Шестая Глава «Прошлое»

      Я сожгла последние гирлянды в печи. Свечи давно догорели, а ту, что стояла у меня на окне, я выкинула ещё в последнюю ночь фестиваля. Матушка бы, скорее всего, наказала меня за это — выкидывать недогоревшие свечи считалось неуважением к Лею. Но я ей не собиралась докладывать о своём не богоугодном проступке. Хотя, скорее всего, они с отцом уже сами обо всём догадались.       После того как я увидела Кая в объятиях с Диной... Я долго не могла найти себе места. Я раздирала кожу на руках ногтями по ночам, пытаясь совладать с той невыносимой болью, бурлящей внутри. Она смешивалась с гневом, обращаясь в ненависть...       Горячий воздух обжёг мой нос и горло, после чего я закрыла заслонку. Не стоит горевать о прошлом, но вернуться к прошлой себе оказалось труднее.       Улыбка больше не расцветала сама собой на лице, на любые расспросы я отвечала односложно, никакая радость не могла излечить моё израненное сердце. Может, мало времени прошло? А сколько нужно? Я не знала.       Несколько дней я избегала встречи с Филом, Зереном и тем более с Каем на тренировочном плацу. Я испытывала горькую вину за это. Они скоро уйдут за пределы стены, на охоту, попадут в лапы Демонов, а я даже не могу пересилить себя, чтобы пожелать им удачи.       Я поднялась по скрипучей лестнице, запирая дверь. По комнате блуждал сквозняк. С тихим звоном рамы бились об окно. Вечерняя свежесть Леевского ветра будоражила. Хотелось выйти на улицу, прогуляться под лунным взором, вдохнуть полной грудью.       Дом я покидала только по матушкиной просьбе, а чаще всего только ради работы. Терпеть присутствие Дины было тем ещё удовольствием. Но в последнее время она совсем ко мне не цепляется, может, видит моё настроение и побаивается?       Подойдя к противно стучащим створкам окна, я хотела их закрыть, но…       Гулким эхом, за защитными стенами, слышался пробирающий до костей вой. Его подхватывали и другие. Стая, поселившаяся в лесу Сапхрис, свившая там гнездо — волкоподобные Демоны. Так объявил Маениус Сен-Венан, лично разведывавший окрестности вместе со своей стражей, пока мы праздновали Фестиваль Лея. Сомневаться в его доводах никто не посмел, да и, судя по вою, он был прав.       Закрыв плотно окно, я юркнула в постель. Мне хотелось верить в Богов: в Праведного и Великого Торина, в Сурового и Милостивого Олвена, в Праздного Лея, в Хмельного Эля, в Благодатного и Жертвенного Ясеня. И сейчас я хотела обратиться к ним с молитвой, с искренней просьбой, но не могла.       Они не услышат. Как не слышали до этого, так и не услышат сейчас.       

***

      Утро выдалось неплохим. Только счастливый вид Дины, жавшейся к Каю, на мгновение вывел меня из равновесия. Уже все кухарки обсуждали её за спиной, да что там за спиной — но похоже, ей не было дела. Либо сынок командира-ментора слишком завидный жених, и это важнее, чем сохранность чести.       Я глубоко вдохнула, набирая полную грудь воздуха. Я стояла уже у входа на тренировочный плац, слушала знакомое перешёптывание друзей. Может, я зря пришла? Нет! А если я вижу их в последний раз?       Рука дрогнула, но я схватилась за ручку чуть прикрытой двери.       «Мужайся, Мираэль. Тебе не должно быть страшно или стыдно, ничего постыдного не было. Если сравнивать с Диной…»       Взоры друзей сразу обратились на меня. Я думала, что снова испугаюсь, смущусь, но, на удивление, мне было всё равно. Пусть смотрит, пусть видит, пусть знает.       Кай, широко распахнув глаза, некоторое время смотрел, как я приближаюсь, а после потупил взгляд в пол, взъерошивая волосы. Зерен задумчиво вглядывался в моё лицо, а Фил выглядел нервным и недовольным. После приезда графа Маениуса Сен-Венана он сильно поменялся. Любопытно даже: откуда они знакомы? Спросить я в прошлый раз не успела — растерялась.       — Привет, — тихо поздоровалась я.       — Не ожидал тебя увидеть, Снеж… Мирра, — начал Кай, но осёкся, стоило Филу и Зерену грозно посмотреть на него. Похоже, они в курсе.       — Здравствуй, Мираэль, — Зерен наклонился ко мне, шепча почти на ухо.       — Привет, Мирра, — выдохнул Фил, крутя в руках деревянный меч. — Явилась-таки.       — Фил! — одёрнул его Кай.       — Всё хорошо, — я примирительно подняла ладонь, останавливая порыв Кая. Тот отшатнулся, бросая на меня печальный взгляд, но тут же отвернулся. — Как вы? Как подготовка? — Я выпрямилась, словно струна, пытаясь выглядеть увереннее.       Между нами повисла гнетущая тишина. В городе всё больше возникало волнений из-за воя Демонических Созданий. Горожане просили графа Ивара Снеборна побыстрее собрать первый отряд для охоты, но ещё не все припасы были собраны и подготовлены. А тем более не подготовлены люди, которые должны идти на верную смерть…       — С западной стороны стены нет Демонов, поэтому говорят: в экстренном порядке будут переселять за горы и вывозить в ближайшие деревни и города. — Первым ответил Кай. Его губы растянулись в слабой улыбке, будто он пытался меня поддержать. — Но это в крайнем случае.       — В основном все ждут запасное обмундирование, которое готовит и твой отец в том числе. — Подхватил Зерен.       Об этом я знала, поэтому кивнула. Новость о Демонических Созданиях быстро утекла за пределы башен и распространилась, словно пожар. Граф Сногара даже не успел выступить с официальной речью.       — Вы отправитесь совсем скоро?       — В течение недели. — Ответил Фил, протягивая мне деревянный меч. — Всё же не стоит забрасывать тренировки.       Я приняла меч. Фил был прав. Тренировки мне действительно нравились, и не стоит от них отказываться.       