Зимние огни

      Дорогие читатели,              Идея написать короткие зарисовки о зимних празднованиях в разные времена родилась много лет назад, а воплотилась спонтанно, буквально за одну ночь — потому что нигде не пишется о родных краях лучше, чем вне их пределов.       В этом небольшом сборнике вы найдете посиделки у очага в ночь славянского солнцестояния, скандинавское пиршество с сожжением полена, восточно-европейскую Хануку, Сочельник в промышленной России и советский Новый год поздних 30-х годов. Чтобы не вводить никого в заблуждение, это не Диккенсовские рождественские истории о чуде и примирении. Это короткие зимние сцены о том, как люди в разные эпохи переживали самую длинную ночь года — когда свет не спасает мир, но подтверждает, что жизнь держится.       И в этом духе, пользуясь случаем, хочу пожелать: пусть в новом году у каждого из нас будет свой маленький огонь. Не обязательно громкий, не обязательно видимый всем, но такой, который можно зажечь — особенно теперь. Пусть хватит тепла пережить длинные ночи, памяти — чтобы не потерять себя, и сил — чтобы свет не погас, даже если чудо не обещано.       Приятного прочтения и светлого нового года.       С Новым годом.              Итак, «Зимние огни».               Тишка и Леший       Снег хрустел так громко, что Тихомир каждый раз думал: вдруг лес услышит. Стужа щипала нос и кусала за щеки, и от этого хотелось смеяться и прятать лицо в рукав. Он был еще маленький — всего шесть зим прожил, — но знал: сегодня ночь особенная.       В избе было тепло, дым полз под потолком, будто серый кот, и пахло хлебом — горячим, сладким, таким, что живот сразу начинал урчать. Пахло еще сушеными ягодами и молоком, которое долго варилось и становилось совсем густым.       Огонь в очаге дико плясал. Тихомир любил смотреть, как языки пламени тянутся вверх, будто хотят лизнуть бревна. Иногда ему казалось, что они живые и шепчутся между собой.       — Тишка, подай полено, — сказала матушка.       Он взял полено — тяжелое, шершавое. Руки чуть дрожали, но он был гордый: не каждый день ему доверяют кормить огонь. Полено заскрипело, когда легло в очаг, будто пожаловалось.       — Чтобы солнце снова родилось, — сказала матушка тихо.       Тихомир не совсем понимал, как солнце может родиться, если оно такое большое. Но бабка сказывала: зимой оно маленькое, как младенец, и ему нужен огонь, хлеб и память.       Бабка сидела на лавке. Ее руки были тонкие, как ветки, но сильные. Она крошила хлеб в чашу — для дедов и прадедов, которые ушли в землю, но все равно слушают. Потом бросила зерна прямо в огонь. Огонь вспыхнул и зашипел, будто обрадовался.       Тихомир вдруг почувствовал, что за окном кто-то есть. Он посмотрел — темнота там густая, как смола. Но между деревьями вдруг блеснули глаза. Леший, подумал он. Сердце прыгнуло, но Тихомир промолчал. Сегодня такие вещи не говорят вслух.       — Брат, — шепнула младшая сестра, — ты видел, как солнце ушло?       — Видел, — ответил он важно. — Но оно знает дорогу назад.       На столе стояли миски: капуста кислая дразнила нос, каша была густая и теплая, орехи трещали на зубах, а мед тянулся золотой нитью. Тихомиру казалось, что еда тоже слушает песню и ждет.       Старшая сестра снова провела пальцами по гуслям. Звук был тихий, будто кто-то гладит ночь, а песня — древняя. Ее пели еще тогда, когда лес был моложе, а солнце — ближе.       Огонь вдруг стал ярче, и тени задвигались по стенам. Не иначе как Леший за ставнями бродит, Домовой всегда его чует и сторожит избу. Матушка подняла чашу. Тихомир тоже поднял свою кружку, хоть она была почти пустая. Он засмеялся, но тихо — чтобы не спугнуть тепло.       