Глава 4. Пощёчина

      — Я присяду?       Вопрос так и повис в воздухе. По спине пробежала дрожь. Челюсть свело от той силы, с которой она сжала зубы. Его голос: он был таким… спокойным? Таким будничным. Внутри что-то перевернулось. Сердце пропустило глухой удар и сделало кульбит с желудком, который резко свело. Дышать стало трудно. Маринетт буквально не могла вдохнуть полной грудью. Было ощущение, словно кто-то повесил ей на спину рюкзак с кирпичами.       — Конечно.       Она ответила на выдохе, тихо и бесстрастно для остальных. Не глядя, забрала сумку со стула рядом с собой и поставила на колени. Она чувствовала, как сжимается под её пальцами крокодиловая кожа — так и не отпустила ручку. Он сел, с характерным шарканьем отодвинул стул и слишком громко опустился на него. Маринетт не видела — слышала. Она смотрела в кружку с остывшим напитком и считала чаинки.       Раз…       Дорогой парфюм ударил в нос. Другой. Он сменил его за пять лет. Вместо чайного дерева — чёрный перец, вместо мандаринового шлейфа — табак. Не изменял Агрест только бергамоту.       Два…       — Нино, дружище, сколько мы не виделись? — она услышала хлопок от крепкого рукопожатия.       Три…              Его голос, раньше высокий и мелодичный, стал бархатистым. От этого низкого, немного хриплого тембра по спине пробила дрожь.              Четыре…       Пять…       Она считала. Считала, как учил её психолог. Концентрировалась, рассматривая форму этих чаинок, изгиб. Заметила даже, что они отличаются цветом: какие-то были светло-коричневые, какие-то — глубоко чёрные… Но все усилия переключить внимание были тщетны. Бесполезны, пока справа сидел столь мощный раздражитель. Маринетт закусила щёку и почувствовала металлический привкус. Не боль. Только вкус своей крови.       Шесть?.. Семь?       Или вообще восемь?       Два года она была в терапии. Два грёбаных года приёма антидепрессантов, бесед, тщательнейшей проработки личных границ. Она закрыла для него доступ везде: соцсети, мессенджеры, даже сим-карту сменила. Настроила ленты социальных сетей, чтобы не попадались посты с тегами «Агрест» и «Адриан». Демонстративно выключала телевизор, каждый раз лишь завидев ненавистный профиль в модных новостях или на ковровых дорожках. И ради чего? Чтобы сейчас он так своевольно, с отчётливым пренебрежением в своём надменном голосе нарушил её личное пространство? Чтобы разрушил все стены, которые она так старательно, по кирпичику, возводила, одним своим парфюмом?       Маринетт пробирала искренняя злость до кончиков пальцев, что сжались в кулаки под столом. Её накрывал праведный гнев, от которого распирало лёгкие жгучей болью с каждым вдохом. Как же хотелось задеть его. Как же она желала заставить его чувствовать себя пустым местом. Стереть это самодовольное выражение с его идеального медийного лица и заставить страдать. Так же, как и она страдала когда-то давно.

***

      — Как ты мог?! К-как… — она захлёбывалась собственными слезами.       Её голос, вырвавшийся в отчаянный крик, пронёсся по коридору эхом. Это был взрыв отчаяния и ненависти. Руки тряслись. Её всю трясло, и она была не в силах унять это крупную дрожь, что нещадно била каждый миллиметр её тела.       — Маринетт…       Она не могла слышать его голос, который даже сейчас он имел наглость оставлять спокойным. Она смотрела в его глаза и не видела ничего. В этих зелёных радужках, что сейчас напоминали дешёвое бутылочное стекло, не было ничего. Ни былой нежности. Ни страха. Она не видела его за пеленой собственных слёз, что застилала глаза. Оно было и лучше.       — Успокойся, — сквозь шум в ушах она слышала его беспечный тон. — Давай…       Он недоговорил. Мгновение — и она почувствовала, как что-то слишком тёплое, слишком чужое коснулось её плеча. Маринетт не могла его вынести.       Секунда — и она дёрнула рукой. Ладонь обожгло. Плечо сводило лёгкой судорогой и продолжало бить дрожью. Она даже не сразу поняла, что произошло. Пощёчина. Хлёсткая. Звонкая.       Которую он заслужил сто раз.

