Глава 3. Откровение Крови

========== Июль 1866 год ==========       Дом на окраине румынского городка был не столько жилищем, сколько крепостью для трех вампиров. Его каменные стены, испещренные вековой плесенью, казалось, впитывали в себя сумрак веков, а вековые деревья, склонившиеся над ним, шептали древние тайны. Здесь, вдали от суетного мира, где солнце было лишь бледным воспоминанием, а луна — единственной истинной правительницей, Владимир и Стефан лепили из Мары новое существо.       Мара. Еще шесть лет назад она была лишь тенью, призраком прошлого, чья жизнь оборвалась в огне страсти и боли. Теперь же, под неусыпным взором Владимира, она становилась чем-то иным. Ее новорожденная сущность, еще хрупкая и неопытная, была подобна глине в руках искусного скульптора. Владимир, с его серебристыми волосами, отливающими лунным светом, и глазами, в которых таилась вековая мудрость и безжалостность, был тем, кто направлял ее.       Тренировки проходили на свежем воздухе, под дневными лучами солнца, когда воздух становился легким и пропитанным ароматами влажной земли и прелых листьев. Стефан, с его более сдержанным, но не менее опасным присутствием, наблюдал, иногда вмешиваясь, чтобы исправить ошибку или добавить новый элемент в их мрачный балет. Но основным учителем был Владимир.       Он всегда был рядом, его присутствие — как холодный, но надежный якорь в бушующем море ее страданий. Он не утешал, не жалел. Он направлял. Его слова, тихие и веские, проникали в самую суть ее существа, словно ледяные иглы, пробуждая спящие инстинкты, оттачивая ее восприятие.       Его прикосновения, хоть и были нежными, несли в себе силу, способную сломать кости. Он учил ее чувствовать ритм боя, предвидеть удар, уклоняться от невидимой угрозы. Мара, новорожденная в мире бессмертных, была подобна хрупкому цветку, пробивающемуся сквозь камень. Ее движения были неуклюжи, ее реакции — замедленны. Каждый удар, который она пыталась нанести, был предсказуем, каждая попытка увернуться — запоздалой. Но в ее глазах, цвета спелого граната, горел огонек упрямства, который не мог не вызывать уважения.       — Медленнее, Мара, — голос Стефана был низким, как шелест осенних листьев. — Ты должна чувствовать его. Не просто видеть, а чувствовать движение, намерение.       Он сделал легкий, почти незаметный выпад. Мара отшатнулась, ее маленькое тело дрогнуло. Удар прошел мимо, но ее реакция была слишком бурной, слишком хаотичной.       — Не паникуй, — добавил Владимир, его голос был резким, как треск льда. — Паника — твой главный враг. Она затуманивает разум, делает тебя уязвимой.       Они учили ее не просто драться. Они учили ее выживать.       Стефан показывал ей, как использовать свою скорость, как превращать ее в невидимую тень, скользящую по земле. Он учил ее предвидеть атаку, читать язык тела противника, находить его слабые места, даже если они скрыты под слоями брони или плоти.       Владимир же, с его грубой силой и инстинктивной жестокостью, учил ее наносить удары. Не просто удары, а удары, которые ломают кости, разрывают плоть, останавливают сердце. Он учил ее использовать свою силу, превращать ее в разрушительную волну, сметающую все на своем пути. Мара падала. Снова и снова. Ее колени разбивались о землю, ее руки сжимались в кулаки от боли и разочарования. Но каждый раз, когда она поднималась, в ее глазах было больше решимости. Она училась на своих ошибках, как росток, который, столкнувшись с препятствием, ищет новый путь.       Владимир наблюдал за ней с удовлетворением, которое лишь изредка омрачалось легкой скукой. Он видел в ней отражение себя, своей собственной, неутолимой жажды власти –жажды, продленной за пределы смерти, за пределы бренной плоти. Он лепил из нее то, что ему хотелось: идеальное оружие, верного спутника, существо, способное разделить с ним вечность, не дрогнув перед ее бездонной бездной. Под его сильными, древними руками она была словно глина, податливая, но способная обрести любую форму, которую он пожелает. Его воля, подобно невидимому резцу, вытачивала из нее новую сущность, стирая прежние черты, заменяя их чертами, которые он считал совершенными.       