Часть 25

Прошёл месяц. Энджи делал маленькие, неуверенные шаги к своей семье. Путь только начинался, каждый день был борьбой с привычкой рычать и приказывать, попыткой заменить пламя тишиной, а требовательный взгляд — просто взглядом. Именно в такой вечер, когда в доме только начал появляться призрак былого уюта, в гостиную впорхнули две тени. Не через дверь, а через приоткрытую форточку. Они опустились на спинку массивного дивана — две птицы, чьи силуэты казались вырезанными из самой ночи и самого дня. Одна — угольно-чёрная, с перьями, отливающими синевой, как глубокая вода. Другая — белая, как первый снег, с лёгким серебристым отблеском. Хунин и Мунин. Они сидели неподвижно, их пронзительные глаза — алые у чёрного, ледяно-голубые у белого — изучали комнату. Потом заговорили. Не вместе, а по очереди, словно вёдрами черпая и выливая слова в тягучую тишину. — Настало время, — начал Хунин, его голос был похож на скрип старого дерева. — Позови детей, — продолжил Мунин, звуча мягче, но не менее неумолимо. — Они тоже должны знать. Энджи, читавший отчёт у камина, поднял голову. В его глазах мелькнуло сопротивление, усталая неохота ворошить прошлое. Но он медленно отложил бумаги и, не глядя на птиц, вышел. Через несколько минут в гостиной собрались все: Фуюми с недоуменной улыбкой, Нацуо с привычной настороженной складкой у рта, Шото с пустым, отстранённым взглядом. — В ту ночь, — начал Хунин без предисловий, — когда пламя охватило Тойю, в лесу был ещё один. Мунин тут же подхватил, как эхо: — Да, подумаешь, случайный прохожий. Но проблема в том, что он не помогал. Не кричал, не звал на помощь. Он стоял в тени и смотрел. Смотрел, как мальчик горит. Воздух в комнате стал густым и колким. Фуюми замерла, её улыбка растаяла. Нацуо выпрямился. — Тойя, — продолжил Хунин, и каждое слово падало, как камень, — в итоге добрался до ручья. И… выжил. Слово повисло в тишине, тяжёлое и неумолимое. Выжил. Шото лишь моргнул, его лицо оставалось бесстрастным. Ему забыли рассказать о старшем брате. Для него это имя было просто звуком. Но не для Энджи. Из его груди вырвался звук — хриплый, надорванный стон, будто у него самого вырвали кусок плоти. Он отшатнулся, спина ударилась о каминную полку, зазвенели фарфоровые безделушки. Его рука, движимая слепой силой, впилась в спинку дубового кресла. Раздался сухой, болезненный треск — деревянная накладка раскололась под пальцами, оставив вмятины в форме его захвата. — Что… — его голос был чужим, разбитым на осколки. — Что вы говорите? Он… жив? — Жив, — подтвердил Мунин, не моргнув ледяным глазом. — Тогда. В ту ночь. Дальнейший его путь окутан дымом и чужими волями. Но искра жизни — не угасла. Фуюми вскочила. Слёзы уже текли по её щекам, но это были слёзы не радости, а всесокрушающей, смешанной боли. — Где он? Почему он не вернулся? Кто этот человек?! — Он возвращался!!! — выкрикнул Мунин, и его обычно мягкий голос на мгновение стал резким. Хунин, не меняя тона, продолжил: — Тот человек подобрал его, когда тело было почти углем. Вылечил. Но не из благородства. Этот ублюдок вскормил его, чтобы получить в своё распоряжение сосуд с одарённой, сильной причудой. Ждал, когда его собственное тело рухнет, чтобы перейти в новый, юный сосуд. — Но не вышло, — подхватил Мунин. — Сосуд оказался… нестабильным. Тойя пришёл в себя спустя три года. В приюте «Солнышко». Хунин кивнул белой головой: — Он сжёг это место дотла. Сколько было жертв — нам неизвестно. Это была одна из его лабораторий. Место, где он ищет причуды и растит себе армию. О нём спроси у Всемогущего. Он его давний противник. Теперь очередь Мунина: — А Тойя… после побега он пришёл сюда. Домой. Зашёл внутрь. И увидел отца. Который тренировал — бил — своего младшего сына. С тем же ослеплённым, фанатичным взглядом кумира, что и раньше. — Он хочет уничтожить Старателя как символ, — закончил Хунин. — Чтобы вы все наконец обратили на него внимание. Он до сих пор чувствует ту боль, которую причинил в детстве, едва не напав на Шото. Сейчас он зовёт себя Даби. Волосы красит в чёрный. Носит шрамы и ненависть. Внезапно голоса двух птиц слились, исказились, превратившись в один — знакомый, хриплый, полный едкой ярости. Голос Андерсона, звучащий из двух клювов одновременно: — Не обосрись сейчас, Старатель. Не разочаруй. Мне от этого ни жарко, ни холодно. Останови этого пиромана. Пока он не стал проблемой для всех. Он уже убийца. Так что… — Голос внезапно сменил интонацию, став нарочито легкомысленным. — Эй, Фуюми! Как насчёт свидания? Ха-ха-ха! Их собственный, птичий смех, резкий и каркающий, «Ха-ха-ха!», отрезал эфир. Обе птицы синхронно склонились в насмешливом, театральном поклоне. Затем, взметнувшись — чёрное и белое перо, пух — они выпорхнули в ту же форточку, оставив за собой гробовую тишину, наполненную только треском дров в камине и сдавленным дыханием людей, чей мир только что перевернулся с ног на голову. Тишина после их ухода была густой, липкой, как смола. Она давила на уши, заглушая