Часть 8

Прошло несколько месяцев с того дня, как чертеж дороги лег на советный стол. Несколько месяцев упорного, изматывающего строительства, которое стало метафорой их союза: тяжело, грязно, постоянно что-то идет не так, но они продвигаются вперед, сантиметр за сантиметром. Их «безумие» сначала вызывало насмешки, потом раздражение, а теперь — злобный шепот. Дорога, которую они назвали «Путь Ириса», вопреки всему, росла. Не силами всех вассалов, а теми, кого они сумели перетянуть на свою сторону: молодыми ремесленниками, жаждавшими новых рынков, обнищавшими мелкими лордами, которым нечего было терять, и теми редкими солдатами с обеих сторон, уставшими от вечной готовности к бою. А Фадиме, в которой, казалось, была бездна этой боеготовности, пришла в ярость, оказавшись засыпанной глиной с головы до ног во время обвала участка дороги. Но не из-за загубленной работы, а из-за найденного в свежевырытой траншее обломка подпорной балки — балки, которая была намеренно подпилена. Исо в это время вел переговоры с караваном купцов, согласившихся рискнуть и отправиться по ещё не достроенному пути. Услышав от гонца новость, он извинился, вышел и поскакал к месту обвала. Он нашел Фадиме сидящей на камне, сжимающей в грязной руке обломок дерева. Лицо её было бледным от бешенства, но когда она увидела его, в её глазах промелькнул страх, отнюдь не за стройку, а за нечто большее — за них. — Видишь? — её голос скрипел. — Они не остановятся. Это вовсе не случайность, это предупреждение. Он взял у неё из рук обломок, осмотрел срез, чистый, профессиональный. Работа своего. — Мои, — констатировал он без эмоций. — Из лесного отряда моего дяди. — Что будешь делать? — спросила она, глядя на него. В её взгляде был вызов. Не к нему, конечно, а к этой ситуации. «Покажи мне, какой ты правитель. Покажи мне, какой ты муж. Покажи, что наша любовь — не слабость». Исо повернулся к собравшимся вокруг рабочим — смешанной толпе его людей и её людей, с испуганными и злыми лицами. — Обвал ликвидировать к закату, — сказал он громко и четко. — Подпорки сделать двойной толщины. Из нашего общего запаса леса. — Он сделал паузу, обводя взглядом толпу. — А теперь слушайте все. Кто бы ни сделал это, он хотел нас испугать. Разделить. Показать, что доверять друг другу нельзя. Значит, с этого часа стража на стройке будет смешанной. Человек Фуртуна — напарник из Кочари. Человек Кочари — подчинённый Фуртуна. За проступок одного отвечают оба. Не доверяешь напарнику — стереги его как зеницу ока, чтобы не подвел. В толпе прошел ропот. Это было жестоко и... гениально. Это заставляло переплести судьбы от самого низа. — А что с виновными? — крикнул кто-то из толпы. — Виновных, — сказал Исо, и его голос стал тише, но от этого только страшнее, — мы найдём. И они будут работать на стройке в кандалах. Чтобы все видели: то, что они пытались разрушить, их же руки и восстановят. Исо повернулся к Фадиме и протянул руку. Она, не глядя на застывшую в изумлении толпу, взяла её. Её грязная, сбитая в кровь ладонь легла в его заскорузлую, в мозолях. Они пошли прочь, к ручью, оставляя за собой молчание, полное нового, небывалого уважения. У ручья, где когда-то Фадиме любовалась ирисами, Исо молча принялся отмывать с её лица и рук глину. Вода была ледяной. — Ты не казнишь их, — тихо сказала она, глядя, как коричневые потеки смываются с её кожи. — Казнь породит мучеников. Ненависть. Мне нужно не их устрашение, — он вытер её лицо краем своего плаща. — Мне нужно их сломленное упрямство. Чтобы они сами убедились в бессмысленности саботажа. Чтобы поняли, что мы — незыблемы. Она смотрела на его сосредоточенное лицо, на складку упрямства между бровей, на губы, сжатые в тонкую линию. Это был не тот мечтательный юноша, читавший стихи у камина. Это был лидер, ткущий новую реальность из самой грубой, самой неблагодарной пряжи — из человеческой природы. — Ты стал жёстче, — заметила она. — А ты — мудрее, — он посмотрел на неё. — Раньше ты бы потребовала головы