Очередной ясный день. Ироничное определение для этого блеклого, выцветшего полотна, которое природа раскинула над их тренировочным полем. Солнце, этот вечный обманщик, то пряталось за редкими, безликими облаками, то вновь выплывало, заливая мир призрачным, холодным светом.       Тренировки продолжались. Бессмысленное, ритуальное движение, призванное заглушить вечную пустоту. Владимир, словно тень, скользил по земле, уворачиваясь от неуклюжих, отчаянных выпадов Мары. Каждый ее взмах, каждый удар был пропитан не столько силой, сколько отчаянием.       С высоты своего каменного трона Стефан наблюдал за этим спектаклем с легкой усмешкой. Его глаза, цвета красного вина, были прикованы к мелькающим фигурам.       — И это все, на что ты способна? — его голос, низкий и бархатный, прорезал воздух, словно лезвие. В нем не было ни капли сочувствия, лишь едкая насмешка. Он видел, как Владимир, едва заметно, переглянулся с ним. Легкий, почти неуловимый смешок промелькнул между ними, как искра в ночи. Смех, который мог бы показаться жизнерадостным для смертных, для них был лишь отголоском давно забытых эмоций, искаженным вечностью.       Мара медленно выпрямилась. Ее тело, измазанное землей и грязью, казалось хрупким под этим безжалостным светом. Но в ее глазах, сверкнувших на Стефана, горел огонь — не ярость, а скорее глубокая, всепоглощающая обида.       — Зачем это вообще нужно? — ее голос дрожал, но в нем звучала сталь. — Я что, мужчина или воин? — она злобно бухтела, отряхивая с себя остатки земли, словно пытаясь избавиться от самой сути этого унизительного действа.       Владимир подошел к ней, его движения были плавными, почти гипнотизирующими. Он не смотрел на нее с жалостью, скорее с отстраненным любопытством, как ученый, изучающий редкое, обреченное существо.       — Ты должна быть сильной, Мара, — прошептал он, его голос был тихим, но проникал в самые глубины ее души. — Сильной, чтобы выжить.       Он наблюдал за ней, за каждым ее движением, за каждым вздохом, который казался ей слишком тяжелым для ее нового, вампирского существования. Мара была вампиром, но очень медленно училась. Даже с неохотой. Ему это не нравилось: не нравилась ее медлительность, ее сопротивление, ее человеческие отголоски, которые он так старательно пытался искоренить.       Владимир желал воплотить свои замыслы, сделать из девушки оружие. Оружие, которое сможет нанести удар по тем, кто лишил его всего: дома, власти, положения. Вольтури. Эта фамилия была выжжена на его душе, как клеймо. Они сожгли их замки, оставив его и Стефана скитаться без дома, без прошлого, без будущего. Теперь только одно было важно для Владимира: месть.       Слишком долго он сидел в тишине, медленно превращаясь в камень, в статую, высеченную из скорби и бессилия. Время текло мимо, оставляя лишь новые трещины на его вечном лице и холод в сердце. «Уже поздно что-то менять», — думал он. Но с появлением дара у Мары в нем зародилась искра. Искра надежды — искра возможности.       Ее дар был необычен, дик и непредсказуем. Он видел в нем потенциал, силу, которую можно направить. Силу, которая могла бы стать его орудием. Он видел в ней отражение своей собственной ярости, своей собственной боли. И он собирался использовать это.       Воздух вокруг Мары сгустился, словно пропитанный вековой пылью и невысказанными тайнами. Владимир подошел к ней, его движения были плавными, почти гипнотизирующими, как танец тени на стене. Мара подняла на мужчину свои глаза. Ее взгляд, обычно полный жизни, теперь казался хрупким, как крыло мотылька, придавленное тяжестью неведомой угрозы.       — Чтобы выжить? — ее голос дрогнул, но в нем прозвучала сталь, которую она сама не ожидала найти. — Разве нам кто-то угрожает?       