Фил взял второй меч, становясь напротив меня. Кай с Зереном отошли в сторону. Я знала, что коренастый гвардеец орудует мечом и копьём лучше любого из нас, но внутри всё равно побаивалась. Граф Сен-Венан слишком многое в нём поменял. От сдержанного и спокойного Фильяма не осталось и следа.       Сначала Фил показал мне пару замудрённых приёмов, заставив меня их повторять. Повторять до изнеможения. Если не получалось — сначала.       — Бой — это не только сила, Мирра. В первую очередь бой — показатель твоего ума, тактики и дисциплины. Я понимаю: ты — женщина. Но если взялась, то иди до конца. — Фил со скучающим видом облокотился на меч, наблюдая за моими нелепыми попытками.       У меня свело руки и ноги, скрипели зубы от обиды. Женщина? Какая разница, женщина или мужчина? Но я проглотила. Проглотила так же, как раздирающую изнутри боль, заходя сюда и в башню.       — Думаю, ей на сегодня достаточно. Иначе как мы будем объясняться перед Мэй? — вступился за меня Зерен. Но я не просила.       Хоть я и обливалась потом, хоть и ноги подкашивались, но я готова была продолжать.       — Ладно-ладно, продолжим завтра, — Фил поднял руки вверх, будто сдаваясь.       Зерен забрал из моих рук меч, подавая руку. Я отказалась, выгибая затёкшую спину. Мышцы заныли, заставляя меня морщиться от резких движений.       — Что тебя связывает с графом? — Набравшись храбрости, выдохнула я.       — Чего? — Фил вставил меч обратно в стойку. На его лице читалось непонимание.       — С Маениусом Сен-Венаном.       — А, ты о нём. Да ничего, — гвардеец махнул рукой, будто неделю назад не препирался с ним здесь же.       — Фи-и-ил, — протянул Кай. Его заинтриговал мой вопрос, — давай, рассказывай.       — Нечего рассказывать, — Фильям явно не собирался делиться этой историей.       — Но он назвал тебя по полному имени и фамилии. Неужели вы познакомились с ним до того, как вы с тётушкой Адель переехали в Сногар? — Я не удержалась от подначивания. Больно сильно горело моё любопытство, которое пыталось затмить чувства, разъедающие меня изнутри.       Фил замолчал. Он смотрел куда-то в сторону, явно размышляя: рассказать или нет?       — Ладно! Хорошо! — сдался гвардеец. — Расскажу, но по секрету.       — По секрету, так по секрету, — согласился Зерен. И мы с Каем одобрительно кивнули, подтверждая его слова.       Фильям тяжело вздохнул. Впервые я видела его таким растерянным, печальным и озлобленным одновременно. На мгновение я уже пожалела, что посмела ради собственного успокоения разбередить старые раны у друга детства.       — Сначала мы с семьей перебрались в Йоссею, перед тем как переехать в Сногар. Там меня отдали на обучение молодому, «амбициозному», — последнее слово Фил подчеркнул кавычками, — алхимику. Учился я у него, учился. Да, что-то не заладилось у нас. Точнее, его не устраивал мой юный возраст. Слишком я был молод для его наставничества в восемь-то лет, — фыркнул гвардеец. — Учился я у него около двухсот-трёхсот дней, а как выпер он меня со словами: «Бездарное отродье», — так и переехали мы с семьей в Сногар.       Теперь его неприязнь к графу становилась яснее. Глубоко Сен-Венан его обидел в юношестве. И сейчас продолжал свои попытки, вместо того чтобы отпустить. Но что-то Фил недоговаривал… Что тогда значил его разговор с тётушкой Адель? Про золото и Демонов…       — Я думала, вы всегда жили в Йоссее, а потом уже к нам перебрались.       — Раньше мы южнее жили, да уж и не помню где…       — Понятно-о… — задумчиво протянул Кай.       Между нами снова повисло напряжённое молчание. Никто не знал, что ответить на столь нетривиальную историю.       — Спасибо большое вам, — время поджимало, мне уже пора возвращаться на кухню, пока не нашли меня тут, — но мне нужно работать. Спасибо, Фил, за тренировку.       Я развернулась было к выходу, как почувствовала, что меня схватили за руку. Развернувшись, я увидела Кая. Он выглядел растерянным и взволнованным, будто боялся, что я убегу. Я хотела выдернуть руку. Во мне кипела обида, что обращалась яростью. Сначала он в углах башни обжимается с Диной, а потом меня хватает!       — Кай… — Зерен сделал шаг к нам.       — Мирра, прошу, давай поговорим. Всего пара минут, не больше!       Зерен нахмурился, явно недовольный выходкой своего друга, а Фил всё ещё выглядел столь же безмятежным, как и до приезда графа, его наши дела не трогали.       Я рвано выдохнула. Сердце щемило от тупой боли. Рука горела от прикосновений некогда любимого человека. Возможно, теперь я лучше понимала, как себя чувствовал Зерен после моего отказа. Наверное, мне стоило тогда согласиться.       — Хорошо, но, правда, недолго. Иначе меня потеряют, и проблем я не оберусь, — тихо согласилась я. Чем раньше это закончится — тем лучше.       Кай резко кивнул, уводя меня ближе к лестничному проёму. Похоже, чтобы не смущать ни себя, ни меня, ни наших друзей столь личным диалогом.       — Послушай, Мирра, — Кай всё ещё держал меня за руку, но я поспешила её выдернуть из его ослабшей хватки. Гвардеец потупил взгляд в пол, явно не ожидая такой реакции, — я знаю, что на фестивале поступил нехорошо, но пойми, я тоже… Тоже… Люблю кое-кого.       Я отвела взгляд в сторону двери, что отделяла меня от спасительной лестницы. Я уже понимала, о ком он хочет рассказать, и не особо хотела слушать. Но Кай выжидающе поднял взгляд, словно ждал, когда я сама поинтересуюсь.       — Дину? — Я не стала выжидать, сразу подводя к главному.       — Да… — Кай сразу встрепенулся. — Ты уже знаешь?       — Вас сложно не заметить. — Я сжала кулаки, прерывисто выдыхая. Пусть обида, злость и ненависть покинут меня вместе с этим вздохом. Прошу.       — Пойми, она мне сразу понравилась, как только я её увидел. Она такая!..       — Необыкновенная? — Усмешка сама собой вырвалась из меня. Горечь и раздражение прожигали мой грешный язык. Я должна радоваться и беспокоиться за друга, а не злиться на него.       — Да! То есть… — Кай обхватил меня за плечи, заглядывая мне в глаза. В его серо-голубом взгляде читалось сожаление. — Прости, Снежок, но для меня ты правда как сестра.       — Я не держу зла. Сердцу ведь не прикажешь.       Я сделала шаг назад, освобождаясь из хватки старого друга, и поспешила скрыться за дверью. Боль снова сжимала сердце разгоряченными тисками. Даже когда ожидания оправдываются — это всё ещё очень болезненно. Я ведь знала. Знала! И всё равно согласилась… Зачем он бередит мои раны? Зачем топчет мою душу? Неужели ему нравится видеть, как я страдаю?!       «Спасибо», — только и услышала я за спиной.       Спасибо? За что? За то, что не устроила истерику, как тогда? За то, что не начала злиться и ругаться?       «Хватит. Мирра, хватит. Не стоит держать на него обиду. Не стоит сожалеть. Он ведь не единственный».       Но слёзы предательски текли по щекам, а я их поспешно вытирала. Нельзя показываться в таком виде на кухне — будут шептаться, да и матушка в последнее время печальная ходит.       Я остановилась на лестничном пролёте, судорожно вытирая рукавами слёзы. А они всё текли и текли…       — Мирра?       Я подняла взгляд и замерла. Передо мной стоял озадаченный Лим, явно поднимающийся с первого этажа.       — И чего ты снова хнычешь? — Он тяжело вздохнул, подходя ко мне ближе. — Снова капитанский сыночек?       — Не хнычу я… — При виде Лима любая печаль отступала, уступая место горячему гневу и скребущемуся раздражению. Я позволила ему проводить себя той ночью, но это не значит, что можно ходить и подначивать меня.       Насупившись, я устремилась вниз, собираясь обойти надоевшего гвардейца стороной.       Путь мне перегородили. Лим сделал шаг в сторону, заслоняя проход своим телом. Я снова попыталась обойти его, но уже с другой стороны. Долговязый гвардеец только выставил руку, оперевшись о стену, перекрывая мне тем самым ещё один проход.       — Пусти меня! — взвыла я, подавно забыв обо всех своих тревогах.       — Невежливо оставлять вопросы без ответов, знаешь ли. — Лим победно ухмыльнулся, будто дразнил меня.       — Тц, — я отвернулась, скрестив руки на груди, его самодовольное выражение лица меня ещё сильнее раздражало, — ты и так всё знаешь, ещё с последнего дня фестиваля.       «А мне нравится его нрав!» — усмехнулся женский голос в голове, заставляя меня дёрнуть головой. Не сейчас! Не до этого мне.       — Да, это я знаю. Не знаю только, почему ты хнычешь по нему, учитывая, что он уже вовсю резвится с моей сестрой. И даже не скрывается… — На последних словах Лим помрачнел. Неужели так выглядит братская ревность? Но у него же много сестёр и братьев…       — Сестрой?.. — Я решила сойти за дурочку: притвориться, будто не знаю о том, что они брат и сестра.       — Не притворяйся. Я знаю, что ты подслушала один из наших скандалов. Но я тебя не виню: она кричала на всю башню, удивительно, как другие не прознали, — Лим пожал плечами.       От его слов меня сначала уколол стыд, будто я специально их тогда подслушивала. Но на самом деле меня и правда подначивало слушать праздное любопытство. А после я тихо засмеялась, почувствовав облегчение — меня не осуждали, даже оправдывали.       — Вот так уже лучше, — гвардеец вмиг стал серьёзнее. Я замерла. Мою кожу обожгло тепло его пальцев, когда он смахнул слезу с моей щеки. — А теперь иди, а то и вправду потеряют тебя.       Лим ласково улыбнулся всего на мгновение, заставив моё сердце радостно подпрыгнуть от волнения. Как только он отошёл в сторону, я вмиг спустилась по лестнице, чуть не споткнувшись и не полетев по ней кубарем.       Ну уж нет! Второй раз я не буду наступать на одни и те же грабли, даже если мужчина другой!       

***

             Толпа замерла. Наконец-то, спустя долгие дни молчания, граф Сногара — Ивар Снеборн, соизволил выступить с речью перед взволнованным опасностью народом. Все боялись не только Демонов, но и того, что они несут с собой: неизлечимую хворь, истязающую тело в бесконечной агонии. Больные часто мучительно погибали от голода, невозможности испражниться, а иногда и задыхались.       Матушка редко рассказывала мне о временах пятнадцатилетней давности — не любила вспоминать, как боялась за меня, за отца и за себя. А я не помнила — мне было всего два года. Но то, что она рассказывала мне о болезни… О «Демоническом проклятье», которое приходит вместе с Демонами, — я запомнила на всю жизнь.       Мама лично наблюдала за тем, как умирают заражённые этой хворью, как коченеют их тела, становясь похожими на камень. Слышала, как они молят о смерти, кричат от боли и агонии. Я тоже один раз слышала, когда матушка пошла проведать вместе с тётей Адель родителей Зерана и взяла меня с собой, не желая оставлять дома одну. Зерену тогда было уже десять, и ему приходилось тяжело работать, чтобы прокормить себя и умирающих родителей…       Кто-то толкнул меня в спину, отвлекая от нахлынувших воспоминаний. Толпа навалилась всем весом, передвигаясь ближе к страже графа, — хотели лучше расслышать его речь.       — Пятнадцать лет назад мы уже выдворили тварей с наших земель собственными силами, — громогласно вещал граф на всю площадь, — и сейчас мы непременно освободим лес Сапхрис! Великий Император Эмирии не оставил нас в беде и сейчас, прислав нам на помощь одного из алхимиков!       