виновных. Сейчас ты думаешь о дороге. Она кивнула. Это было правдой. Её месть теперь была иной. Лучшей. Она заключалась в том, чтобы их общее детище жило вопреки всему. — Сегодня ночью, — сказала она, глядя на текущую воду, — ко мне снова приходил связной от брата. Предлагал «забыть» о дороге в обмен на поддержку клана в смещении тебя «по причине слабоумия». Исо замер. — И что ты ответила? — Что у меня уже есть муж. И что его «слабоумие» построило за три месяца то, что наши кланы не могли построить за три поколения — начало понимания. — Она повернула к нему лицо. На нём не было и тени сомнения. — Я сказала, что если они тронут тебя, я обрушу наши горные рудники, перекрыв ключевые штольни. Оставлю их без железа. Навсегда. Он выдохнул, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое и гордое. — Это же… безрассудно. Это война. — Нет, — парировала она. — Это сдерживание. Как твои кандалы на стройке. Я показала им, что твоя жизнь не твоя слабость. Это моя красная линия. И они её не перейдут. Он потянул её к себе, и их лбы соприкоснулись. Они пахли потом, глиной, металлом и непоколебимой решимостью. — Мы становимся ими, — прошептал он с горькой усмешкой. — Жесткими. Расчетливыми. Циничными. — Мы становимся нами, — поправила она, целуя его в уголок рта, запачканный пылью. — Мы защищаем то, что построили. Любовь — это не только стихи у камина, Исо. Это и траншеи, и подпиленные балки, и угрозы в темноте. Это готовность стать монстром для всего мира, чтобы остаться людьми друг для друга. Он обнял её, и в этом объятии была вся ярость, вся нежность и вся непоколебимость их союза. — Я люблю тебя, Фадиме, — сказал он. — Даже твою внутреннюю горную обвалоопасность. Особенно её. — А я тебя, — ответила она, прижимаясь к нему. — И даже твою маниакальную веру в исправление через каторжные работы. Они стояли так, пока солнце не начало клониться к западу, окрашивая воду в ручье в цвет расплавленного золота и старой крови. Позади них, на стройке, уже раздавались окрики, лязг инструментов, ропот новой, принудительной общности. А потом был вечер, обступивший незаметно и со всех сторон, сдавивший своей необъятной тяжестью грудь. Исо и Фадиме провели его, обсуждая с капитанами стражей детали нового, смешанного караула, проверяя списки, выискивая потенциальных саботажников. Воздух в кабинете был густ от напряжения, усталости и скрытой ярости. Когда наконец последний отчёт был заслушан и слуги удалились, в покоях воцарилась тишина, густая и липкая, как смола. Фадиме стояла у камина, сжимая в руках кубок с недопитым вином. Её плечи были напряжены под тонкой льняной рубашкой, спина — прямая, как клинок. Она вся была одним сплошным зажимом, готовая в любой миг сломаться или ударить. Исо наблюдал за ней, сидя в кресле. Он видел, как тень от её ресниц падает на щеку, как ритмично вздымается грудь. Он видел не только гнев. Он видел ту самую, первобытную ярость, которая когда-то была направлена на него, а теперь билась внутри неё, не находя выхода. И понимал, что слова здесь бессильны, утешения оскорбительны, а рассуждения бесполезны. Исо поднялся беззвучно. Подошел сзади и без лишних слов просто взял правую руку Фадиме, всё еще сжимающую кубок, и своими пальцами начал разжимать её пальцы, один за другим. Суставы хрустнули от напряжения, а Фадиме вздрогнула, но не сопротивлялась. Исо поставил кубок на камин, затем взял её другую руку и проделал то же самое. Потом его руки легли ей на плечи, и большие пальцы уперлись в закаменевшие мышцы у шеи. Он начал разминать их. Сначала осторожно, потом сильнее, с такой силой, что она аж подалась вперед, вскрикнув от неожиданности и боли. — Расслабься, — его голос прозвучал у неё над ухом низко и твердо. Не просьбой, — приказом. — Не могу, — прошипела Фадиме сквозь стиснутые зубы. — Сможешь. Его пальцы знали её тело лучше, чем любой лекарь. Знали каждый шрам, каждую зажатую точку, где скапливался гнев и страх. Он работал молча, безжалостно, вышибая клин клином. Боль