Раз, два, три...

      Ибрагим Паша, человек, чья жизнь была расписана по минутам между государственными делами, молитвами и бесконечными, порой утомительными, речами заморских гостей, узнал о новой забаве совершенно случайно. Один из послов, расслабившись после порции сладкого шербета, с видом знатока всех мировых тайн поведал о странном обычае других государств. Оказывается, эти чудаки в конце года устраивают грандиозное прощание со всем старым, встречая новое с размахом. Огни, подарки, и, что самое поразительное, неприлично хорошее настроение – всё это сопровождало их переход из одного года в другой. — Новый год, — Ибрагим произнес это слово, словно пробуя на вкус экзотический фрукт. — Старое уходит, новое приходит… Забавно. Разве не так устроен весь мир?       Мысль, такая простая и в то же время глубокая, показалась ему подозрительно красивой       «А чем, собственно, Османская империя хуже?» – решил он и уже через час быстрым шагом направлялся к покоям Султана, будто нёс не идею, а срочное донесение с поля боя.       Сулейман выслушал его молча, постукивая пальцами по подлокотнику трона. — Новый… год? — наконец переспросил он, прищурившись. — Это что ещё за ересь? — Повелитель, — осторожно начал Ибрагим, — Это не ересь, а… символ. Начало. Обновление. Даже надежда. — Надежда? — усмехнулся Султан. — У Османов надежды итак в избытке. Нам ещё и праздники чужие перенимать?       Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, а идея отправлена в дальнюю ссылку. Визирь вышел из покоев с видом человека, которому только что запретили мечтать. ***      В коридоре он едва не налетел на Хюррем Султан. Та шла к Повелителю, держа за руку маленького Джихангира. Мальчик с любопытством рассматривал потолок. — Визирь, — насмешливо протянула Хюррем. — Вы выглядите так, будто проиграли войну… без боя. — Госпожа, можете радоваться, — махнул рукой Ибрагим. — Повелитель более не прислушивается ко мне. — Вот как? — заинтересованно приподняла бровь Хасеки. — И чем же вы умудрились его разгневать?       Он рассказал. Коротко. Без прежнего пыла.       Хюррем хмыкнула, явно находя в этом нечто забавное. А вот Джихангир вдруг оживился. — Праздник? — переспросил он звонко. — Новый? А где он? Когда?       Глаза ребёнка загорелись так, что Ибрагиму стало не по себе. Хюррем ничего не сказала. Но её улыбка стала опасно мягкой. ***       Вечером Ибрагим предавался скорби у себя дома. Он сидел, глядя в пустоту, словно новый год уже ушёл, так и не наступив. Хатидже ходила вокруг него кругами. — Ты сегодня мрачнее тучи над Босфором. Что случилось?       Он рассказал. — Брат не прав! — вспыхнула она. — Почему детям нельзя радость? Что плохого в празднике? — Попробуй объясни это Султану, — устало усмехнулся Ибрагим. ***       На следующий день Султан вызвал его сам. Сулейман был мрачен и явно не в духе. — Ты доволен? — спросил он без приветствий. — Повелитель? — Из-за тебя моя воля пошатнулась.       Он тяжело вздохнул. — Вчера у меня болела голова. Сначала дети пришли всей оравой. Джихангир плакал: услышал про твой праздник и немедленно захотел его. Потом Хюррем… — мужчина поморщился. — Напевала то же самое, но куда убедительнее. А под вечер явилась Хатидже. В слезах, гневе и с речью о семейных ценностях, которая, клянусь бородой пророка, могла бы затмить любую проповедь.       Он устало потер виски. — Так и быть. На первый раз закрываю глаза. Но второго раза не потерплю.       Ибрагим поклонился так низко, будто собирался провалиться сквозь мрамор, и умчался. ***       Топкапы вскоре погрузился в хаос.       