***

      Маринетт проморгалась. Словно очнулась. И теперь вместо коридора видела перед собой чашку. В ней — остывший напиток, а на дне — чаинки. Но со счёта уже сбилась. Колени предательски дрожали, и она знала: не из-за страха. От злости. Она разжала кулак и кинула на ладонь быстрый взгляд. Четыре синих следа от ногтей не просто говорили, а кричали о напряжении. Но в этом напряжении не было слабости. Это был самоконтроль. Она не хотела повторять то, что сделала пять лет назад. Ей было жаль ладонь, на которой после того удара красовался огромный синяк. Огромное пятно, из раза в раз точно насмехавшееся. Напоминающее. О нём. Нет. Она не могла оставаться здесь. С человеком, одно присутствие которого разжигало такую нездоровую ярость.       Звон в ушах она заметила только когда он начал понемногу рассеиваться. Медленно подняла взгляд и наткнулась на обеспокоенное лицо Альи. Краем глаза уловила, как Нино и Агрест что-то весело обсуждают. Дюпэн-Чен чуть не передёрнуло. Она не знала, сколько так просидела, погружённая. Но, наверное, не слишком долго, раз Алья не попыталась её вырвать из болезненных воспоминаний.       Короткий вдох носом — и звон стих. Медленный выдох — не ртом, тоже носом. Чтобы не привлекать внимание. Мир вокруг снова обрёл краски. Она вернулась за столик, хоть и так сидела за ним. Ручка крокодиловой сумки нагрелась от сильного сжатия. Левая ладошка вспотела, и Маринетт постаралась незаметно вытереть её о край юбки.       К Маринетт вдруг пришло осознание. Пока злилась на Агреста, так бесцеремонно ворвавшегося в её мирное пространство, она даже не задалась вопросом: а что он тут забыл. Дюпэн-Чен вновь перевела взгляд на подругу, всё сидевшую напротив, и заметила виноватый взгляд и неловко сведённые брови. Разбираться не было сил. Она скажет ей всё, что думает про эту подставу, потом. Сейчас нужно было выбрать себя, как и пять лет назад.       Только менее радикально.       — Мне… — голос звучал уверенно. Даже более спокойно, чем она могла себе вообразить. Это была победа. — …наверное, пора. — Она аккуратно отодвинулась на стуле и тремя пальцами, почти невесомо, подхватила ещё тёплую ручку сумки. — Эскизы доделать… подшить образы…       Она говорила быстро, громко, за что могла собой гордиться. Но сбивчиво. Как бы ни старалась иначе.       — Работы много… — она сглотнула. — Я бы ещё с радостью посидела с вами, но…       Выдохнула. Быстро. Метнула стремительный взгляд на Алью, наверное, ища поддержки. Но после такой подставы… какая поддержка?       — Но не всем же дано родиться с золотой ложкой во рту в дизайнерской упаковке, да?       За столиком повисла гробовая тишина. Застыл даже Нино — остывшая паста повисла на вилке. Зубы сцепились с новой силой. Не сдержалась.       Она буквально физически ощутила холодок справа. Это был его взгляд. Повернула голову и встретилась с ним глазами. Инстинктивно прищурилась. Такие же стёкла, как и пять лет назад. Но сейчас в них было что-то по-скотски противное. Даже мерзкое.       — Уже нашла работу?       Он говорил лениво. Так же, как и смотрел. На тонких губах играла усмешка. Ледяная, надменная. Алья и Нино молчали, словно были не в праве вмешаться. Чтоб их. Она не сводила взгляд с Агреста.       — Я — дизайнер.       Голос не дрогнул. От злости, переполнявшей через край, Маринетт и глазом не моргнула, когда соврала. Ну как… недоговорила. Не сказала, что младший.       — В модном доме у Луи Шеро, — гордо добавила она с издевательской улыбкой.       