сменилась глубоким, почти невыносимым жаром, а затем внезапным, сокрушительным расслаблением. Фадиме застонала, и её голова бессильно упала вперёд. В этот момент Исо обвил её руками, прижал к себе спиной к своей груди. Его губы коснулись её обнаженной шеи, прямо под ухом. Ужалили, словно укус. Острый, властный, оставляющий метку. — Всё, — прошептал он, — всю ярость, весь страх — мне. Всю эту чёртову тяжесть дня отдай мне. И в её тишине что-то прорвалось. Совсем не слёзы, а низкий, животный рык, вырвавшийся из самой глубины. Фадиме резко развернулась в объятиях Исо, её руки вцепились в его волосы, а её губы нашли его губы в яростном, почти злом поцелуе. В нём не было нежности. Была лишь жажда: стереть этот день, стереть угрозы, стереть всё, кроме него. Оставить на языке вкус его кожи, а не пыли предательства. Он ответил ей той же монетой. Его объятия стали железными, его поцелуй — завоеванием и отдачей одновременно. Они даже не пошли к кровати, а рухнули на медвежью шкуру у камина, сдирая с друг друга одежду, как воины, снимающие поврежденные доспехи после боя. Это было сражение. Языками, зубами, прикосновениями, от которых не оставалось места ни для одной мысли, кроме одной: «Ты здесь. Ты мой. Ты реальный». Фадиме царапала его спину, впиваясь в него, пытаясь слиться воедино так, чтобы никакая сила в мире не могла их разделить. Исо держал её, отвечал каждому её движению, каждому вздоху, каждому сдавленному крику, который она глушила, прикусив его плечо. В этой яростной близости не было места роли правителей, жертв обстоятельств или архитекторов будущего. Были только он и она. Огонь и сталь. Боль и спасение. Когда буря утихла, они лежали, сплетенные в клубок конечностей, тяжело дыша. На его спине горели царапины, на её бедре краснел след от его пальцев. На полу валялись обрывки тонкого льна и шерсти. Фадиме приподнялась на локте, её растрепанные волосы упали на его грудь. Её глаза, ещё чёрные от страсти, изучали лицо Исо. Она провела пальцем по его распухшей от поцелуев губе. — Жестоко, — прошептала, но в её голосе звучало удовлетворение. — Правдиво, — поправил он, проводя ладонью по её мокрому от пота боку. — Ты вся была правдой. Ужасной и прекрасной. Она опустила голову ему на грудь, слушая бешеный стук его сердца, постепенно успокаивающийся. — Иногда мне кажется, что мы сожжем друг друга дотла, — сказала она в тишину, нарушаемую только треском поленьев. — Пусть, — он целовал её макушку. — Из этого пепла не вырастет ничего, кроме нас же. Сильнее. Горячее. Она улыбнулась в его кожу. В этом тоже была своя странная, извращенная правда. Их страсть была не побегом от мира. Она была его продолжением. Еще одной битвой, еще одним способом утвердить: мы живы. Мы хотим. Мы принадлежим друг другу вопреки всему. — Завтра, — пробормотала она, уже почти засыпая на нем, — снова придется быть сильными. Разумными. Несокрушимыми. — Завтра, — согласился он, натягивая на них сброшенный плащ, — но сейчас — только это. Только мы. И засыпая, сплетенные так тесно, что было не понять, где заканчивается одно тело и начинается другое, они знали: эта яростная, всепоглощающая страсть не слабость. Это фундамент. Самый глубокий, самый нерушимый слой их союза. Потому что когда рушатся стены, когда грозят кинжалы, когда мир требует от них быть монументами, они могут быть просто мужчиной и женщиной. Дикими, жадными, беззащитными в своей наготе и сильными в своем взаимном пожирании. И этого хватало, чтобы встретить новый день в их мире. Мире, который навряд ли был уютным. Навряд ли был безопасным: выкованный в противостоянии, он был построен на костылях недоверия и полит потом. Но он был их. И каждый новый день, каждый преодоленный обвал, каждый молчаливый взгляд понимания между бывшими врагами на стройке — был ещё одним камнем в мосту, который они возводили через пропасть. Не к всеобщему миру. Пока нет. Но точно — друг к другу. И этого, в самые темные ночи, когда слышались шаги шпионов за дверью, им хватало.