Слуги бегали, не понимая, что именно происходит, но исправно выполняя приказы визиря. Кто-то нёс ткани, кто-то свечи, кто-то – вообще непонятно что, но с важным видом.       Хатидже сияла, словно праздник был её личной победой. Хюррем была довольна – дети смеялись и путались под ногами. Валиде Султан ворчала и пила травяной отвар, утверждая, что это всё против традиций, здравого смысла и, вероятно, законов мироздания.       Сулейман наблюдал за происходящим издалека, прогуливаясь по коридорам дворца и подозревая, что зря согласился. Его величие, казалось, было под угрозой из-за какого-то иноверного вымысла. Но когда он вышел в сад, чтобы развеяться и, возможно, найти хоть один островок спокойствия в этом бурлящем море праздничной суеты, то едва не схватился за сердце. — Ибрагим! — возглас Султана прозвучал как приговор.       Визирь стоял у раскидистого кипариса и с энтузиазмом вешал на его ветви блестящие украшения, которые, казалось, были украдены из сокровищницы. — Повелитель, — радостно обернулся он. — Так принято. Всё по канонам праздника. Смотрите, как красиво! — Это… дерево, — с ужасом произнёс Сулейман. — Почти ёлка, — уверенно кивнул Ибрагим.       В самый разгар кулинарных баталий, из кухонных недр вылетел Шекер Ага, словно метеор, оставляя за собой шлейф муки и легкой паники. Его щеки пылали, полотенце гордо красовалось на плече, а в руке он держал нечто, подозрительно напоминающее хвост селедки – видимо, трофей из неудачной попытки добыть ингредиенты. — Паша! — взмолился он, задыхаясь от спешки и, возможно, от переживаний за судьбу блюда. — Нет ли у вас, часом, какого-нибудь секретного, подробного рецепта? Мы, конечно, постараемся, но… будет ли это достойно вашего изысканного вкуса?       Тем временем, во двор начали тащить сундуки размером с небольшие ладьи. Слуги, перешептываясь, как заговорщики, пояснили: — Это для Махидевран Султан. Решила предстать во всей красе, так сказать. Немного… позаимствовала из казны, чтобы образ получился поистине великим.       Хюррем, с присущим ей размахом, взяла на себя руководство гаремом. Она даже снизошла до того, чтобы терпеть верховенство Ибрагима, ведь, как ни крути, это добавляло пикантности и так уже бурлящему котлу событий.       Валиде же, прикрыв глаза, тихонько молилась, надеясь, что Всевышний не обратит внимания на этот небольшой, но весьма колоритный хаос, творящийся под его взором.       А Хатидже, словно верный щенок, не отходила от своего супруга ни на шаг. То кувшин с водой поднесет, то заботливо вытрет лоб платком, стараясь угодить во всем.       Сулейман, наблюдая за этим грандиозным представлением, лишь тяжело вздыхал, в глубине души надеясь, что их импровизированный праздник не станет причиной для небесного гнева. ***       Когда солнце начало клониться к закату, все собрались в личных апартаментах самого Сулеймана. Стол ломился от яств так, что даже самые бывалые придворные, повидавшие всякое, стояли в растерянности, словно перед загадочной головоломкой. Блюда громоздились друг на друга, источая ароматы специй и чего-то совершенно неизведанного, от чего у некоторых даже слегка подёргивались усы.       Сам Сулейман подозрительно косился на этот гастрономический Эверест, будто ожидая, что он вот-вот оживет и попытается его укусить.       