Часть 23

Воздух в палате был тёплым, пропахшим лекарствами и тишиной. Не той прежней, давящей тишиной, а мягкой, заполненной звуками жизни: сонным поскрипыванием птенцов, шорохом страниц в книге Фуюми, мерным гулом города за стеклом. Нацуо, сидя на подоконнике, водил карандашом по тетради, изредка поглядывая на кровать. На лице Реи появились едва уловимые трещинки в каменной маске: веки приоткрывались чуть шире, взгляд задерживался на летающей за окном пылинке, пальцы шевелились, нащупывая край пушистого бока воронёнка. Щелчок дверной ручки прозвучал как выстрел. В проёме стоял он. Не Старатель. Не герой в сияющих доспехах пламени. Энди. В мешковатом тёмном тренировочном костюме, который висел на нём бесформенно. Ни одного язычка огня на лице или плечах. Лицо — обнажённое, незащищённое. Глубокие трещины морщин вокруг рта и глаз. Губы, сжатые в жёсткую белую нитку. И глаза… в них бушевало что-то новое — не ярость, а смутная, неуклюжая и до смерти уставшая тревога. От него пахло не дымом и мощью, а дешёвым мылом и морозным ветром с улицы. Фуюми замерла. Книга выскользнула из ослабевших пальцев, шлёпнулась на пол тихим стуком. Нацуо спрыгнул с подоконника, его спина instantly выпрямилась в струну, плечи напряглись — стойка бойца перед неизвестной угрозой. Даже воронята притихли. Десятки чёрных глаз-бусинок уставились на гостя. Тишина стала ледяной и хрупкой, как тонкий лёд. Энди сглотнул. Адамово яблоко резко дернулось в его худой, жилистой шее. Он не смотрел на детей. Его взгляд, тяжёлый и неловкий, как неотёсанный камень, пополз через комнату и упал на лицо жены. На ту самую пустоту, в которой было и его отражение. В уголке его глаза дёрнулась мелкая, почти невидимая судорога. Шаг. Глухой, неуверенный топот по линолеуму. Ещё шаг. Он подошёл к кровати, остановился на почтительном расстоянии — не как хозяин, а как проситель. Голова была опущена. Могучие плечи, всегда выпрямленные, будто несли невидимый плащ героя, сейчас ссутулились, сломались под невидимой тяжестью. — Рей. — Голос. Хриплый. Чуждый. Без привычного металлического рёва, только шершавый шёпот, будто горло было в ранах. Ещё один судорожный глоток воздуха. — Я… пришёл. Фуюми перестала дышать. Нацуо стиснул челюсти — послышался скрежет зубов. — Знаю, слова… ничего не исправят. Ничего не вернут. — Он говорил медленно, вытаскивая каждое слово, как занозу. Язык заплетался, не привыкший к такой правде. — Знаю, что я… стал для тебя кошмаром. Вместо мужа. Вместо стены. Пауза. Он искал точку опоры в воздухе и не находил. — Был слеп. Глух. Думал только о… о том, чтобы стать сильнее. Чтобы ничего не повторилось. — Голос надломился на последнем слоге. Кулаки сжались — не от гнева, а чтобы остановить дрожь в пальцах. — И в этой гонке… растоптал всё. Тебя. Детей. Он поднял голову. Взгляд, наконец, упал на Фуюми, потом на Нацуо. Не требующий. Не приказывающий. Потерянный. — Я… не прошу прощения. Мои слова сейчас гроша ломаного не стоят. Они не снимут боль с твоего лица, Шото. — Кивок в пустоту, где должен был стоять младший сын. — Не вернут твоё детство, Фуюми. Не потушат твой гнев, Нацуо. И не вылечат тебя, Рей. Глубокий, срывный вдох, будто перед прыжком в ледяную воду. — Но я должен это сказать. Я… был неправ. Во всём. И я… — голос сорвался в хрип, стал едва слышным, — прекращаю. Прекращаю это безумие. С сегодняшнего дня ухожу. С поста главы агентства. Временно. Пока… пока не пойму. Как жить. Как быть… отцом. Если вы ещё позволите мне когда-нибудь… попробовать. Тишина. Гробовая, звонкая. Фуюми смотрела на отца, и слёзы, которые она годами хранила где-то глубоко внутри, хлынули наружу. Беззвучно, обильно, по щекам, на подбородок, капая на сложенные на коленях руки. Нацуо стоял, всё такой же каменный, но в его взгляде появилась трещина — глубокая, шокированная. На кровати Рей не шелохнулась. Но её глаза — серо-карие, усталые — были широко открыты и смотрели прямо на мужа. Не страх. Не ненависть. Бездонное, тихое изумление. Скрипучий голос с подоконника разрезал тишь. — Довольно. Карр. На карнизе, невидимый до этого, сидел Мудрый Ворон. Алые точки-зрачки glowed в полумраке. — Первый шаг сделан. Криво. Неуклюже. С тысячью «но». Но сделан. Карр. Энди вздрогнул, обернулся. На его лице смешались стыд и новая, робкая надежда. — Птица… я… — Молчи, — отрезал Ворон. — Слова закончились. Начинается время дел. А теперь, Старатель… нет, Энди. Мудрый Ворон исполнит своё. Но не здесь. Не перед ними. Ты и так забрал у них слишком много. Карр. Выйди. Ворон