Алхимик. Маениус Сен-Венан. Я сглотнула, царапая ногтями тыльную сторону ладони. После отвержения Кая каждый раз, когда в памяти всплывало подхалимство графа из Йоссеи в тот злополучный день, к горлу подступала тошнота. Мерзость. Нужно было его тогда оттолкнуть. Но могла ли я? Слабая девочка…       Толпа восторженно заликовала, стоило Ивару Снеборну закончить свою речь. Старые подвиги Сногара были широко известны всем. Почти три года город окружали Демоны. Даже мой отец был одним из добровольцев в охоте. Матушка вспоминала об этом с придыханием от волнения, каждый раз молясь, чтобы ужасные существа не вернулись.       Я перевесила корзинку с продуктами на другую руку. Пора возвращаться домой. Из-за речи графа я и так очень сильно задержалась. Небо желтело от приближающегося заката, а по улицам расплывался туман.       Холодало. Первые пару дней после Фестиваля Лея было тепло, но внезапно город окутал холодный северный ветер, заставляя всех кутаться в тёплые одежды. Горожане судачили о том, что это всё из-за Демонов, а матушка переживала, как бы Суровый Олвен на нас не разгневался…       — Прекрати нести чушь! — Чей-то возглас вырвал меня из туманных раздумий. Знакомый мужской голос заставил оглянуться.       Я шла по улице, где ранее видела Дину в окружении маленьких детей. Сердце в очередной раз укололо, пронзив едкой горечью.       Дверь одного из серых домов была настежь распахнута. На крыльце стоял знакомый юноша. Он схватился за голову, оттягивая свои пшеничные волосы, выслушивая брань женщины:       — Послушай-ка свою мать, балбес ты эдакий! Сколько ртов надо кормить! Столько братьев и сестёр у тебя, да жалования получаешь столько же, сколько и сестра! — Женщина махала руками перед лицом парня, пытаясь ему что-то вталдычить. Платье, висевшее на ней из-за её худобы, раздувалось, как парус, от пронизывающего холодом ветра. — Пойди-ка лучше, балбес, на охоту! Даже если сдохнешь, хоть графский дом денег за тебя отсыпет, а если вернёшься, так, может, до ранга повыше дослужишься! Да ты слышишь, что я говорю, иль нет, балбесина?!       — Нечего было столько рожать! — осадил её юноша, ударив кулаком по косяку двери. Дети, обступившие свою мать, вцепились в подол её ободранного платья. — Кто просил тебя ноги раздвигать перед всеми?! Лучше рот и дверь закрой, раз о детях наконец печься начала! Иначе заболеют — снова по соседям пойдём милостыню просить!       Звонкий крик юноши эхом разлетелся по всей улице. Большинство горожан сейчас всё ещё обступали площадь, обсуждая недавнюю речь графа, так что из прохожих, кто узрел сию сцену, была только я. Сглотнув, я отступила подальше — поближе к стене противоположного дома, надеясь незаметно прокрасться к главной дороге.       Ой, как мне не хотелось быть замеченной. И снова я подслушала чей-то разговор, хоть в этот раз и вправду не специально!       Женщина прошипела какие-то проклятья в лицо парню, с грохотом захлопнув перед ним дверь. Лим с тяжёлым вздохом спустился с крыльца, натягивая поверх лёгкой рубахи серый мундир.       — Мирра?       Я замерла, поджав губы. Медленно повернула голову, вглядываясь в рассерженное и одновременно расстроенное лицо. Брови свелись к переносице, появились складки на лбу и носу, а в серо-зелёных глазах горело недовольство. Он наклонил голову, смотря на меня исподлобья.       — Много слышала? — Его голос был твёрдым и ровным, но если вчера он звучал чуть ласково, то сейчас — холодно. Холоднее северного ветра.       — Нет… — прошептала я одними губами, вцепившись в корзинку с едой.       — А чего пищишь тогда, если совесть чиста?       Лим медленно приближался, словно хищник, загоняющий свою добычу в угол; он внимательно меня разглядывал.       — Я просто проходила мимо. — Я вздёрнула нос, смотря прямо в нахальные глаза гвардейца. В отличие от глаз Кая, что казались мне бескрайним Леевским небом, глаза Лима напоминали мне поля, покрытые утренним туманом в начале времени Эля.       — Тогда забудь всё, — оказавшись вплотную ко мне, Лим наклонился. Я сглотнула горький ком, застрявший в горле, пытаясь выдержать тяжёлый взгляд. Глаза забегали, подмечая бледный, давно затянувшийся шрам на его верхней губе, — всё, что видела и слышала. Поняла?       Я положила руку на грудь Лима. Под ладонью я ощущала, как тяжело он вдыхает холодный воздух, как громко бьётся его сердце…       Оттолкнув его, я отвернулась, глянув на него искоса.       — Тогда ты, будь добр, держи дистанцию. — Я обошла его, следуя к главной дороге. — Тем более меня чужие дела не касаются.       Лим только сдавленно хмыкнул на мои слова. А через мгновение оказался рядом.       — Давай, — он протянул руки к моей корзинке, — нам всё равно в одну сторону. Мне нужно к твоему отцу в кузницу.       Я открыла рот в попытке возразить, но тут же закрыла, перекладывая корзину в левую руку — подальше от цепких рук наглого гвардейца.       — Сначала грубишь и обвиняешь, а потом проявляешь галантность?       Сердце громко билось, заставляя вздрагивать от непривычного и одновременно знакомого волнения. Но не такого страстного и желаемого, как с Каем. С Лимом хотелось быть острой, защищаться от его нападок, но он будто знал, что всё это всего лишь жалкий блеф. Обман, вызванный его поведением.       — Такой уж я. — Гвардеец пожал плечами, склонив голову набок, а после, ловко извернувшись, отобрал у меня корзинку.       — Эй! Я же сказала, мне не нужна помощь! — Я вскипала. Не знала: от гордости ли или от уязвимости?       — Не сказала. — Передразнил меня он, пытаясь сымитировать мой голос. Получилось это у него из рук вон плохо. — Считай это моими скромными извинениями за грубость, Снежок.       Воздух будто вышибло из меня. Словно меня топили в ледяной воде, а грудь отчаянно содрогалась, пытаясь набрать заветного воздуха, но её стискивала ледяная хватка Олвенских вод.       — Мирра? — Лим замер, заметив мой болезненный вид.       — Не называй меня так, — я рвано вдохнула, пытаясь прийти в себя, — прошу…       — Ладно-ладно.       Если ранее гвардеец выглядел разъярённым и раздосадованным ссорой с матерью, то сейчас — обеспокоенным.       Путь мы проделали в молчании. Я смотрела только себе под ноги, а Лим более не пытался меня как-то поддеть. Я нервно скребла кожу, отслаивающуюся от царапин, оставленных на руке, задумавшись о крикливой, до ужаса худой женщине — матери Лима и Дины. Они были так похожи…       Я покосилась на рядом идущего Лима, который тоже смотрел себе под ноги, иногда вскидывая взор к пасмурному небу. Погода всё портилась.       Поджав губы, я сдержала порыв спросить: «За что? За что она так с тобой? Ты не обязан рисковать собой». Но вопрос звучал бы глупо. Все сейчас рискуют собой, но далеко не из-за денег. Или я так думаю?       Мою душу тяготила сама эта мысль: как кто-то может отправлять своё родное дитя ради денег? Ради звонкой монеты. Мама всегда меня учила: жизнь, данная нам Богами, несоизмерима с золотом. Нельзя её продавать. Нельзя обменять. Можно только вымолить, стирая и расшибая колени перед Богами.       Я вздохнула. Может, я недостаточно расшибаю колени? Недостаточно молюсь? Я подняла взор к затянутому тёмными тучами небу. Почему Лей так хмур? Неужели я провинилась, и он решил наказать всех?       А как… Как он справляется? Больно ли ему от её слов? Досадно? Обидно?       — Не смотри так. — Лим опустил взгляд на меня. — Я не нуждаюсь в жалости.       Я насупилась, попытавшись выхватить корзинку из его рук, но он тут же увильнул в сторону.       — Тут же осталось всего ничего. — Его губы расползлись в хитрой усмешке. Его это забавляло.       — Потому и отдай. Я сама могу донести. — Я сдула упавшую на лицо белую прядь волос, нахмурившись. Мне его шалости не нравились.       — Не позволяешь мне, как гвардейцу, позаботиться о хрупкой кухарочке? — Лим протянул руку, подцепил непослушный локон и убрал его мне за ухо.       Стало жарко. Холодный воздух более не жёг лицо, а пальцы не дрожали от покалывания ледяных игл.       — Лим!       Лим повернулся в сторону незнакомых голосов. К нам шли двое в серых мундирах — другие гвардейцы. Лицо Лима тут же преобразилось. Стало более суровым. Он молча протянул мне корзину, а я молча её приняла.       — Иди. А то замёрзнешь. — Гвардеец удалился, не удостоив меня даже взглядом.       Я на секунду застыла, ковыряя ногтями сухие прутья. Что это было? Я помотала головой, выбрасывая из головы ненужные мысли. Вот ещё! Не хватало ещё задумываться об этом нахале. Пускай идёт своей дорогой.       — Мирра!       Я только переступила порог дома, как матушка сразу подскочила ко мне, вцепившись в мою руку.       — Милая, кто этот юноша? — на её лице сияла улыбка, отчего я на мгновение опешила.       — Юноша? — Я удивленно обернулась на окно, выходящее на отцовскую кузню. У входа стоял Лим с двумя незнакомыми мне гвардейцами. — Какой?       — Ну, тот, который твою корзинку нёс. Ты знаешь его?       Матушка проследовала за мной до стола, куда я поставила корзинку с продуктами.       — Ты про Лима? Того, что высокий, худощавый и белобрысый? — Я покосилась на матушку с изумлением наблюдая за её искрящимися счастьем серыми глазами. Давно она такой не была.       — Да-да. — Мама ласково схватила меня за руки, разворачивая к себе. — Неужели твой…       — Нет! — Я поджала губы, глубоко дыша, пытаясь унять взволнованное от горечи сердце. Только отпустила… Только забыла! — То есть… Нет. Он не ухаживает за мной.       — Ох, — матушка тяжело вздохнула, пока я взглядом изучала истёртый и скрипучий бревенчатый пол, — доченька, — она провела кончиками пальцев от моего подбородка по щеке до уха, убирая белоснежную прядь, — на Кае же свет клином не сошёлся. Тебе тяжело — я знаю, но посмотри внимательнее. Как этот юноша смотрит на тебя! Его глаза прямо сияли.       Я невольно перевела взор к окну, где столкнулась с безразличным взглядом Лима, что заглядывал в окна нашего дома. Он нахмурился, будто пытался что-то разглядеть, но когда его окликнули, сразу развернулся и скрылся в кузнице.       — Я не думаю, матушка. — Тихо проронив эти слова, я сжала её руки в своих. — Нам просто было по пути, да и он мне не…       — Мираэль! — Мама схватила меня за плечи, встряхивая. — Да что с тобой такое?! Ты уже обожглась единожды, не позволь Праведный Торин, ещё разгневала Лея своей выходкой! А теперь ещё и нос воротишь?!       Я опешила. Мои глаза широко раскрылись от удивления, и я упёрлась взглядом в разъярённую мать. Снова она сердилась. Снова я её разозлила. Я сделала шаг назад, пытаясь вырваться из цепкой хватки.       В отражении окна блеснуло золото. Золотые глаза наблюдали за нами. С хитрым прищуром, будто изучая нас. А через мгновение пропали. В окне вновь виднелось лишь тёмное небо, несущее за собой Олвенский холод.       — Мама… Прошу, дай мне время… Прошу…       Я взмолилась. Глаза застелила пелена из слёз, которые, казалось, вот-вот потекут по щекам.       Она отпустила меня. Вроде бы матушка больше не злилась: не хмурилась, но строго смотрела мне прямо в глаза, а в них плескалось… отчаяние?       — Иди к себе. — Она махнула рукой в сторону лестницы, отворачиваясь от меня.       Я открыла рот в попытке что-то сказать, как-то утешить, но кроме пронзительных всхлипываний оттуда ничего не доносилось.       — И я тебе запрещаю видеться с Каем. Тебе пора задуматься о своём будущем, Мираэль, а не о детских шалостях.       Я кивнула. Мне хотелось поскорее скрыться за дверью своей комнаты, но материнский наказ заставил меня степенно подняться по лестнице, наступая на каждую ступеньку. Те, на которые я обычно прыгала, тоскливо скрипели, будто сейчас сломаются подо мной.       