Ибрагим же, напротив, излучал спокойствие и торжественность, достойные самого главного героя этого вечера. Он, с присущей ему деликатностью, но при этом весьма решительно, «подвинул» Султана с его законного места во главе стола, сам занял почетную позицию, прокашлялся и поднял ладонь, призывая к тишине. — Я понимаю, — начал он. — Что для многих из вас всё это в новинку. И, возможно, даже немного странно. Но, знаете ли, перемены – это естественный ход вещей. Мир не стоит на месте, годы летят, а мы… — Паргалы сделал театральную паузу. — Мы имеем редкую возможность остановиться и осознать, что впереди всегда ждет что-то новое. Новый год – это не какая-то чужая вера или неведомые законы. Это просто прекрасный повод для надежды. И… — визирь позволил себе легкую, едва заметную улыбку. — Для радости.       Сулейман шумно вздохнул, явно не решив, радоваться ему или уже начинать каяться. Ибрагим на миг отвлёкся, заметив подозрительное движение сбоку. — Матракчи! — шикнул он. — Убери руки от вина. Ещё не время для таких подвигов! — Я только… посмотреть, — обиженно протянул тот и, вздохнув, отошёл, всем видом показывая глубокую душевную травму. — Итак, — продолжил Ибрагим. — Пусть этот вечер станет началом. Без войн, без интриг… хотя бы на сегодня.       Он хлопнул в ладони. — Слуги! Заносите подарки!       Женская половина гарема сразу преобразилась. Глаза красавиц засияли таким неистовым блеском, что даже самые яркие свечи в тот миг потускнели бы от стыда. Даже Валиде Султан, обычно невозмутимая, как скала, перестала хмурить свои царственные брови и чуть приподнялась в кресле.       Дети, словно пружинки, подскочили от небывалого восторга. Михримах, не в силах сдержать радости, захлопала в ладоши, и ее звонкий голос пронесся по залу: — Надеюсь, это будет корона, как у мамы!       Сулейман, услышав это, лишь усмехнулся и ласково проворчал: — Дочка моя, если бы ты только намекнула, я бы тебе не одну, а тысячу корон подарил. Не пришлось бы ждать какого-то там нового года, чтобы получить желаемое.       Хюррем тихонько хихикнула. Наклонившись к своему повелителю, она прошептала: — Мой Султан, ты бываешь слишком строг. Но признаюсь честно… — она обвела взглядом присутствующих. — Это действительно очень весело!       И с лукавой улыбкой кивнула Ибрагиму. Тот, почувствовав одобрение, гордо выпятил грудь.       Слуги раскрывали сундуки один за другим.       Сулейману преподнесли огромную импровизированную карту мира, сделанную рукой Ибрагима. Османская империя на ней простиралась так широко, что места для остальных держав почти не осталось.       Сулейман нахмурился, внимательно посмотрел… затем кивнул. — Скромно, — произнёс он. — Но со вкусом.       Валиде получила набор для вязания. Она удивлённо подняла брови, повертела подарок в руках, а затем нахмурилась, укоризненно посмотрев на зятя. — Мы обсудим этот подарок… — медленно произнесла она. — Позже.       Хюррем же, едва взглянув на крошечную статуэтку голубки, что была ей преподнесена, расцвела в улыбке, от которой у многих по спине пробежал холодок. — Ах, какая прелесть! — протянула она. — А я-то надеялась… Ну-ну.       И где-то в глубине души она уже мысленно отправляла Ибрагима в самые темные уголки ада.       Хатидже, увидев свои успокоительные капли, вспыхнула. — Ибрагим! — возмущённо воскликнула она. — На что ты намекаешь?!       Рустем, получив в подарок новое седло, скривился так, будто примерял его не к коню, а к собственной, не слишком радужной, судьбе. — Это… по-ибрагимовски, — осторожно произнёс он. — Хотя, должен признать, вещь полезная.       А Махидевран, заглянув в богато украшенный сундук, полный позолоченной посуды, заметно поникла. — Я уж думала, — пробормотала она. — Будет шубка из соболя… как у Хюррем в том году.       