Отец вышел во двор. Тихомир выглянул следом — не притаилась ли под частоколом нечисть? Никого не видать: испугались батю да в лес деру дали — прятаться. Отец поднял факел, освещая сугробы и колею от саней. Небо было черное-черное, а звезды висели низко, будто можно дотянуться. Он ничего не говорил — только звал, и это было сильнее слов.       Тихомир вдруг понял: солнце и правда где-то рядом. Оно маленькое, сонное, но уже повернулось лицом к людям. Когда отец вернулся, тьма будто отступила. Тихомир зевнул. Сегодня солнце спит, а ночь длинная, как сказка. Но бабка говорила — да он и сам знал: ночь уже убывает.               Йоль       Говорят, что в ту зиму, когда солнце было слабым,       В длинном замке за фьордом зажгли полено дубовое.       Тяжелое, его несли всем домом, как завещанья правым,       И таков был обычай предков — святое, древнее, живое.              Женщины залы очистили дымом и водой,       А старейшина пролил мед — часть огню, часть земле.       Тем, кто лежит под порогом и под корнями Иггдрасильной травой,       Чтобы зима ушла, а свет вернулся к земле.              На коре полена была вырезана старуха — мать холода, смерти,       Ее бросили в пламя, чтобы уступила дорогу стужа.       В ту ночь дул сильный ветер, слышали Дикая охота и звери,       Не выходили из дома — знали: это Один скачет в ночи.              Пили мед, ели мясо кабана и говорили о походе весеннем,       Мужи смеялись, но слушали бурю, что рвала кроны дерев.       Йорген сидел у стены, немногословен, с мыслью бесценной,       Смотрел на Исгерд, дочь Халльвора, твердая, непокорная, как снег.              Весной он принесет меха с дальнего севера и шелка с торговых дорог,       Знал, что даст ей, даже если не спросит она.       Старейшина сказал: «Если солнце — воин, оно ныне ранено, но живо,       И все согласились: свет вернется, и год будет полон чудес».              Полено стерегли до утра, оно не погасло, сказали старые люди,       Огонь, ветер и те, кто под землей, знают правду, что скрыта от людской руки.                      Ханука       Комната была тесна, потолок низкий, стены почернели от дыма и старости. Занавеску не повесили, в окно пробивался чужой город, чужой снег, чужой язык. В углу пахло прелым сеном и дымом. На столе — картофельные латкес, золотые, миска с яблоками, немного меда. Масло шипело, будто тоже боялось, но продолжало жить.       В центре стояла ханукия с девятью рожками. Шамаш уже горел.       — Можно зажигать? — тихо спросила девочка.       Дед кивнул.       — Даже теперь?       — Особенно теперь, Рейзель, особенно теперь.       Она взяла шамаш и зажгла первую свечу. Остальные следовали за ней, маленький огонь за огнем.       — Барух ата Адонай… — громко произнес дед, дети повторили за ним.       — Они вернутся? — спросил мальчик, сжимая кулаки.       Мать нарезала яблоки, запах смешивался с жаром латкес.       — Сегодня — нет, — ответила она, глаза ее блестели. Она думала о других, кто не вернулся. О своих.       Дед поднял кружку, дети — маленькие чашечки с молоком и медом.       — Лехаим, — сказал он.       Огни свечей отражались в блестящих мисках. Каждый жареный латкес, каждая капля меда на масляной лепешке были обещанием: они еще живы, они еще здесь, и они помнят, кто они.       Ничто в эту ночь не обещало чуда. Но свет горел. И этого хватало.        Петушки       За окном висел густой зимний сумрак, а дым фабричных труб и печей медленно растворялся в воздухе. В украшенной гостиной пахло свежеиспеченным хлебом, яблоками и запеченным гусем.       