***

      Огонь свечи подрагивал от прохлады, проникающей сквозь открытое окно. По крыше барабанил град. Глухой стук заполнил мою комнату, а на полу у окна таяли маленькие льдинки. Словно Лею и впрямь было дело до ссоры отчаявшейся матери и несчастной дочери, из-за чего он решил наказать весь свет, наслав непогоду.       Я крутила в руках свёрток, который сиял от моих прикосновений.       Я проверила: положила его подальше на комод и отошла к дальней стене комнаты — тогда он прекратил сиять, а когда я приблизилась… Что же такое дал мне отец?       Руки так и чесались развернуть и проверить, но обещание, данное отцу, каждый раз заставляло меня останавливаться и откладывать в сторону нечто, завёрнутое в грубую ткань. После этого я брала золотые локоны, подносила их к свету свечи и наблюдала за тем, как они переливаются.       Я битый час до этого провела перед зеркалом, выискивая ещё один золотой локон, но больше не обнаружила ни единого золотого волоска. Мне вновь казалось, будто всё произошедшее мне привиделось, но неопровержимые доказательства я снова и снова держала в руках.       У меня не хватило духу от них избавиться, но раз они так похожи на настоящее золото, то, может, получится на них что-то выменять? Сделаю какой-нибудь подарок матушке. Возможно, тогда ей станет легче?       «Как этот юноша смотрит на тебя!» — из-за слов матери я вспоминала Лима, стоящего посреди пустынной улицы, который, нахмурившись, склонился надо мной, пытаясь пригрозить. Заставить замолчать. Но я чувствовала трепет его сердца в тот момент и не знала: от волнения ли или от симпатии?       Кто-то потянул за дверь. Стоило мне услышать скрежет старых петель, как я тут же спрятала сияющий свёрток вместе с золотым локоном под подушку. О, Торин, молю, лишь бы сияние не было заметно!       На всякий случай я подмяла край подушки под себя, чтобы полностью скрыть голубоватое сияние, и обернулась.       На пороге стояла матушка. На ней уже была ночная сорочка, а на плечах — тонкая шерстяная шаль, которую она прижимала к груди рукой. Она молча прошла внутрь, ставя подсвечник с догорающей свечой на комод и закрывая окно.       Стекло звонко сотрясалось от ударов льдинок, вызванных немилостью Лея.       Матушка с тяжёлым вздохом села на противоположный край кровати, заставляя меня сжаться. Невольно я отодвинулась, прижимаясь к изголовью.       Между нами повисла тишина. Я ощущала обеспокоенный взгляд матери на себе, пока сама рассматривала кожу на своих ногах. Тусклую, белоснежную, с мозолями в некоторых местах.       Мне не хватало духу заговорить первой. На языке горели просьбы о прощении, извинения. Хотелось прижаться, уткнуться в материнскую грудь и горько заплакать…       Но слёзы уже высохли. Осталось негодование и стыд. Обида и ненависть.       — Мирра, — матушка положила руку мне на плечо, заставляя меня оторваться от разглядывания своих ног. Я потёрла стопы друг о друга, пытаясь согреть их, — доченька…       Она отвела взгляд в сторону, явно собираясь с мыслями.       — Прости меня, милая, — мама ласково улыбнулась, но уголки её губ подрагивали, — я беспокоюсь за тебя, родная моя, боюсь, что ты останешься одна. Нас ведь когда-нибудь с отцом не станет, а ты будешь нуждаться в сильном плече, в счастье — быть любимой и любить своего мужа и деток. — Матушка ободрительно сжала моё плечо.       Я открыла рот, но слова не шли. А что мне ответить? «Да, матушка, ты права? Я снова сглупила. Снова повела себя неправильно. Прости»? Неужели я могу только извиняться? Неужели у меня осталось настолько мало времени, что мне в течение этого года, в течение оставшихся двухсот девяносто двух дней обязательно нужно выйти замуж?       Я отвела взгляд к догорающей свече, стоящей на комоде. Пламя двух свечей освещало лишь небольшое пространство в маленькой комнатке, а вокруг будто бы сгустилась тьма.       В нос забился горький запах ткани, лицо покалывало от шерсти, а матушка шептала мне на ухо извинения, перебирая мои волосы, прижав меня к своей груди:       — Прости, милая, прости, что накричала…       Она плакала горячими слезами, которые потом стекали по моим щекам, будто она плакала за нас двоих.       Я вздохнула, наблюдая, как в зеркальном отражении снова сверкают золотые глаза:       — Я не обижаюсь, матушка. Если и извиняться, то и мне тоже. — Пропитанные ядовитым безразличием слова слетели с моих уст. Не стоит ей так себя корить на старости лет…       Мозолистые пальцы нежно поглаживали мою щёку, горячие извинения обжигали ухо, пока я наблюдала за девушкой: она прижалась к зеркальной поверхности, облокотившись на неё боком, и упрямо смотрела на меня.       Больше я её не боялась. И она это знала.       

***

             Окружающая меня белизна начала исчезать, словно какой-то художник расписывал мой сон масляными красками. Появились стены из коричневого камня; широкие резные двери, превосходящие по высоте даже моего отца; колонны, обвитые колючими лозами, на которых цвели белые и чёрные розы.       На мгновение я подумала, будто мне чудится чья-то оранжерея, но после в просторной комнате появилось окно, достающее до потолка, занавешенное плотной тканью, не позволяющей солнцу проникнуть внутрь. Стоило мне пройти дальше, как перед мной тут же выросла широкая изящная резная кровать, отделанная золотом у изголовья и изножья.       Всё здесь выдавало величие и статус хозяев.       Я неспешно шла вперёд по полупустой комнате, которую тут же заполняла мебель: туалетный столик с зеркалом в золочёной раме, тумбы, комоды, двери, поменьше входной, вазы, статуэтки, спящий камин. Уперевшись в дальнюю стену, я хотела прикоснуться к камню, но перед моим взором появилась картина.       Я оглядела богатые покои, заметив, что эта картина была здесь единственной.       На картине изобразили мужчину, похоже, короля, — на его голове сверкала корона, на плечах покоился белый мех, а в руке он удерживал рукоять большого меча. Справа от него стояла бледная женщина… Королева? В её белоснежных волосах сияла изящная диадема, белое платье украшали крошечные цветы, а глаза сверкали нежностью. Она выглядела счастливой.       Я отскочила от картины как ошпаренная. Сердце сжалось от ужасного осознания. Перед мной снова были Они.       Мужчина, которого я сразу не узнала из-за его благородного лика на этом полотне, тот, что страдал от смерти своей возлюбленной на поле боя.       