Она метнула взгляд на Стефана, который сидел неподвижно, словно высеченный из камня, его лицо было непроницаемой маской. Он молчал, его молчание было красноречивее любых слов, подтверждая ее худшие опасения. Мара вновь посмотрела на Владимира, ожидая ответа, который мог бы развеять ее сомнения. Но блондин лишь промолчал и изящно удалился в дом, оставив ее наедине с нарастающей тревогой.       Мара продолжала смотреть ему вслед, чувствуя, как холод проникает в ее мертвое тело, не связанный с дневной прохладой. Значит, действительно есть что-то, что ей не говорят. Что-то, что касается ее самой, ее жизни, ее… выживания. Мара слегка прищурилась, погруженная в свои мысли, пытаясь собрать воедино обрывки информации, намеки, недомолвки. Ей необходимо это выяснить, она не желает быть в неведении, быть пешкой в чьей-то игре, чьи правила ей неизвестны.       Заметив ее реакцию, Стефан спрыгнул с камня, на котором сидел, и подошел к Маре. Его шаги были бесшумны, как у хищника, выслеживающего добычу. Но прежде чем его губы успели произнести слова, ее голос прорвался сквозь завесу его привычного, ледяного спокойствия. Низкий, напряженный, наполненный решимостью.       — Что вы скрываете? — ее требовательный голос застал его врасплох, прорвав завесу его привычного спокойствия. В ее глазах горел огонь, который мог сжечь дотла. И Стефан, стоя перед ней, чувствовал, как этот огонь начинает обжигать его собственную, вечную тьму.       — Тебе мир видится простым, — его голос был низким, словно шепот ветра в пустых склепах. — Но в нашей жизни все гораздо сложнее.       Он положил руку ей на плечо, и его прикосновение было холодным, как прикосновение смерти, но в нем таилась странная, пугающая нежность.       — Когда-нибудь тебе все станет известно.       Он начал было уходить, его силуэт растворялся в тенях, словно призрак, но ее пальцы, сильные и решительные, схватили его за руку, останавливая. Ее хватка была неожиданно крепкой.       — Я хочу знать сейчас, — ее голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Это что-то связанное с вашим прошлым? Не о будущем же вы так печетесь?       Стефан посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула тень чего-то похожего на сожаление.       — Мара, тебе следует поговорить об этом с Владимиром.       Девушка отпустила его руку, и он исчез так же бесшумно, как появился, оставив после себя лишь легкий холодок и запах древней пыли. Злость, черная и жгучая, захлестнула Мару, когда она осталась одна посреди тренировочной арены. Воздух теперь казался гулким и пустым, отражая лишь ее собственное отчаяние. Злость на Владимира и Стефана, на их тайны, на их вечное молчание. Они оставляли ее в догадках, словно ребенка, которому не доверяют правду, и это мучило ее, разъедало изнутри, смешиваясь с гневом, который становился все сильнее с каждым мгновением. Она чувствовала себя пешкой в игре, правил которой не знала, и это было невыносимо.       Каждый удар ее мертвого сердца отдавался в висках, пульсируя вместе с невысказанными вопросами. Почему? Что они скрывают? И главное — от кого? Ее сила, ее предназначение, все, что она знала о себе, казалось теперь лишь обрывками информации, которые они тщательно дозировали. Это было унизительно. Это было больно.       От нахлынувших чувств и эмоций девушка сорвалась с места, побежала прочь. Бег стал ее единственным выходом, единственным способом заглушить внутренний крик. Она неслась с невероятной скоростью, ловко уворачиваясь от ветвей деревьев, перепрыгивая через овраги. Лес вокруг нее сливался в зеленовато-коричневую размытую полосу, а ветер свистел в ушах, унося с собой обрывки ее мыслей. Бежала не разбирая дороги, прочь от этого гиблого места, от дома, от них.       Внезапно, в пылу своего бегства, ее длинная, темная юбка зацепилась за острый выступ старого дерева. Потеряв равновесие, она с грохотом свалилась к подножью. Приподнявшись, Мара заметила вдалеке людей.       