взмыл и выпорхнул в форточку. Энди замер на секунду. Его взгляд скользнул по лицам детей, зацепился на лице жены — на том немом вопросе в её глазах. Затем развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. В ней висела неразрешимость, боль, и первый, тонкий, как лезвие бритвы, лучик чего-то незнакомого. Фуюми уткнулась лицом в ладони, плечи вздрагивали. Нацуо медленно выдохнул, прислонился лбом к прохладному стеклу окна. А Рей… медленно-медленно закрыла глаза. Её рука на одеяле сдвинулась на сантиметр, накрыв ладонью спящего у её бока воронёнка. Жест защиты. Или, может, первый проблеск покоя. Ночной воздух за больницей был колючим и влажным, пах талым снегом и выхлопами. Энди ждал под одиноким фонарём, свет которого дрожал в морозной дымке. Без пламени он казался меньше, съёжившимся. Ворон сидел на ржавой ограде детской площадки. — Неплохо… Идёшь в отпуск. Не ожидал от Старателя, — скрипучий голос звучал без насмешки, с усталым одобрением. — Стараться — хорошо. Но ты забыл: иногда старания мешают видеть. Нужна остановка. Передышка. Чтобы стать сильнее, иногда нужно перестать двигаться. И подумать. О том, что натворил. Карр. Энди молчал. Кивнул раз, резко, приняв слова как приговор. — Мудрый Ворон помогает… Движешься в верном направлении, — продолжила птица. — Но это были лишь слова. Слова без дел — просто шум. Но я пойду навстречу. Карр… Пауза. Ночной переулок замер. — В тот день, в лесу… твой сын ждал тебя. Верил, что придёшь. Ты не пришёл. И это ранило его глубже любого огня. — Глаза Энди болезненно зажмурились. — Его чувства — обида, страх потерять отца — были… нормальны для ребёнка, которого ты внезапно оттолкнул. Но было нечто… чужое. Страшное. То, как он вспыхнул. Пламя взвилось не по-детски. Будто в костёр вылили бензин… Энди поднял голову. В его взгляде — немой вопрос и давний, знакомый ужас. — Ворон видит два пути. Оба могут быть правдой… — Ворон вытянул шею, алые зрачки стали щелочками. — Первое: он потерял контроль от эмоций. Отчаяние подлило масла в огонь его причуды. Второе… что кто-то усилил причуду Тойи. Именно в тот миг, когда он был слаб. Подбросил дров в его костёр. Карр. Слова повисли в морозном воздухе, ядовитые и тяжёлые. Энди застыл. Дыхание стало коротким, рваным, будто после удара в грудь. Всё тело отвердело, отказываясь верить в эту новую, чудовищную щель в реальности. — На сегодня всё, — резко оборвал Ворон. — Дальше — дела. Слова без действий — хрупкий лёд. Тело птицы дёрнулось. Голова откинулась. И из клюва хлынул тот самый, хриплый и яростный голос: — Эй, огнепопик! Ты как с детьми-то вообще разговариваешь? А? Деспот сопливый! Будь моя воля — отдуплю такого пуканогорящего по всему, что не горит! — Слова лились, грубые и неотёсанные, били точно в цель. — И ещё! Первое место держит восьмеро в одном теле! Хватит гнаться за тем, кто даже не играет честно! Ты — игрок, который честно наступает на пятки восьмерым! Это не провал, пылающий болван, это — нереально круто! Голос сорвался на хриплой ноте. — Это, блять, тебя не оправдывает! Ты всё равно мудак! А теперь твоя работа — действовать! Наладить. С детьми. С женой. Или, клянусь, велю птенцам обсирать твоё контору вместе со всеми машинами! Чао! Тело Ворона дёрнулось. Он тряхнул головой, снова стал размеренным и скрипучим. Объяснений не последовало. Только кивок. И он растворился в темноте, оставив Энди одного под жёлтым светом фонаря, с лицом, искажённым смесью ярости, унижения и первого, ослепляющего проблеска новой, невыносимой мысли. За углом, в чёрной тени аварийного выхода, стояли они. Фуюми прижимала ладонь ко рту так сильно, что ногти впивались в кожу. Глаза за стёклами очков были огромными, мокрыми от шока. Нацуо впился пальцами в штукатурку стены, его костяшки побелели. Они слышали всё. Каждое «карр». Каждое леденящее предположение о брате. Каждый грубый, точный удар того другого голоса. Они услышали не оправдание. Услышали возможную причину. И увидели отца не тираном, а человеком, получившим удар такой силы, что он едва стоял на ногах. Фуюми выдохнула. Дыхание вырвалось белым клубком пара. Она посмотрела на Нацуо. В его глазах, всегда полных гнева, теперь бушевала настоящая буря: недоверие, жалость, злость на себя за эту жалость, и щемящая, невыносимая боль за того мальчика в лесу, которого они едва помнили. Не сказав ни слова, они оба отступили от стены и, плечом к плечу, вернулись в яркий, стерильный свет коридора, неся с собой в тишину тяжёлое, новое знание и семя странной, мучительной надежды.