И Она. В её волосах блестело то же золото, те же белые волосы, собранные в строгую причёску, и голубые, пронзительные глаза…       Неужели они когда-то были вместе? Были счастливы? Но почему… Почему сражались?       Я оглянулась. Пыталась отвести взор, чтобы больше не видеть тех, кто безжалостно проникает в мои сны и заставляет меня утопать в сомнениях. В висках гудело от волнения.       Но взглядом я наткнулась на зеркало. Там отражалась Я. И я более не могла отрицать очевидного. Она — с картины, и я — с отражения. Как же мы похожи! Как две капли воды!       Я сглотнула забившейся волнение в горле, тряхнув головой. Это же сон! Просто сон!       — Мирра, — ласковый голос заставил меня медленно поднять взгляд, — не плачь, милая, не плачь. Скоро всё пройдёт, скоро не будет больно…       Девушка с картины мерила комнату шагами, укачивая на руках заливающееся слезами дитя. Её печальный голос казался таким родным, роднее голоса моей матушки.       Агния села на край кровати, продолжая укачивать дитя. И только тогда я заметила люльку, стоящую у изголовья кровати. Она целовала ребёнка в щёки, в лоб, нашептывала ему ласковые слова.       Я подошла ближе, словно ведомая: меня неимоверно тянуло к этой мягкой и ласковой девушке. К этой опечаленной матери.       — Ну-ну, Мирра, — я дрогнула. Сердце сжалось, словно пыталось исчезнуть из груди. Почему она зовёт этого младенца моим именем? — Моя маленькая Мираэль, — я обессиленно опустилась на колени, не веря своим ушам, — и моя маленькая Аврил. Это временно, я обещаю, что разделю вас, как только смогу. Как только создам тебе новое тело, Аврил. Я знаю, ты слышишь, пожалуйста, потерпи немного…       Я ничего не понимала. Аврил? Разделит нас? О ком она говорит? Какое тело имеет в виду? Создаст?       По щеке Агнии скользнула слеза, которую она сразу смахнула.       — О, Селах, я совсем забыла!       Девушка подскочила, опуская дитя в люльку, а сама подошла к одному из комодов. Открыв ящик, она достала оттуда какую-то брошь.       Я следовала за ней, как завороженная. Мне хотелось сбежать, покинуть это место, проснуться и забыть всё. Но я не просыпалась, продолжая наблюдать.       — Смотри, Мирра, — несмотря на обуревающую печаль, Агния улыбнулась, — братец Олвен и братец Лей уже придумали для тебя божественное имя. — Агния перевернула брошь, на задней стороне которой виднелась гравировка. — Мираэль Сирин Эллет… Чудесно звучит!       Ребёнок в люльке радостно засмеялся.       Моё тело пробивала крупная дрожь, выбивая из меня последний дух. Агния протянула брошь своему дитю, и она засияла голубоватым светом. Как и свёрток…       — Аврил, скоро братцы Эль и Ясень тоже придумают для тебя божественное имя. Они до сих пор спорят, какое лучше: Оттилия или Аврора. Ваши дяди такие забавные, правда ведь?       Я отступила, прижимаясь спиной к холодной стене. Дяди? Схватившись за голову, я медленно сползла на пол, пытаясь… Нет, всё это время я всё отрицала и сейчас пытаюсь не понять. Я и так всё понимаю.       Божественное имя… Мёртвые Боги… Аврил… Мираэль Сирин Эллет… Мне нужно проснуться!       — Агния!       Дверь с грохотом распахнулась. В покои влетел мужчина с картины — Тесей. Он приблизился к Агнии. Каждое его движение было пропитано яростью, в отличии от Агнии, которая будто тут же охладела. Она не улыбалась, не плакала, не утешала.       — Как ты посмела? — прошипел Тесей, сжимая кулаки.       — Она — наш ребёнок…       — Это не мой ребёнок!       Я застыла. Мой первый сон… Он повторяется…       — Ты действительно думаешь, что я так просто прощу твоё предательство?       — Нет… — Агния отвернулась, тяжело вздыхая. — Я лишь знаю, что никогда не предавала тебя. Но тебе это доказать невозможно…       Мужчина дёрнулся назад, широко распахнув глаза от удивления, будто не ожидал такого ответа от жены, которую сейчас обвинял в предательстве.       Внезапно Тесей наклонился к люльке; на секунду перекошенное злостью лицо преобразилось, но Агния испуганно оттолкнула его, подхватывая на руки дитя.       Девушка отстранилась, прижимая испуганного ребёнка к своей груди.       Тесей, вновь изумлённый поведением жены, раздражённо цыкнул и покинул покои, с грохотом захлопнув за собой дверь.       Голубые глаза дитя рассеянно бродили по комнате, пока его мать тихо плакала, убаюкивая его на руках.       

***

             Я упала с кровати, пытаясь сразу подскочить к комоду, и запуталась в покрывале. Не обращая внимания на пульсирующую в боку боль, я открыла ящик, переворачивая его содержимое вверх дном.       Ни золотого локона, ни свёртка в ящике не оказалось.       Сердце пропустило удар. Неужели родители нашли?       «Нет. Не нашли».       Я схватила подушку с кровати, обнаружив под ней сияющий свёрток и золотой локон.       Мои руки дрожали, грудь содрогалась от каждого гулкого удара сердца, заставляющего меня задерживать дыхание. Мурашки покрыли мою спину и руки.       Грубая ткань царапала мою кожу, пока я разворачивала её, напоминая о предательстве. Я предавала своё слово, данное отцу.       Тот же голубой камень, та же огранка, как и во сне — из золота. Та же каплевидная брошь с завитушками.       Я сжала её в руке, не решаясь перевернуть. Если там будет моё имя? То… что? Неужели все мои сны — правда? А если там ничего не окажется? Если я всё… выдумала?       Я зажмурилась. Схватив брошь в другую руку, я провела пальцем по задней поверхности. Она была шероховатой и в некоторых местах вогнутой.       Мираэль Сирин Эллет       От своей судьбы не убежишь — это я поняла в тот самый момент, как только увидела ту же надпись из сна на сияющей броши.       Божественное имя, данное мне Олвеном и Леем — Сирин; Мираэль — имя, данное мне моими настоящими родителями Агнией и Тесеем, и Эллет — моя настоящая фамилия, а не Норд.       Я подняла взгляд к окну. Шёл снег. Снег во время Лея…       Я обернулась. В зеркале я не видела Её, но видела себя. В моих волосах снова сверкало злато, но его было уже больше.       — Праведный Торин, какой ужас!       Матушка прижалась к стене, зажав рот рукой от волнения. За окном шёл снегопад, вновь покрывая землю белым полотном.       — Неужели мы так сильно согрешили? — Её голос дрожал. На ослабевших ногах она добралась до стола, тяжело садясь на стул.       Оказывается, я проснулась раньше всех. Увидев новые золотые волосы, я тут же их отстригла. Даже если сейчас я наконец-то начала принимать свои «особенности», то другим о них знать необязательно. Не позволит Торин — всё обойдётся. Не хочу привлекать к себе внимание.       