Сквозь густую листву пробивались звуки музыки, слышался смех и радостные возгласы смертных. Они собрались где-то неподалеку, празднуя что-то, наслаждаясь жизнью, не подозревая о существовании тех, кто жил в тени. Но Мара не могла выйти к ним. Солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, выдал бы ее. Даже сквозь плотное, темное одеяние, которое она носила, лицо и кисти рук оставались незащищенными. Любой луч солнца, коснувшийся ее кожи, оставил бы следы, которые невозможно было бы скрыть.       Она оставалась в тени, прижавшись к стволу дерева, наблюдая за далеким весельем. Чувство отчуждения, острое и пронзительное, вновь охватило ее. Она была среди них, но не с ними. Вечная граница, невидимая, но непреодолимая, отделяла ее от мира, который она так жаждала понять.       Время шло. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Тени удлинялись, поглощая лес. И тогда, словно по волшебству, улицы вдали начали освещать языки пламени. Факелы. Костры. Смертные зажигали свои огни, приветствуя наступление ночи.       В этот момент Мара почувствовала, как что-то внутри нее меняется. Ее взгляд, прежде полный отчаяния, теперь горел решимостью. Она больше не хотела быть пешкой. Она больше не хотела ждать. Если Владимир и Стефан не дадут ей ответов, она найдет их сама. И, возможно, пламя, которое сейчас освещало мир смертных, станет ее проводником. Она была порождением ночи, и ночь была ее домом.       Мара шагнула вперед, потом снова и снова, прислушиваясь ко всему подряд. Звуки доносились до нее приглушенно, но отчетливо: смех, музыка, крики торговцев, звон монет. Люди вокруг веселились, дети пробегали мимо, их звонкие голоса переплетались в общем гуле, играя в какие-то свои, неведомые ей игры. Мара наблюдала за этой жизнью с неким восхищением, смешанным с легкой грустью. Она никогда подобного не видела, когда была человеком. Тогда ее мир был ограничен стенами, а ее дни — предписанными обязанностями. Теперь же перед ней открывался целый океан человеческих эмоций и стремлений.       Проходя вглубь людской суеты, она наткнулась на небольшой шатер, украшенный алым бархатом. Он был больше остальных и, без сомнения, самым красивым. Его драпировки переливались в свете факелов, а изнутри доносились мелодичные звуки лютни. Подойдя к нему чуть ближе, она остановилась и прислушалась. Девушки, чьи голоса она уловила, разговаривали о предстоящем выступлении, о танце, который они должны были исполнить. Другие девушки спорили, сколько сегодня заработает каждая из них. Их голоса были полны азарта и предвкушения. Мара почувствовала легкое покалывание в кончиках пальцев.       Внезапно, словно материализовавшись из тени, к Маре подошла женщина. Она была одета в темное платье, но ее лицо освещалось мягкой улыбкой. В ее глазах читалось любопытство, но не страх.       — Ты новенькая здесь, дитя? — спросила женщина. Ее голос был низким и бархатистым, как обивка шатра. — Я никогда не видела тебя раньше на нашей ярмарке. Ты заблудилась?       Мара медленно повернула голову к незнакомке. От нее исходил легкий цветочный запах, напоминающий ночные фиалки. Этот аромат был успокаивающим, контрастируя с хаосом вокруг.       — Что это за место? — девушка указала кивком в сторону шатра, который казался более приглушенным и загадочным, чем остальные.       Женщина легко улыбнулась и жестом указала, что Мара может пройти с ней. Мара, почувствовав необъяснимое доверие к этой женщине, последовала за ней. Войдя внутрь, она замерла. Перед ней открылось небольшое пространство, где девушки сидели в довольно откровенных одеяниях, но каждая из них была невероятно красивой. Их кожа сияла, глаза искрились, а движения были грациозны, даже в покое.       — Мои девочки дают представления, танцуют, — пояснила женщина, ее взгляд скользнул по Маре с едва уловимой оценкой.       