На столе стояли миски с квашеной капустой, щи, пироги с картошкой и медовые пряники. В центре — горели свечи, их мягкий свет отражался в вычурных стеклах окон, создавая уют и ощущение святости.       Ванька подошел к окну — хрупкой защите от зимней стужи.       — Ванюш, не забудь подать чай дедушке, — сказала мать, поправляя платок.       — Да, мамочка, — откликнулся он, ища глазами Соню; с самого утра она продавала лошадок из карамели. Петушки нравились Ваньке больше.       Дедушка, слегка сутулый, в очках с золотой оправой, взял вместо чая рюмку медовухи.       — За здоровье семьи, — сказал он бодро.       — За Рождество, — добавила бабушка, улыбаясь, и Ванины сестры повторили за ней, словно осваивая семейную привычку.       Светлана, самая старшая из них, разрезала румяный пирог и теперь раскладывала куски по тарелкам. Запах горячего теста и яблок наполнил комнату. Где-то вдали послышался звон колоколов и свисток поезда. Ваньке нравились вокзалы и нравились поезда; он вслушался в гудок, затаив дыхание — не раздастся ли новый.       — Весна придет, и фабрики снова заработают на полную, — сказала мать, наливая чай детям. — Весной сироты пойдут на фабрики. Им — еда и кров, а нам — помощники. Лучше бы девочек, конечно, — легче с ними, но тут уж как Бог пошлет.       Устав искать глазами Соню, Ванька сел за стол — углядишь ли в тусклых фонарях? Может, Соня как раз придет к ним работать — вот тогда и поболтают снова.       Свет свечей, запах меда и пирогов — все сливалось в ощущение праздника. В этот вечер тьма могла казаться длинной и холодной, но в доме было тепло, светло и спокойно. А еще под разнаряженной елкой Ваньку ждал подарок — игрушечная железная дорога. Свет Рождества уже шел к людям.        Володя        Посвящается моему любимому дедушке. Тебя давно нет, но твоя история остается со мной.              Володя бродил вдоль забора, туда-сюда, утопая в снегу. Зима стояла глухая, с хрустом под ногами, как будто сама земля не хотела пускать дальше. Калоши тоже мешали, были дырявые: на прошлой неделе он катился на санях по спуску к реке и тормозил ногами — до визга, до смеха, до мокрых носков. Теперь ноги мерзли, но он не обращал внимания.       Больше всего ему хотелось к маме. И молока. Она называла его котом — уж очень он любил пить взахлеб, оставляя над губами белые усы.       Володя принялся напевать — тихо, себе под нос, — чтобы было не так одиноко. Никто из ребят здесь с ним не общался. Воспитатели говорили сухо: ребенок врагов народа. Слова были большие, тяжелые, но Володя понимал только одно — мамы нет. Ее арестовали вслед за отцом, и теперь он жил в детском доме.        «Сидели два медведя на ветке молодой, один сидел как следует, другой болтал ногой…»       То и дело он перескакивал: «Таш-туши, таш-туши, мадам Попугай…» — слова застревали, как снег в валенках.       — Эй, Володька!       Володя вздрогнул и обернулся. За забором стоял Колька, брат, весь румяный от мороза.       — Наконец-то ты нашелся!       — Скажи дяде Коле, чтобы забрал меня и маму! — быстро сказал Володя, будто если не успеет, то все исчезнет.       Колька вздохнул, глубоко, как будто внутри что-то осело.       — Мамку не получится. Но тебя мы заберем уж как-нибудь. И елку нарядим, с большой звездой. С красной — можно.       Слова про елку звучали как из другой жизни — красивой, с огнями. А еще Володя очень любил грушу из прессованной ваты и в прошлый Новый год повесил ее на самую главную ветку.       А потом Колька сказал, что ему пора. Уже отходя, он добавил тихо:       — Не вешай нос, кот.       Володя кивнул. Он стоял у забора, слушал, как скрипит снег, и держал это «кот» в себе, как самое теплое.