Уже когда я спускалась вниз из комнаты, матушка проснулась. Увидев начавшийся во время Лея снегопад, она пришла в ужас. Если другой Бог вмешивается во время своего брата — грянет беда.       — Милая… Мираэль… — матушка протянула ко мне дрожащие руки.       Я сжала мамины пальцы в своих ладонях, садясь перед ней на колени.       — Что такое, Мирра? — в её испуганном взгляде промелькнуло замешательство.       Я поджала губы, не зная, как начать.       — Великий Торин, что происходит? — отец никогда не был столь же суеверным, как и мама, но даже сейчас он тоже подскочил к окну ошарашенный. — Холодало, конечно, но не настолько, чтобы Олвен пургу насылал!       — Мы согрешили, Гелиус… Все мы виновны. Не зря Демоны пришли, и сейчас Олвен вернулся нас покарать, — причитала матушка, готовая вот-вот заплакать.       — Успокойся, Мэй, — отец тяжело вздохнул, кладя руку на плечо мамы, — не может быть всё настолько плохо. Не забывай, что Олвен не только Суров, но и Милостивый. Ты сама говорила: он многих прощает.       — Значит, нас — нет…       Я крепче сжала мамины пальцы, пытаясь собраться с духом. Видя её подавленной, мне хотелось отложить разговор, но и терпеть я более не могла.       — Отец, матушка, — в горле першило от волнения. Сердце испуганно билось в груди, вызывая редкую дрожь. Что, если всё это лишь мои домыслы? — Прошу, выслушайте меня и расскажите правду. Я ведь…       Матушка напряглась, будто уже осознала, что я собираюсь спросить. Её взгляд помутился, словно она была уже не здесь. Отец лишь нахмурился, и когда я замолчала, чтобы перевести дыхание, понимающе кивнул.       — Не ваша дочь? Не родная? — На последних словах я не говорила, а пищала. Мне казалось, что я смирилась с возможным ответом, но всё равно боялась.       — Что… Что ты такое говоришь, милая?       Матушка вырвала руки из моих, стараясь отстраниться. Выглядела она так, будто я собственноручно вырвала ей сердце: серые глаза растерянно бегали по моему лицу, на лбу появилась ещё одна морщина от напряжения, а в чёрных волосах промелькнула пара седых прядей. Она поджала губы, будто вот-вот расплачется.       — Мне снился сон. С женщиной, похожей на меня: у неё были голубые глаза, белые волосы, и… Она звала меня по имени. Я была совсем маленькой — младенцем, а потом… — Я запнулась, разжимая дрожащую руку, показывая сияющую брошь. — Она дала мне это. На другой стороне моё настоящее имя? Мираэль Сирин Эллет?..       Мама молчала. Отец отпустил мамино плечо. Я думала, что он будет злиться из-за несдержанного обещания, но он лишь ласково улыбался, хотя его карие глаза почернели от печали.       — Где ты её взяла?       Тон матери стал строже. Я поджала губы, прижимая брошь к груди. Отец кивнул, как бы разрешая сказать, однако я боялась. Боялась, что матушка разозлится на него. Не хотела их ссоры.       — Где?!       Я вздрогнула. Её крик эхом звенел у меня в ушах. Дышать стало тяжело.       — Н-нашла… — вновь пропищала я, как испуганный котёнок, на которого шипит мама-кошка.       Мама вскочила со стула. Звонкая пощёчина оглушила меня, но кровоточила губа отца из-за царапины, оставшейся от ногтей матушки.       — Мама! — Я хотела вскочить, но отец остановил меня одним взглядом.       — Как ты посмел?! Я же просила тебя! Умоляла! А ты!..       Матушка колотила кулаками в грудь отца. Но он никак не реагировал, даже не останавливал её. Только смиренно ждал, вынося всю её злость.       — Поэтому Олвен на нас разгневался! Неужели всё из-за тебя?! Даже Демоны пришли из-за тебя?!       Внезапно она расплакалась. Закрыла лицо руками и зарыдала. Отец осторожно обнял её, поглаживая по голове.       — Мы должны ей всё рассказать, Мэй. Нет более смысла скрывать правду — часть она уже знает. — Матушка попыталась его оттолкнуть, но он только крепче сжал её в объятиях, шепча на ухо: — Расскажи сама — станет легче. Ты долго несла этот груз в своей душе…       Я сидела на коленях. В горле пересохло. До ужаса хотелось подорваться, схватить ковш, опустить его в бочку с застоялой водой и напиться. Но я ждала. Ждала, когда мне расскажут правду.       — Мирра… — Матушка отстранилась от отца, а он не стал её удерживать. — Ты — действительно не наша родная кровиночка, но ты — всё ещё наша дочь. — Она опустилась рядом со мной, прикасаясь к моей щеке. Тело мамы вздрагивало от всхлипываний. Сглотнув, она продолжила: — Семнадцать лет назад…       Мама опустила взгляд. Ей было тяжело об этом рассказывать, и я это видела. Потому и не торопила, ждала, когда она наберётся сил.       — Семнадцать лет назад, когда нас уже целый год окружали монстры, отец был добровольцем в охоте на них. В начале времени Олвена, когда он возвращался вместе с Братиусом Сетерном в город, на опушке у леса Сапхрис нашли тебя. Ты горько плакала, но тебя не было слышно из-за разразившейся метели. Кто-то оставил тебя умирать в маленькой корзиночке, а рядом положил это…       Матушка указала на брошь, которую я прижимала к груди. Она взяла меня за руку, продолжив свой рассказ:       — Тогда Братиус забрал тебя к себе. Мы с Гелиусом долго не могли завести собственных детей. Может, это было моё наказание за то, что нарушила обет безбрачия, покинув церковь, или воля Олвена, чтобы мы приняли тебя. Но ты стала нашей надеждой. Надеждой, что у нас появится любимое дитя. Когда Гелиус рассказал о тебе, я тут же пошла к Братиусу. Просила его отдать тебя…       Мама отпустила мою руку, так и не поднимая на меня взгляда.       «Нашли у леса… В маленькой корзинке вместе с брошью…»       Я встала с колен, медленно поднимаясь по лестнице обратно в свою комнату. Никто не пытался остановить меня. Но я слышала душераздирающие всхлипывания у себя за спиной и убаюкивающий шёпот отца.       А я ничего не ощущала. Ни жалости. Ни раскаяния. Ни горечи от правды. Все мои чувства поглотило жадное, холодное безразличие.       Мираэль Сирин Эллет       «Теперь я знаю своё настоящее имя. Возможно, знаю, кто я такая. Но… Кто Ты?»       Я подошла к зеркалу. Отражение было тёмным — там не было меня. Я неуверенно протянула руку, касаясь пальцами ледяной поверхности.       — Твоя… — Она протянула руку навстречу, прикладывая ладонь с другой стороны. — Сестра. Ну, здравствуй вновь, Мирра. — Она улыбалась. А я почувствовала, как жар, исходящий от неё с другой стороны зеркала, покалывает мои пальцы. — Давно не виделись…