Столкновение

Дым в «Версале» был особенным. Он не был похож на удушливый смог дешевых заведений. Это был ароматный туман — смесь сигарного листа, дорогого парфюма и едва уловимого запаха волнения, который источала крупная игра. Этот воздух был детищем Ангелины Изосимовой, и она, стоя за зеркальным стеклом своего кабинета, вдыхала его как аромат власти. Ее зеленый взгляд, холодный и методичный, скользил по залу, выхватывая детали: нервный жест игрока у баккара, слишком уверенную улыбку нового крупье, едва заметную дрожь в руках официантки, несущей шампанское «китам». Все было под контролем. Так должно было быть всегда. Ее королевство, оттененное бархатом и позолотой, работало как швейцарский механизм. До поры. Грохот донесся со стороны главного входа. Не просто шум, а какофония — звон разбитого стекла, приглушенные проклятия охраны и голос. Мужской, хриплый, несущий в себе такую яростную, пьяную скорбь, что она пробивалась сквозь гул рулеток и смех. Ангелина не шелохнулась. Только тонкая ниточка напряжения пробежала по ее челюсти. На мониторе охранной системы она увидела причину беспорядка. Мужчина. Лет под пятьдесят, в дорогой, но смятой рубашке, расстегнутой на две пуговицы. Он не просто буянил. Он разговаривал с пустотой. «Предатели! — его голос, сорванный и громкий, долетал даже сюда. — Слили компанию… сольем и вас! Фортуна! Где ты, стерва?! Я куплю тебя! Слышишь?» Охрана, два коренастых бульдога в идеально сидящих пиджаках, пыталась взять его под локти. Он вырывался с силой отчаяния, отшвырнул одного плечом, схватил со столика хрустальный бокал и, описав дугу, швырнул его не на пол, а в самое сердце зеленого сукна рулеточного стола. «На! Забери свою удачу обратно!» Это был уже не беспорядок. Это было кощунство. Лицо Ангелины осталось каменным. Она плавно развернулась и вышла из кабинета. Ее черное каре не дрогнуло, а платье цвета запекшейся крови облегало каждую линию ее пышной, уверенной фигуры. Шпильки отстукивали по мраморному полу четкий, неспешный марш. Толпа расступалась перед ней, как перед ледоколом. Она вышла на небольшую приподнятую площадку у лестницы, откуда открывался вид на весь зал. И лишь тогда позволила себе оценить обстановку глазами, а не через монитор. Его скручивали. Он сопротивлялся, но уже слабее, алкоголь и трое здоровяков делали своё дело. И в этот момент, запрокинув голову, он увидел ее. Все замерло. Его глаза, мутные, с лопнувшими сосудами, встретились с ее зелеными, холодными, как арктический лед. И в его взгляде случилось что-то невозможное. Пьяная ярость схлынула, сменившись на миг болезненной, животной ясностью. Он замер, перестал вырываться, уставившись на нее, будто узнавая. «Ангела…» — прошелестели его губы, и это шепот, сорвавшийся с пьяного языка, был страшнее любого крика. Он прозвучал так интимно, так по-хозяйски, будто он имел на это право. «Ангела… я тебя ждал…» Удар под дых. Тихий, внутренний. От этого старого, почти забытого имени. От этого безумного «ждал». Ангелина почувствовала, как по спине пробежала ледяная волна, а ладони сжались в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Ярость, острая и сладкая, тут же накрыла этот испуг с головой. Кто он такой, чтобы… Она сделала один шаг вперед, к перилам. Ее голос, низкий, поставленный, разрезал воздух зала, как лезвие. — Очередной пьяный мусор, — произнесла она с ледяным презрением, глядя поверх его головы на начальника охраны. — Вытряхните из него все, что звенит, и вышвырните на помойку, откуда он приполз. И чтобы тени его здесь больше не было. Ясно? — Ангела! — закричал он вдруг, из последних сил пытаясь рвануться в ее сторону. Голос его был поломанным, хриплым от виски и чего-то еще. — Я тебя знаю! Я… мы… Охрана заткнула ему рот ладонью, грубо заломила руки за спину и потащила к черному ходу. Ангелина не провожала его взглядом. Она развернулась и тем же мерным, неспешным шагом пошла назад в свой кабинет. Спина была прямой, подбородок — высоко поднятым. Но внутри всё дрожало от унизительной, необъяснимой дрожи. Не от страха. От вторжения. Он пролез не через двери, а сквозь какую-то щель в её броне, одним лишь этим взглядом, этим проклятым именем. «Гнилушка», — повторила она про себя, опускаясь в кожаное кресло. И попыталась в это поверить. Максим Левин пришел в себя в вонючем переулке, за щекой чувствовал прилипшую грязь, а в голове — адскую кузницу. Он сел, опершись спиной о холодную кирпичную стену, и застонал. В карманах — пусто. Часов нет. Провалы в памяти сменялись обрывками кадров: блеск люстр, зелёное сукно, летящий бокал… и глаза. Зелёные. Как море перед штормом. Холодные и безумно живые. «Ангела…» Откуда он взял это имя? Не знал. Но оно вырвалось само, из какого-то темного, заброшенного угла души, где еще теплилась надежда… на что? Не на спасение. На понимание. На то, что кто-то увидит не просто пьяное животное, а ту пустоту, которая кричала в нем после подписания тех дурацких бумаг. Он выиграл. И остался в полной, оглушающей тишине. Он поднялся на