Мустафа скептически оглядел свой игрушечный морской флот. — Ну, — сказал он после паузы. — Когда мне было лет десять, это было бы актуально. Но всё равно спасибо.       Радость была разной. У кого‑то искренней, у кого‑то сдержанной, у кого‑то – с оттенком подозрения.       Ибрагим вновь хлопнул в ладоши. — Ну что, дорогие мои гости! Праздник продолжается, и самое время подкрепиться! Всех приглашаю к столу, где нас ждут кулинарные шедевры!       Сначала было неловко. Все сидели прямо, как на приёме у иностранного посла, и с подозрением пробовали блюда, над которыми так усердно пыхтел Шекер Ага. Он же, бедняга, стоял неподалеку, сжавшись в комок, и, казалось, готов был провалиться сквозь землю от волнения.       Но, как известно, ничто не вечно под луной, и уж тем более – тишина на пиру.       Внезапно Матракчи хлопнул ладонью по столу. Звук был не оглушительный, но весьма убедительный. Он поднялся, держа в руках два кубка с вином, и громогласно заявил: — Да хватит уже! Мы же не на поминках собрались! Давайте же выпьем за наше здоровье и веселье!       Художник поднял свой кубок. Ибрагим, с довольной улыбкой, одобрительно кивнул и тут же подал знак слугам. — Музыку!       Заиграли инструменты. Мягко, сначала осторожно. Атмосфера заметно потеплела. Разговоры зашевелились.       Мужчины, как водится, заговорили о политике – вполголоса, но с важным видом. Госпожи же быстро перешли к куда более насущным темам. — Эх… — вздохнула Махидевран, поправляя накидку. — А всё-таки из-за шубки обидно. Прямо сердце щемит, когда думаю о ней.       Хюррем медленно повернула голову и с невинным видом улыбнулась. — Из соболя? — переспросила она. — Ах да… у меня, кажется, две таких. Или всё-таки три? — Хюррем, — процедила Махидевран. — Ой, прости, — притворно вздохнула та. — Запуталась.       Дети тем временем носились по залу. Смех раздавался со всех сторон. Лишь Селим сидел подозрительно тихо и косился на кубок с вином, который Мустафа временно отставил в сторону. — Даже не думай, — спокойно сказал старший шехзаде, перехватив взгляд. Селим надулся, но отвёл глаза.       Вскоре кто-то из гостей решил продемонстрировать свои танцевальные таланты, но настоящей звездой вечера, без сомнения, стал Сюмбюль Ага. — Вот так вот! — восклицал он, плавно взмахивая руками. — Плавнее, ещё плавнее… Ах, Хюррем Султан! Вы моя самая талантливая ученица!       Хюррем, подхватив его энтузиазм, рассмеялась и исполнила изящный пируэт. — Ибрагим Паша! — крикнул Сюмбюль. — А вам бы пластики побольше!       Визирь лишь усмехнулся и не обиделся.       Когда силы на пляски почти иссякли и все заметно охмелели, веселье пошло на спад. Султанская семья вновь собралась за столом. Валиде обмахивалась веером. Сулейман клевал носом, явно готовый уснуть прямо под столом. Лишь Ибрагим не растратил весь свой запал. — Не спим, не спим! — бодро объявил он. — Сейчас будет кое-что красивое!       И тут – БА-БАХ!       От неожиданности все подскочили, как ужаленные. Сулейман, мгновенно придя в боевую готовность, вскочил на ноги. — Кто посмел?! Немедленно собрать янычар! — грозно воскликнул он, оглядываясь по сторонам.       Ибрагим же, заливаясь смехом, поспешил успокоить разбушевавшегося Султана: — Повелитель, успокойтесь! Это всего лишь салют! — Салют?! — Сулейман недоверчиво огляделся, пытаясь понять, что же происходит.       А Хасеки медленно опустила руки от ушей. — Ибрагим, — произнесла она ласково.       