Луи Шеро был известен в широких кругах на модном поприще, и любой, кто хотя бы немного интересовался модой, знал его имя. Как и имя Агреста. Об их негласной конкуренции ходили слухи, много сплетен, которые Маринетт, к сожалению, мимо ушей пропустить не могла, сколько бы ни скрывала новостей. О них шептались и много сплетничали. Луи Шеро и Агрест улыбались друг другу в лицо, их даже видели в компаниях за бокалом виски в непринуждённой обстановке инсайдеры.       На её заявление Агрест лишь саркастически присвистнул, всем своим видом стараясь показать, что он не впечатлён. Как же. Он картинно провёл рукой по щетине, словно о чём-то сильно задумался и не спешил с ответом. Жуть, это было просто невыносимо. Он серьёзно всеми силами старался занять позицию главного в разговоре.       — Не могла получше место найти?       Маринетт даже опешила и не сразу нашлась в ответе. Нет, она, конечно, понимала, что это прямой конкурент — но чтобы так прямо обесценивать труд поистине великого человека в индустрии… Неужели его задело то, что она работала у его конкурента? А чего он ожидал?       — Луи Шеро — лучший дизайнер в Европе.       Шах и мат.       Но Агрест не ответил. Только издал смешок. И было в нём что-то… обиженное. Неужели ревность? Неужели Агреста действительно задевает, что Маринетт работает у его конкурента и при друзьях сомневается в превосходстве его? Маринетт хотелось торжествовать. Бабочки порхали. Но вместе с этим желанием торжества внутри всё кипело. Она хотела поставить его на место. Хотела унизить, как он её унизил тогда.       Однако ликование так и не пришло. Вместо него Маринетт почувствовала странное. Такое знакомое, но чужое сейчас. От его изучающего взгляда в горле рос комок. Она не хотела чувствовать его, но и проглотить не получалось. Ну почему именно сейчас?       Маринетт не могла отвести взгляд. Не могла позволить ему выиграть в этих гляделках, хоть и понимала: вечером её накроет волной ещё большего негодования и раздражения. Ей было тошно. Уже и физически.       — Мы ведь оба понимаем, — он вдруг улыбнулся. Но не тепло, как раньше. Цинично. — Это не так, Маринетт.       Сердце ухнуло в пятки. Она не нашлась в ответе. Ей вообще плевать было на разборки этих двоих… Его глаза. В них был… вызов? А как он назвал её имя… Этот тон… Властный?.. Да что он о себе возомнил? Какое право он имеет обращаться к ней как к какой-то шавке? Дыхание перехватило. Маринетт внезапно захлестнуло странное чувство, граничащее с ненавистью. Она с силой сомкнула губы в линию, но не знала, что ответить. И это было самое тяжёлое.       А он сидел так спокойно, всем своим видом источая скуку от её компании. Его глаза скользнули вниз, и он без особого энтузиазма огляделся по сторонам.       — Тебе, вроде, пора было?       Его слова были резкими. И этот вопрос звучал точно утверждение, что ей следует уйти. Маринетт аж опешила. Она не помнила, чтобы он вообще когда-то говорил таким тоном.       — Если Маринетт хочет остаться, Адриан, она останется, — Алья впервые за долгое время что-то сказала. Маринетт уже и забыла, что ребята всё это время молча наблюдали за их перепалкой.       Дюпэн-Чен скользнула взглядом на подругу. Ком в горле начал медленно таять. По крайней мере, её не гнали. Она сама могла уйти. Только вот эта забота от Альи сейчас была не до конца ясна. Маринетт вернулась мысленно к вопросу, который уже звучал в голове: а почему Агрест вообще здесь появился?..       — Очень мило, что ты ещё здесь, — тихо бросила Маринетт, не глядя на Алью. Она смотрела в остывший чай и допила его залпом, искренне веря в то, что он снимет скопившееся напряжение.       Но холодная жидкость просто скатилась по горлу.       — Маринетт, я… мы… мы не думали… я хотела сказать, но…       — Да, Маринетт… мы… мы просто… сами не ожидали… — Нино попытался поддержать жену. Как и всегда.       