ноги, шатаясь. Унижение? Было. Но его перекрывало другое — навязчивое, жгучее любопытство. Кто она? Та хозяйка, что смотрела на него, как на таракана? В ее взгляде была не просто злоба. Было… узнавание. Такое же, как у него. Или ему это померещилось? Неделю он приходил в себя. Пил рассол, глотал таблетки, пытался вникнуть в дела новой, слиянной компании. И не мог. Зеленые глаза стояли перед ним. Властный, хлесткий голос звучал в ушах: «Вышвырните на помойку». На восьмой день, трезвый, выбритый, в новом, идеально сидящем костюме, он снова подошел к зданию «Версаля». Он не был игроком. Он был исследователем. Миссионером, идущим к своему демону. Его, конечно, не пустили. Он не стал спорить. Достал толстый конверт, положил в него все наличные, что были при себе — намного больше тех предполагаемых 85 тысяч за ущерб — и свою визитку. Передал невозмутимому портье. — Хозяйке. От Левина. За беспокойство. И за кофе, который я так и не выпил. Ответа не последовало. Он и не ждал. Он вернулся на следующий вечер. Сель за столик в баре, заказал самый дорогой виски в меню и просто сидел. Смотрел на дверь ее кабинета. На охрану, которая начала поглядывать на него с немым вопросом. Он ловил ее, мельком, когда она выходила на минутку — поговорить с кем-то, бросить взгляд на зал. Их взгляды иногда встречались. Он не улыбался. Он просто смотрел. Внимательно, изучающе, как будто читал сложный, но чертовски интересный отчет. В один из вечеров он увидел, как крупье у стола с блэкджеком слишком явно «помог» выиграть подсаженной красотке. Старая, как мир, схема. Максим подошел, сделал крупную ставку против нее, и через три руки, поймав удачу и просчитав сдачу, опустошил всю ее стопку. Крупье побледнел. Максим собрал фишки, поймал взгляд подошедшего администратора и сказал громко, на весь стол: — Передайте Ангелине Изосимовой. Выигрыш — в знак уважения к дому, который следит за честностью игры. — И он действительно оставил половину выигрыша на столе, как чаевые. Это был выстрел в цель. Не грубый, но точный. Он показал, что понимает правила ее игры. И готов играть по ним, но на своих условиях. Ему все еще не отвечали. Но в следующий его визит, когда он молча сел за свой привычный столик, официант без слов поставил перед ним чашку дымящегося эспрессо. Горького. Без сахара. Как лекарство. Максим взял чашку, выпил залпом, почувствовав, как обжигающая жидкость разливается теплом внутри. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он только что получил свой первый трофей. Молчаливое признание: «Я тебя вижу». Но ему было мало видимости. Ему нужно было разговорить это молчание. Расковырять эту броню. Он вышел в ту же ночь и пошел к служебному входу, к тому самому черному ходу, где его вышвырнули. Он знал, что она уезжает последней, на своём большом черном автомобиле. Он подождал, пока она выйдет, и когда она уже садилась за руль, подошел и просто встал перед капотом, блокируя выезд. Не угрожающе. Как памятник. Как воплощенное навязчивое желание. Она вышла из машины, хлопнув дверью. На лице ее не было страха, только ледяное, концентрированное бешенство. Лунный свет выхватывал из темноты ее черные волосы, зеленые глаза и плотно сжатые губы. — Левин, — произнесла она, и его имя на ее языке звучало как обвинение. — Я вызову полицию. Прямо сейчас. За домогательства. — Домогаюсь до разговора, — ответил он спокойно. Его голос в тишине ночного переулка звучал хрипло и неожиданно устало. — Всего одного. Потом, если захочешь, я исчезну. Она скрестила руки на груди, шикарное пальто расходилось полами. Её взгляд был острым, как бритва. — Говори. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до опасной. Он видел, как ее зрачки сузились, но она не отступила. — Почему «Ангела»? — спросил он тихо. — Кто дал тебе это имя? Оно… не подходит той, кто вышвыривает людей на мороз. Оно для кого-то другого. Тишина повисла между ними, густая и тяжелая. Он видел, как в ее глазах что-то дрогнуло, как сжались мышцы на шее. Она молчала секунд десять, и каждая из них была для него пыткой и наслаждением. — Отец, — наконец выдохнула она, и слово вырвалось коротко, словно осколок стекла. — Его больше нет. И имя это — тоже. Больше его никто не произносит. Она развернулась, села в машину, завела мотор. Окно со стороны водителя опустилось. — Теперь исчезни. И она тронулась, заставив его отступить. Он не пытался удержать. Он смотрел, как задние фонари ее машины растворяются в ночи, и чувствовал в руке воображаемую тяжесть. Тяжесть первой, крошечной, вырванной с кровью крупицы правды. Он выиграл этот раунд. Но он уже понимал, что эта игра не на деньги. И ставки в ней были куда выше. Он стоял один в холодном переулке, а где-то там, за рулем своего бронированного автомобиля, мчалась женщина, которая только что показала ему трещину в своей броне. И через эту трещину, казалось, доносился запах не дыма и денег, а чего-то горького, старого и невыносимо живого. Он повернулся и пошел прочь. Исчезать он не собирался. Все только начиналась.