даже треск поленьев в камине. Воздух, ещё секунду назад наполненный карканьем и шуршанием перьев, теперь казался вымершим. Энджи не шевелился. Его рука всё ещё впивалась в разломанную спинку кресла, пальцы побелели от напряжения. Пламя, обычно живущее на его лице мелкой, контролируемой рябью, погасло полностью, обнажив мертвенную бледность кожи. Но в глазах бушевал настоящий пожар — не ярости, а абсолютного, всепоглощающего ужаса. Ужаса перед правдой, которая была страшнее любой смерти. Жив. Он жив. И пришёл домой. И видел. И... — Папа... — голосок Фуюми прозвучал крошечно, надтреснуто. Она стояла посреди комнаты, обнимая себя за плечи, и крупные, беззвучные слёзы катились по её лицу, падая на паркет тёмными пятнами. — Значит... всё это время... он был один? Горел? Страдал? И мы... мы даже не искали? Мы думали, что он... Она не смогла договорить. Её голос сорвался на высокой, болезненной ноте. Вопрос повис в воздухе, обращаясь ко всем и ни к кому. Нацуо стоял, прислонившись к косяку двери. Его лицо было каменным, но в уголке глаза дёргался нерв. Он смотрел не на отца, а в ту точку на ковре, куда упали белые перья Мунина. Его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. — «Солнышко», — прошипел он наконец, и слово вышло обжигающим, как плевок. — Приют. А потом он его... сжёг. Сам. Значит, этот... этот человек в костюме... Он не просто смотрел. Он... сделал его таким. Шото медленно опустился на ближайший пуфик. Его разноцветные глаза были широко раскрыты, но взгляд оставался отстранённым, будто он смотрел сквозь стены, в тот далёкий лес. Он не помнил брата. Но в его теле, в старых шрамах, в самой его крови, отозвалось что-то — смутный, забытый страх, запах гари и боли. Его левая рука непроизвольно поднялась, коснулась холодной кожи шрама на лице. — Даби, — тихо произнёс Шото, пробуя это имя на вкус. Оно было горьким и чужим. Звук голоса сына, наконец, вырвал Энджи из ступора. Он оторвал руку от кресла, и куски дерева с глухим стуком упали на пол. Он обернулся к детям. Его лицо было искажено такой мукой, что даже Нацуо невольно отвёл взгляд. — Я... — Энджи попытался говорить, но горло будто сжалось. Он сглотнул, сделал усилие. — Я не знал. Клянусь... Я думал... Я видел только пепел. Я... Он замолчал, потому что оправданий не было. Не было их тогда, когда он, ослеплённый горем и яростью, объявил сына мёртвым и запретил даже упоминать его имя. Не было их и все эти годы, когда он выжимал из Шото «идеального наследника», не видя в нём ребёнка, а лишь инструмент для исправления своей ошибки. Ошибки, которой, возможно, и не было. — Этот человек... — Энджи выдохнул, и в его голосе появилась знакомая, металлическая твёрдость, но на сей раз направленная не на них. — Тот, кто стоял и смотрел. Кто потом... использовал его. Он. Он за всё ответит. — А Тойя? — резко спросила Фуюми, вытирая лицо рукавом кардигана. Её голос дрожал, но в нём появилась сталь. — Наш брат? Что мы сделаем для него? Это был вопрос, на который у Энджи не было готового ответа. Герой в нём рвался в бой — найти, обезвредить, спасти. Но отец... отец был парализован. Как спасти того, кто стал убийцей? Кто ненавидит тебя больше всего на свете? Кого ты сам загнал в эту тьму? Снаружи, на голой ветке старого клёна перед окном, сидели две знакомые фигуры. Хунин и Мунин вернулись. Они не залетали внутрь, только сидели, сливаясь с сумерками, и смотрели. Их миссия «информирования» была выполнена. Теперь они наблюдали. Ждали. Как отреагирует глина, в которую бросили камень правды — рассыплется, даст трещину или начнёт менять форму. Энджи поднял голову и встретился взглядом с парой алых и парой ледяных глаз в окне. Он ничего не сказал им. Он медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, повернулся к детям. — Завтра, — его голос был низким, хриплым, но уже без паники. — Завтра я еду к Всемогущему. Узнаю всё, что знает он. А потом... — Его взгляд скользнул по лицам Фуюми, Нацуо, остановился на Шото. — Потом мы найдём его. Не как герой — цель. Как... семья. Как бы он нас ни ненавидел. Это было не решение. Это было только намерение. Слишком огромное, слишком страшное, чтобы осознать его полностью. Но это был первый шаг не назад, в привычную ярость, а вперёд — в непроглядную, болезненную тьму, где, возможно, всё ещё тлел тот самый, обожжённый огнём ручейка, огонёк его первенца. Фуюми кивнула, снова подступали слёзы, но теперь в них была и решимость. Нацуо молча скрестил руки на груди, его взгляд стал пристальным, анализирующим. Даже Шото перестал смотреть в никуда — его глаза, левый и правый, теперь были устремлены на отца, и в них, в глубине, мерцало нечто сложное, ещё не сформировавшееся в мысль. А на ветке снаружи два ворона, чёрный и белый, тихо перешептались, склонив головы друг к другу. Их работа здесь была сделана. Теперь всё зависело от людей в доме. От того, хватит ли у них мужества не потушить этот новый, страшный огонь правды, а попытаться понять его и, возможно, перенаправить.