Мара взглянула на женщину, которая свободно, по-хозяйски, прошла вглубь шатра. Она присела на небольшой канапе, обитый бархатом, и жестом пригласила Мару присесть рядом. Все девушки, сидевшие вокруг, смотрели на рыжую незнакомку с недоверием, но некоторые, особенно те, чьи взгляды были более открытыми, смотрели с восхищением. В их глазах читалось любопытство, смешанное с чем-то еще, что Мара пока не могла определить.       — Как твое имя, милая? — женщина приветливо начала расспрашивать Мару, ее голос стал еще мягче, словно она гладила слова.       — Мара.       — Мара, — подтвердила женщина, ее улыбка стала шире. — Не желаешь присоединиться к нам? Мои девочки обучат тебя всему, что только может познать женщина. Тайны, которые скрывает женское тело…       Слова женщины повисли в воздухе, наполненные обещанием чего-то нового, неизведанного. Мара почувствовала, как по ее телу пробежал легкий озноб. Она никогда не думала о себе как о ком-то, кто мог бы познать такие тайны. Но в глазах этой женщины, в атмосфере этого шатра, было что-то, что пробуждало в ней смутное желание. Желание узнать, что скрывается за этими откровенными нарядами и бархатными голосами. Желание понять, что значит быть женщиной в этом странном, манящем мире.       — Что вы имеете в виду? — спросила Мара, ее голос был тише, чем обычно.       Женщина наклонилась вперед, ее глаза блеснули в полумраке.       — Мы учим женщин владеть своим телом, своим голосом, своей душой. Мы учим их соблазнять, очаровывать, властвовать. Мы учим их быть богинями, которые управляют сердцами мужчин. И не только мужчин, — добавила она с легким смешком, который прозвучал как шелест шелка.       Мара замерла, обдумывая все, что сказала незнакомка. Ее разум, привыкший к суровым реалиям жизни, пытался осмыслить эти слова, которые звучали как сказка, но в то же время несли в себе оттенок опасности. Взглянув в сторону, она увидела, как одна из девушек, чьи силуэты едва угадывались в полумраке, привстала и начала грациозно подходить к ним. Ее движения были плавными, как течение реки, а осанка излучала уверенность, граничащую с вызовом.       — Может, ты хочешь посмотреть на моих девочек? — предложила женщина, ее голос стал мягче, словно бархат. — Уверена, что тебе понравится их искусство.       В этот момент к ним подошла та самая девушка. Ее лицо, освещенное мягким светом, было безупречно. Она улыбнулась Маре и женщине, и в этой улыбке было что-то завораживающее, обещающее.       — Скоро начнется выступление, — произнесла она, ее голос был мелодичным, как пение птиц на рассвете. — Можешь посмотреть.       Девушка улыбнулась снова, ее взгляд задержался на Маре на мгновение дольше, чем следовало бы. Затем она грациозно поправила свою одежду, которая, казалось, была соткана из лунного света и теней, и легкой вуалью нанесла на лицо что-то, что придало ее коже неземное сияние. С этим легким, почти невесомым движением, она повернулась и пошла обратно на свое место, оставляя за собой шлейф аромата, который смешивался с запахом воска и чего-то еще, более древнего и притягательного.       Мара проводила ее взглядом, чувствуя странное притяжение к этой загадочной танцовщице.       — Здесь с нами обходятся гораздо лучше, хоть и платят меньше, — подала голос другая черноволосая девушка, сидевшая неподалеку. Ее голос был резче, лишенный той мелодичности, но в нем чувствовалась какая-то горькая ирония.       Мара насторожилась, но легкая улыбка коснулась ее губ. Она не ожидала такого откровенного разговора.       — Вы хотите сказать, что… — она запнулась, пытаясь подобрать нужные слова.       — Да, мы танцуем обнаженные и спим с клиентами, — ответила черноволосая, ее взгляд был прямым и вызывающим. — В этот момент ты чувствуешь власть над ними. Мужчины ведут себя как похотливые животные, готовые на все ради мимолетного удовольствия.       Мара почувствовала, как внутри нее что-то сжалось. Это было совсем не то, что она себе представляла.       — Но сами мы не можем никого полюбить, иначе нас настигнет небесная кара, — продолжила девушка, ее голос стал тише, почти шепотом, но в нем звучала глубокая печаль. Мара нахмурилась, не понимая почему.       — Для нас любовь запретна из-за нашей веры, — поддержала разговор четвертая девушка, которая до этого молча наблюдала за ними. Ее лицо было бледным, а глаза казались слишком большими для ее худощавого лица. — Это древний обет, который мы дали нашим богам.       — Если я кого-то полюблю, то мне придется покинуть это место и снова стать нищей, — добавила первая черноволосая, ее голос дрогнул. — А здесь, хоть и тяжело, но есть крыша над головой и еда.       Мара смотрела на них, чувствуя, как ее собственное представление о мире начинает рушиться. Эти женщины, окутанные тайной и соблазном, несли на себе бремя древних запретов. Запах специй и приглушенный гул голосов наполняли шатер, создавая атмосферу таинственности и предвкушения. Черноволосая девушка, чьи глаза блестели озорным огоньком, повернулась к Маре.       — Давай ты посмотришь, как мы танцуем? — предложила она, ее голос звучал как шепот ветра в ночи. — К Анике как раз пришел клиент.       Она хитро посмотрела на блондинку, сидевшую в самой отдаленной части шатра, словно в своем собственном мире. Аника, словно услышав свое имя, поднялась. Ее движения были плавными, как течение реки. Бросив быстрый взгляд на рыжую девушку, она покинула шатер через другой вход, ведущий в соседнее помещение.       Черноволосая девушка, чье имя Мара не знала, протянула руки к ней, предлагая встать и проследовать за ней. Мара почувствовала легкое прикосновение, и ее пальцы невольно сжались.       — У тебя такие холодные пальцы, — прошептала она, пытаясь скрыть легкое волнение.       — Я просто замерзла, пока шла, — быстро ответила девушка, но ее взгляд продолжал следить за удаляющейся фигурой Аники. В ее движениях было что-то неуловимое, что притягивало и одновременно отталкивало.       Подойдя к выходу, черноволосая девушка приоткрыла тяжелый занавес, сотканный из шелка и золотых нитей. Мара шагнула вперед, и перед ней открылась новая картина.       В центре небольшого, освещенного лишь несколькими масляными лампами пространства, стояла Аника. Светловолосая, с кожей, словно отливающей лунным светом, она начала свой танец. Это было не просто движение, а целая история, рассказанная телом.       Каждый ее жест был наполнен грацией и чувственностью. Она двигалась медленно, словно пробуждаясь ото сна; ее тело изгибалось и выпрямлялось в завораживающем ритме. Тонкие руки скользили по воздуху, словно рисуя невидимые узоры, а бедра плавно покачивались, подчиняясь неведомой мелодии.       Мара затаила дыхание. Тело Аники было великолепным — стройным, гибким, словно выточенным из мрамора. Ее движения завораживали, приковывая взгляд, заставляя забыть обо всем на свете. Казалось, она была воплощением самой женственности, воплощением тайны и соблазна.       Каждый поворот головы, каждый взмах ресниц, каждое прикосновение к собственному телу — все это было частью ее танца, частью ее истории. Мара чувствовала, как ее собственное сердце начинает биться в унисон с ритмом движений Аники, как ее дыхание становится прерывистым.       В этом танце не было ничего вульгарного, лишь чистая, первозданная красота, сила и уязвимость, переплетенные в единое целое. Аника танцевала для кого-то, но в этот момент казалось, что она танцует только для Мары, раскрывая перед ней свою душу, свою страсть, свою сущность.       Мара стояла, словно зачарованная, не в силах оторвать взгляд от этого завораживающего зрелища. Танец Аники был как откровение, как обещание чего-то большего, чего-то, что могло изменить все. И в этот момент, стоя на пороге этого нового мира, Мара чувствовала, как ее собственная жизнь начинает обретать новые, неизведанные краски.       Черноволосая девушка, чье имя Мара так и не узнала, тихонько прикрыла занавес, оставляя Мару наедине с ее мыслями и впечатлениями. Тишина, нарушаемая лишь отдаленным шепотом музыки, казалось, усиливала эффект от увиденного. Мара ощущала, как в ней самой пробуждается что-то новое, неведомое, что-то, что до этого момента дремало глубоко внутри.       