет. Зелёно-серебряные баллы в таблице. Успешный декан. Стратег, чей расчёт оправдался. Он повернул ко мне голову, и его лицо уже снова было каменной маской, лишь в глубине чёрных глаз тлел крошечный, холодный уголёк. — Поздравляю, Бёрнс, — произнёс он ровным, лишённым интонации голосом. В нём не было ничего, кроме формального признания свершившегося факта. Я ответила ему очередным холодным кивком.  Не знала, зачем. Может, чтобы отразить его же холод. Может, чтобы спрятать ту дурацкую, режущую под рёбрами тяжесть, которая точно не была радостью. Голос Дамблдора, тёплый и торжественный, разрезал напряжение: — И в Турнире Трёх Волшебников побеждает… Воздух застыл. Тысяча людей затаили дыхание. Я тоже, хотя результат был ясен как божий день. Но в этой тишине перед именем было что-то магическое, последний аккорд долгой, изматывающей симфонии боли и усилий. — Катерина Бёрнс! Хогвартс! Рёв. Оглушительный, физически давящий рёв трибун обрушился на меня. Алые и золотые вспышки гриффиндорских огней, синие искры Дурмстранга, изумрудные фонтаны Слизерина — всё смешалось в какофонии ликования.  Я стояла в эпицентре этого шторма, и единственное, что я смогла сделать — это измученно, натянуто улыбнуться.  Улыбнуться своей победе, которая на вкус оказалась как пепел. Я поймала взгляд Маркуса — он кричал что-то, тряс кулаком, его лицо сияло чистой, неразбавленной эйфорией.  И я кивнула ему, по-настоящему, чувствуя, как что-то ледяное в груди слегка оттаивает от его тепла. А затем, не оглядываясь, не ища в толпе чёрные мантии и проницательный взгляд, я развернулась и ушла.  Прочь с арены, прочь от оваций, прочь от его холодных поздравлений. Просто ушла, оставив за спиной шум своей победы и того, кто, как мне казалось, видел в ней лишь успешный итог факультетского уравнения.

***

Автор. Но наша Катерина не видела. Она не видела, как только что её спину скрыла толпа, а чёрные, неотрывные глаза Северуса Снейпа продолжали смотреть в ту точку, где она исчезла. Взгляд был тяжёлым, непроницаемым, но в нём не было ничего от декана, подсчитывающего очки. Она не слышала бешеный, хаотичный поток его мыслей, заглушаемый внешней маской спокойствия: «Безупречно. Ни одной лишней траты движения. Расчёт времени — идеален. Использовала слабости противника, а не пыталась перебить силу. Она…» И мысль обрывалась, натыкаясь на запретную территорию. Она не знала о гордости, которая вспыхнула в нём ядовитым, неудобным пламенем. Не о гордости декана. О личной, глубоко запрятанной, почти постыдной гордости мастера, увидевшего, как его самый сложный, самый рискованный и самый личный проект превзошёл все ожидания. Она не знала, сколько на самом деле эмоций — острых, неконтролируемых, опасных — он получил от каждой секунды её полёта, от каждого её удачного манёвра. Как его пальцы впились в рукава мантии, когда пламя дракона чиркнуло по её одежде. Как что-то внутри сжалось в ледяной комок, а затем разжалось с головокружительным облегчением, когда она вырвалась с яйцом в руках. И уж точно она не знала главного.  Не знала, что он, Северус Снейп, против своей воли, против всех законов логики и самосохранения, привязывается. Что каждый её успех, каждый её взгляд, каждый след боли на её лице — это новый кирпич в стене той тюрьмы, в которую он сам себя заключает.  Она не знала, что он ненавидит себя за каждую мысль о ней. Ненавидит за слабость, за нарушение правил, за эту глупую, сентиментальную, разъедающую душу привязанность, которой не должно было быть.  Ненавидит за то, что слово «поздравляю» вышло у него таким пустым, когда внутри бушевало нечто неизмеримо большее, чего он никогда, никогда не позволит себе высказать. Она об этом не знала. И, возможно, это было к лучшему. Потому что знание этой правды было бы для неё страшнее любого дракона.