Визирь вздрогнул. Все, кто знал Хюррем хотя бы немного, поняли: сейчас будет плохо. — Ты… — она сделала шаг к нему. — Ты вообще думаешь иногда? Или у тебя весь разум ушёл в европейские каноны? — Госпожа, — начал мужчина, всё ещё улыбаясь. — Это часть праздника. Красота. Восторг. Символ света, который… — Символ?! — Хюррем повысила голос ровно настолько, чтобы его услышали все. — Ты видел сейчас лицо Повелителя? Он за меч схватился быстрее, чем в день своего восшествия на трон!       Сулейман, который уже снова сидел, сделал вид, что очень внимательно изучает узор на столе. — Ты напугал детей, — продолжала Хюррем, — Валиде едва не лишилась сознания, Баязид уже решил, что это знамение конца света, а я, между прочим, была уверена, что на дворец напали! — Я хотел как лучше… — пробормотал Ибрагим. — Конечно, — язвительно кивнула она. — Ты всегда хочешь как лучше. Но в следующий раз, когда захочешь чего-то громкого, то предупреждай. А лучше – не хоти.       Где‑то вдали прогремел последний хлопок – запоздалый, одинокий. А потом сбоку вдруг раздался звонкий голос: — Ой! А что это за печенье?       Все разом обернулись.       Михримах уже стояла у стола с десертами и с любопытством рассматривала блюдо, на котором лежали одинаковые, аккуратные печенья странной формы – с узорами, похожими то ли на звёзды, то ли на арабскую вязь и с вытесненной надписью.       Она прочитала вслух: — «Загадай желание… и съешь». — Михримах! — одновременно ахнули Валиде и Хюррем.       Но разве же можно остановить любопытного ребёнка, когда перед ним такое заманчивое угощение? Не дожидаясь ни разрешения Султана, ни одобрения мамы, госпожа откусила кусочек румяного печенья. — Вкусно, — невозмутимо заявила девочка и задумчиво добавила: — Вот бы корону, как у мамы…       В тот же миг раздался тихий, мелодичный звон. Прямо рядом с ней, на столе, появился золотой горшок. Тяжёлый, богато украшенный драгоценными камнями, он выглядел невероятно роскошно. Наступила неловкая пауза. — …Это, пожалуй, не совсем то, что я имела в виду, — осторожно промолвила Михримах, глядя на внушительный артефакт. — Ну, корона – она и есть корона, — пробормотал Мехмед, с явным намёком. — Для нужд государства, так сказать.       Хюррем медленно прикрыла лицо ладонью. — Кто. Принёс. Это. Печенье.       Селим уже тянулся за следующим. — Подожди! — шикнул Мустафа, но было поздно.       Селим откусил и тут же выпалил: — Хочу быть как отец! Самым главным!       Раздался громкий хлопок, и на голову Селима свалилась огромная, пышная тюрбанная чалма. В ней он тут же потерял равновесие и, неуклюже завалившись, плюхнулся на пол. — Тяжёлая у тебя судьба, брат, — философски заметил Баязид. — А я, — задумался Мустафа, но печенье уже было у него в руках. — Хотел бы флот… но уже настоящий.       Раздался грохот, такой, что стены дворца задрожали. Всех буквально откинуло в стороны порывом воздуха. Когда дым рассеялся, оказалось, что в центре зала… стоит настоящая лодка. Деревянная. С парусом. Размером почти с покои. — …Я имел в виду немного меньше, — медленно произнёс наследник. — И немного дальше от моего трона! — взревел Сулейман.       Тем временем Джихангир, чьи глаза расширились до размеров блюдец, осторожно прошептал: — Я хочу, чтобы все были здоровы.       Печенье дрогнуло, и вдруг Шекер Ага громко чихнул. — Ой! — испугался Джихангир. — Ничего, — бодро сказал повар распрямляясь. — Уже легче. Чудесное печенье! — Это точно не совпадение, — пробормотал Ибрагим, начиная бледнеть.       Хатидже нервно отломила кусочек. — Я хочу… хочу...       