Их оправдания звучали так глупо, что Дюпэн-Чен даже коротко усмехнулась, смотря в пустую кружку. Чаинок не осталось — только ровная пигментная полоса по контуру и белое дно. Мысли сами полезли в голову. Она вдруг вспомнила безнадёжные попытки этих двоих свести Маринетт с Агрестом ещё в школе: в музее восковых фигур, в Нью-Йорке… Веки быстро опустились. Не получалось даже тогда. И почему Лейфы вообще решили, что лезть в её жизнь — хорошая идея? Да, Маринетт очень доверяла Алье. Сезар тогда, а теперь уже Лейф знала много её секретов, если вообще не все. Только вот Дюпэн-Чен искренне верилось, что лучшая подруга на её стороне, а не на стороне её бывшего. Что подруга не будет так нагло переступать её границы. И этот… «зай с членом», о котором шутила в туалете Алья… Неужели она намекала на Адриана? После всего, что он сделал. После того, как она годами была рядом и видела состояние Маринетт. Как она могла?..       — Вообще-то, это моя вина.       Она вдруг услышала ледяную усмешку и открыла глаза. Медленно скосила взгляд вправо. Агрест не выглядел так, словно считал себя виноватым. О нет. Он источал уверенность так ярко, что Маринетт невольно сжала скатерть.       — Ребята звали меня, да, — продолжил он, снисходительно склоняя голову в направлении к ней. — Но на час позже. Просили помочь с жильём в Лондоне и организацией вечеринки — найти площадь. Видишь ли, у тех… — из него вырвался короткий смешок, — кто родился с золотой ложкой во рту… обычно есть связи.       У Маринетт внутри всё рухнуло. И не от того, что этот циничный тип смотрел на неё как смотрят на ребёнка, когда объясняют арифметику, а потому, что он знал. Он узнал раньше. Почему-то сейчас именно понимание того, что Агрест был ближе неё к их семье всё это время, било по самоценности сильнее. Она себя вдруг совершенно чужой почувствовала за их столом. Хотелось схватить сумку и уйти. Но вместо этого лишь перевела взгляд на Алью — Лейф поджала губы. Смотрела ровно на Маринетт, а во взгляде… сожаление?       — А почему я пришёл раньше, — она снова повернула голову направо. — Потому что смог. — Агрест кашлянул. — Освободился. Не ищи подтекста, Маринетт. Его нет. Я не знал, что ребята уже здесь. Тем более, — он вальяжно поправил свой смартфон, лежащий на краю стола, и даже не смотрел на неё. Словно она не была важна, чтобы встретиться взглядом, — я и знать не знал, что ты здесь. Поэтому… давай не будем портить вечер. Им.       Он вдруг кивнул на Лейфов, которые снова замерли. Вот оно что. Ребята не были виноваты… Они просто не укладывались по времени. А Адриан Агрест решил, что может приходить куда хочет и когда ему вздумается. Маринетт вдруг выдохнула, отпуская скатерть, которую успела помять. И все это видели, но было уже плевать. В любом случае, ей здесь места уже не было. Так или иначе, ребята бы попросили её уйти. И было в этом что-то… досадное? Только вот Маринетт не могла сейчас разобрать своих чувств. Она вдруг почувствовала, как желудок сводит судорогой, и была рада, что это ощущение не сопровождалось звуком. Вероятно, от голода.       — Не будем.       Дюпэн-Чен впервые за вечер согласилась с Агрестом и перевела взгляд на сумку. Быстро дрожащей рукой положила в неё телефон и накинула тёплый кардиган.       — Мне и правда ведь пора, — Маринетт не смотрела ни на кого. — Работа, я говорила…       — Маринетт! Подожди.       Она слышала голос Альи, но не обернулась. Хватит с неё на сегодня драмы. Дверь заведения была тяжёлой и закрылась с характерным глухим звуком. Холодный ветер уже переходящего в ночь Парижа обжёг лицо, и она не сдержала слёз.       