***

Катерина Бёрнс.  Гостиная Слизерина. Опять. Тот же каменный полумрак, тот же треск огня в камине, те же зелёно-серебряные тона. Но на этот раз… на этот раз воздух был густ не от тихой сосредоточенности, а от дыма, дешёвых духов и громогласного, разнузданного веселья. Победа. Наша. Моя. Она пахла перегаром, потом и вседозволенностью. Уходить я не планировала. И пить планировала не тёплый сидр для виду. Мне нужно было что-то, что сожжёт изнутри. Что-то, что перебьёт вкус пепла от той победы и выжжет на корню навязчивые, предательские мысли. Мысли о нём. Они кружились в голове, как ядовитые осы: его холодный кивок, его ухмылка, его «поздравляю, Бёрнс», сказанное так, будто он ставил галочку в отчёте. И под этим — та самая, дурацкая, режущая обида, которая не давала дышать. Я хотела заглушить это. Затопить огненным виски, пока не онемеют и мысли, и эта боль под рёбрами. Маркус, сидящий рядом, уловил мой настрой с первого взгляда. Он не спрашивал. Он понимал. Его капитанская, братская солидарность в этот вечер приняла форму молчаливого соучастия. Он наливал. Рюмка за рюмкой. «Огненная вода» лилась в меня, обжигая горло, разливаясь по жилам тяжёлым, тёплым маревом. Сначала мир стал мягче, потом — громче, потом границы между «я» и всем вокруг начали расплываться. Где-то через час я уже стояла на столе. Пол внизу казался далёким и неважным.  Музыка — какой-то дикий, ритмичный гул — била в виски. Моя мантия бесследно исчезла в хаосе праздника. На мне была только белая рубашка, расстёгнутая почти до пояса, и те самые практичные брюки.  Воздух холодил кожу на животе, но мне было жарко. Я смеялась чему-то, кричала что-то, чувствуя, как всё внутри — страх, обида, напряжение последних месяцев — плавится в этом лихом, пьяном забвении. Потом я прыгнула. Не вниз, а вперёд, в ощущение полёта и потери контроля. Сильные руки поймали меня на лету. Маркус.  Он держал меня так, будто я весила не больше метлы. Я бессильно обвилась вокруг его шеи, заливаясь смехом, чувствуя, как твёрдые мышцы его плеч и груди напрягаются под моим весом. — Ну ты даёшь, Бёрнс, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий, сдержанный, но в нём читалось не осуждение, а скорее изумлённое уважение. — Не думал, что ты вообще способна на такое. Я заливисто, глупо рассмеялась в ответ, прижимаясь к нему сильнее, ища в его твёрдости точку опоры в этом плывущем мире.  И тут я почувствовала перемену. Его тело, всегда такое уверенное и расслабленное рядом со мной, вдруг стало каменным. Не просто напряглось — застыло. Мышцы округлились под тонкой тканью его рубашки, дыхание замерло. Он не отталкивал, но в его неподвижности была целая вселенная предупреждения. — Кэт, — он произнёс моё имя шёпотом, который прорезал шум праздника, как лезвие. — Ты пьяна в стельку. Не делай того, о чём будешь горько жалеть на трезвую голову. Слова упали на меня, как ушат ледяной воды. Осознание пришло не умом, а всем телом. Я поняла, как вишу на нём, как прижата, что мой смех сейчас звучал не просто пьяно, а… вызывающе.  Меня отпустило так резко, что я едва не рухнула на пол. Я буквально отпрыгнула от него, как от раскалённого железа. — Мааарк, я… — голос сорвался, я почувствовала жгучий стыд, пробивающий алкогольный туман. — Чёрт возьми, Маркус, родной, прости. Я не… я не это… Он смотрел на меня, и на его лице не было ни гнева, ни обиды.  Было усталое, понимающее выражение взрослого, наблюдающего за дурачащимся ребёнком. Потом он тихо, сдержанно рассмеялся — не над ситуацией, а над её нелепостью. — Бывает, Кэт, — сказал он просто, как констатировал бы погоду. — Ничего страшного. Всё в порядке. Он наклонился, подобрал с пола забытую кем-то бутылку воды, открутил крышку и протянул мне. — Пей. Медленно. Хватит с тебя виски на ближайший год. Я молча взяла бутылку. Пластик был прохладным в ладонях. Я сделала несколько мелких глотков, и холодная вода, казалось, прочищала не только горло, но и затуманенное сознание.  Стыд оседал тяжёлым, неудобным грузом где-то в животе. Я пожала плечами, стараясь изобразить небрежность, которой не чувствовала.  Пир продолжался вокруг, но для меня он внезапно закончился. Закончился тихим щелчком границы, которую я сама едва не переступила, и молчаливой, нерушимой порядочностью человека, который оказался настоящим другом даже тогда, когда я пыталась сделать из него нечто большее — или, наоборот, меньшее.