У нашей дамы, как оказалось, было столько идей, что даже если бы ей дали сто желаний, они бы всё равно не поместились. Но тут на сцену вышло печенье, и, как говорится, решило всё за неё.       В тот же миг на столе материализовался флакончик, на котором красовалась надпись: «Хорошее настроение – навеки».       А Махидевран долго смотрела на печенье, затем сказала тихо: — Я хочу… наконец шубку! И много!       Мягкий пух.       Перед ней появился живой соболь – пушистый, тёплый, с блестящими глазами. Зверёк зевнул и свернулся клубком прямо у её ног.       Махидевран замерла. — …Живой? — прошептала она. — Не судьба, дорогая — ядовито заметила Хюррем.       Рустем, не в силах сдержаться, буркнул: — Ладно, тогда мне – выгода! Побольше выгоды!       Перед ним возник мешочек с монетами, который при встряхивании издавал подозрительно пустой звук. — Проклятье, — мрачно заключил он.       Сулейман всё это время молчал. Наконец он взял печенье, повертел в пальцах и сказал: — Я хочу тишины.       Печенье хрустнуло. В тот же миг все замолчали. Абсолютно. Даже Сюмбюль Ага.       Через несколько мучительных секунд Хюррем, шевеля губами, всё же сумела прошептать: — Всё. Хватит. Немедленно.       Тишина исчезла. Сулейман, с глубоким, полным усталости вздохом, медленно обвёл взглядом сюрреалистическую картину, развернувшуюся перед ним. Его взгляд скользнул от гигантской лодки, занявшей добрую половину покоев, к роскошному золотому горшку, затем к соболю, вальяжно развалившемуся у ног Махидевран, и, наконец, остановился на блюде с остатками того самого, злополучного печенья.       Лицо Повелителя стало непроницаемым, как мрамор. — Всё, — сказал он твёрдо. — Печенье сжечь. Того, кто его принёс, найти. Дворец привести в порядок. Немедленно.       Слуги вздрогнули и разом склонились в поклонах. Ибрагим открыл рот. — Повелитель, но… — он искренне возмутился. — Мы ещё даже не водили хоровод вокруг кипариса!       В зале повисла тишина. Все медленно посмотрели на него. Даже соболь поднял голову.       Ибрагим, оглядев эту галерею эмоций, наконец осознал, что его энтузиазм несколько опередил реальность. Он поспешно поднял руки в примирительном жесте: — Ладно, ладно, — сказал он поспешно. — Как бы то ни было… Новый год мы всё же встретили.       Сулейман тяжело вздохнул, потирая виски. — И больше не будем, — буркнул он.       Ибрагим тихо улыбнулся. Для первого раза и этого было достаточно. ***       В ту ночь Топкапы долго не засыпал. Дворец дышал усталостью, смехом и хаосом, который ещё несколько часов назад казался невозможным. Где-то уносили обломки невероятных чудес, где-то тихо переговаривались слуги, а над Босфором всё ещё мерцали последние огни.       Да, возможно, Ибрагим не совсем попал в точку с задумкой, и праздник получился скорее шумным, чем изысканным, и уж точно не по всем правилам приличия. Но одно можно сказать наверняка: в тот вечер каждый, кто был здесь, унес с собой нечто куда более ценное, чем сувениры или просто приятные воспоминания.       Ведь Новый год – это не просто цифра в календаре или набор старых традиций. Это тот самый мимолетный миг, когда в душе каждого загорается крохотная искорка надежды, что грядущее обязательно окажется лучше, чем минувшее.       А на следующее утро по всему дворцу разнесся приказ, выведенный твердой, решительной рукой самого Султана: «Отныне и впредь во всех уголках Империи никаких заморских празднеств, именуемых «Новым годом», не устраивать. Украшать вечнозеленые деревья – запретить. Огненные потехи в небе – пресекать. Печенье – проверять на предмет подозрительных ингредиентов». Подпись: Сулейман Хан