Дверь кафе открылась снова, и подруга, даже не накинув куртку, стояла рядом с ней. Маринетт почувствовала, как Алья сжала своей рукой её локоть и не сдержалась. Слёзы покатились с новой силой. Она уже не могла держаться.       — Я знаю, что ты думаешь, Маринетт, — осторожно начала Алья, отходя вместе с ней подальше от входа. — Но я не хотела всего этого. Честно. Мы позвали Адриана, чтобы решить пару вопросов…       Подруга обошла Маринетт и теперь стояла прямо перед ней. Маринетт закрыла глаза и почувствовала, как тёплые ладони Альи накрыли её влажные пальцы.       — Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к Адриану Агресту, Маринетт, — голос Альи был твердым. — Этот подонок ведёт себя слишком нагло. И ты большая молодец… Ты… так отвечала ему…       Алья осеклась. Маринетт вдруг открыла глаза и увидела на её лице странное замешательство. Теперь она увидела в глазах Альи странную гордость, граничащую с собственным смущением.       — Я не знаю, Алья… — Дюпэн-Чен рвано вдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я ненавижу его.       Слова рассекли воздух. Маринетт и сама вдруг замолчала, судорожно облизывая губы, словно пробуя то, что наконец смогла произнести, на вкус.       — Но я думала, что забыла… Я не забыла, Алья! — Маринетт вдруг снова всхлипнула. — Ни… ничего… Я не знаю… я…       Подруга молча и, как показалось Маринетт, молниеносно заключила её в объятия. Но Дюпэн-Чен не могла поднять рук, чувствуя, как после подаренного им от Альи тепла холодный ветер сильнее их обдаёт своими порывами.       — Я не знаю теперь, как идти… — тихо призналась Маринетт. — К вам. На вечеринку. Я понимала, что вы можете его позвать, но тогда он был просто… фамилией. А теперь…       Алья коротко вздохнула, не разжимая объятий.       — А теперь это твой бывший, которого ты увидела спустя пять лет и сказала ему ту приличную часть, которую о нём думаешь.       Лейф чуть отстранилась. Её взгляд был такой пристальный, словно она смотрела в душу.       — А на вечеринке… выпьешь. И выскажешь ему всю неприличную.       От этого вкрадчивого, заботливого тона и вдруг заигравших чёртиков в глазах Альи Маринетт вдруг засмеялась. Почти истерически. Так смеются те, кто устал притворяться. Кому кажется, что терять нечего. Она утёрла слёзы тыльной стороной ладони и нашлась в ответе.       — Ты так в меня веришь…       Алья лишь улыбнулась. Маринетт видела, как важно было подруге, чтобы она пришла. И разве может Маринетт злиться на то, что от Альи не зависело? Она не виновата в том, что Адриан пришёл так рано. К тому же… может, она права? Может, всё это время Маринетт просто нужно было выплеснуть на Адриана всю ту злость, что копилась годами и до сих пор не нашла выхода?       — Тебя уже заждались, — Маринетт мягко указала ей на вход. — Я приду. Обещаю.       Было видно, как Алья не хочет уходить. Но холод пробирал и её. Маринетт видела, как Лейф обхватила себя руками при очередном порыве ветра.       — Ты права. Я пойду. И я жду тебя в субботу, подружка.       Они чмокнули друг друга в щёки на прощание, и Маринетт проводила Алью заплаканным взглядом. Когда дверь закрылась, Дюпэн-Чен наконец отвернулась и открыла сумочку, из которой на неё большими глазами смотрела квами.       — Пошли за мороженым, Тикки, — Я голодная.

***

      Когда Алья вышла, за столом повисла тишина. Адриан не поднимал глаз на Нино - уставился в меню, которое открыл, чтобы занять руки. И желательно мысли. Но буквы не собирались в слова. Агрест смотрел сквозь них.       «Луи Шеро — лучший дизайнер в Европе»… «Родился с золотой ложкой во рту в дизайнерской упаковке»…       Дура. Она даже не понимает, о чём говорит.       Адриан сцепил зубы.       И не понимает, во что вляпалась.