***

В итоге, я уснула на его плече. На этом твердом, надежном уступе, который не дрогнул ни под тяжестью моей пьяной глупости, ни под тяжестью моих невысказанных демонов.  Мой молчаливый защитник. Маркус Флинт — не щит, а каменная стена. Рядом с ним можно было позволить себе рассыпаться, потому что он был тем, кто не давал осколкам разлететься. Я сквозь сон почувствовала, как уверенные, сильные руки снова подхватили меня. Не как тогда, на поле дракона, в порыве ликования. Теперь — с почтительной, бережной осторожностью.  Он нёс меня не как трофей, а как хрупкий, ценный груз, который доверили его охране. Я промелькнула в полузабытьи через прохладный коридор, ощутила мягкость собственной кровати под спиной.  Потом — лёгкое, тёплое давление одеяла, накинутого на плечи. Голос, низкий и начисто лишённый привычной грубоватости, прошелестел где-то над головой: — Спи сладко, Кэт. И он удалился. Его шаги затихли, оставив после себя тишину, наполненную не одиночеством, а странным, щемящим покоем. Я попыталась открыть глаза.  Веки были свинцовыми. Ни с первого, ни со второго раза. Тело отказывалось слушаться, но сознание, прочищенное водой и этим приступом жгучего стыда, уже пробивалось сквозь алкогольную вату. Ощущения были противоестественными.  Я лежала неподвижно, но мир вокруг качался и плыл, будто я падала в бездонный колодец снова и снова.  Голова гудела тяжёлым, тошнотворным гулом. Но что-то цепляло взгляд даже сквозь эту карусель. Стол. На нём был предмет, которого там быть не должно. Я не оставляла там ничего. С огромным усилием, цепляясь за спинку кровати, я поднялась. Пол под ногами был зыбким, как палуба корабля в шторм.  Каждый шаг давался ценой головокружительной борьбы с равновесием. Я дошла. На столе, в луне бледного света из окна, стояла небольшая склянка. Стекло было тёмным, почти чёрным, жидкость внутри отливала густым изумрудом. Рядом — крошечный, свёрнутый в тугой рулончик пергамент. Дрожащей рукой я развернула записку. Буквы, выведенные острым, безошибочным почерком, будто жгли бумагу: «Знал, что снова будете праздновать. Услышал. Проходил мимо. Одну каплю — перед тем, как окончательно отключитесь. С.» Ни обращения. Ни подписи полностью. Только факты и инициал, который значил больше любой развёрнутой подписи.  Знал. Услышал. Проходил мило. Ложь. Он не «проходил мимо» гостиной Слизерина. И уж точно не «услышал» — он, должно быть, почувствовал этот гул празднества на другом конце замка, своим внутренним радаром, всегда настроенным на хаос. Он проверил. Убедился, что его чемпионка, его стратегический актив, не угробила себя окончательно в пьяном угаре. И, убедившись, оставил лекарство. Не от похмелья — от последствий собственной глупости.  Его вердикт был прост: вы совершили ошибку. Вот инструмент, чтобы минимизировать урон. Не сочувствие. Противоядие. Я взяла склянку. Она была прохладной, почти холодной. Я откупорила её, и в нос ударил сложный, горьковато-травяной аромат с лёгкими нотами чего-то металлического — его фирменный почерк. Одну каплю. Я капнула её на язык.   Сначала - лёгкое охлаждение, затем ощущение, будто внутри головы кто-то аккуратно расставляет по полкам разбросанные, грохочущие мысли.  Тошнота отступила, сдавленная невидимой рукой. Мир перестал вращаться, застыв в чётких, стабильных очертаниях. Измождение никуда не делось, но теперь это была чистая, ясная усталость, а не болезненное отупение. Я поставила пустую склянку на стол рядом с запиской, символом ещё одной странной, безмолвной сделки между нами. Он видел моё падение. И вместо того, чтобы презирать или игнорировать, он дал мне средство подняться.  Было ли это заботой? Или просто поддержанием своего вложения в рабочем состоянии? Неважно. Он был рядом. Даже когда его физически не было. Даже когда я сама пыталась от себя сбежать.  Эта мысль была и утешительной, и невыносимой. Я вернулась в постель, и на этот раз погрузилась в сон быстро и без сновидений, убаюканная не виски, а странной, горькой уверенностью, что в этом каменном замке за мной наблюдает пара чёрных, непроницаемых глаз, которые видят всё — и мои победы, и мои поражения, и мои самые глупые, самые человеческие ошибки. И, кажется, прощают их — в своей собственной, безмолвной и практичной манере.