Она медленно отступила от занавеса, чувствуя, как ноги ее немного подкашиваются.       — Она… она невероятна, — прошептала Мара, обращаясь скорее к самой себе, чем к невидимой спутнице. В ее голосе звучало восхищение, смешанное с легкой растерянностью. Она никогда не видела ничего подобного. Это был не просто танец, это было откровение, обнажение души, которое затронуло самые потаенные струны ее собственного существа.       Мара огляделась вокруг. Шатер, который еще недавно казался ей просто местом ожидания, теперь приобрел иное значение. Он стал преддверием чего-то большего, местом, где раскрываются тайны, где красота и страсть переплетаются в завораживающем танце жизни.       Она почувствовала легкое прикосновение к своему плечу. Черноволосая девушка вернулась, ее глаза теперь светились не озорством, а скорее пониманием.       — Аника всегда танцует так, — тихо сказала она. — Она умеет говорить без слов. И умеет заставить говорить других.       — А что это за танец? — прошептала Мара, ее голос дрожал от переполнявших ее чувств. Она смотрела завороженно на тело Аники, на то, как оно пульсировало жизнью, как каждый мускул отзывался на невидимую музыку. Это было не просто зрелище, это было откровение.       — Сиримпи, — прошептала брюнетка, ее губы едва заметно приоткрылись. — Приватный танец, он исполнялся при дворах яванских феодалов. Позы и движения танцовщиц заимствованы из традиционного танца, исполняемого в индонезийском театре теней.       Слово «приватный» прозвучало как ключ, открывающий новую дверь в понимании. Мара почувствовала, как ее щеки начинают гореть. Она никогда не сталкивалась с чем-то подобным, с такой откровенной, но при этом утонченной демонстрацией женской силы и притягательности.       Брюнетка, заметив ее реакцию, улыбнулась. Это была не та улыбка, что раньше, полная игривости, а скорее теплая, понимающая. Она медленно провела ладонью по спине Мары, ее прикосновение было легким, но ощутимым, словно она хотела передать ей часть своего понимания, своей связи с этим танцем.       — Это танец, который пробуждает, — продолжила она, ее голос стал еще тише, почти интимным. — Он не для глаз толпы, а для души того, кто его видит. Он раскрывает желания, которые мы сами боимся признать. Он показывает, насколько прекрасна и сильна женщина, когда она позволяет себе быть собой.       Мара почувствовала, как ее дыхание участилось. Слова брюнетки резонировали с тем, что она ощущала, с тем, что пробуждалось внутри нее. Аника своим танцем, словно снимала с нее невидимые покровы, обнажая ее собственную скрытую красоту и страсть.       Мара кивнула, не в силах произнести ни слова. Она чувствовала, как в ней самой зарождается желание попробовать, рискнуть, раскрыться так же, как это сделала Аника. Желание, которое она так долго подавляла, запечатывала под толщей страха и неуверенности, но теперь оно начало пробиваться, словно росток сквозь камень.       Внезапно, словно кто-то влил в ее горло раскаленное железо, Мару обожгло. Жажда. Первобытная, всепоглощающая, которая требовала утоления. Ее грудь начала тяжело вздыматься, каждый вдох давался с трудом. По спине пробежали ледяные мурашки, предвещая что-то неизбежное. Ей нужно уйти. Немедленно.       Не в силах произнести ни звука, не в силах даже взглянуть на ту, что говорила об Анике, Мара выскользнула из шатра. Толпа людей, шумная и пестрая, поглотила ее, скрыв от посторонних глаз. Черноволосая девушка, выбежавшая следом, уже не увидела Мару.       Мара бежала. Бежала прочь от этого места, от этого странного, манящего танца, от слов, которые пробудили в ней нечто опасное. Она пыталась заглушить боль в горле, но инстинкты брали свое, сильнее всякой воли. Ее легкие горели, ноги несли ее вперед, подальше от света, подальше от людей.       Наконец, она оказалась у края леса. Массивный ствол старого дерева стал ее единственным пристанищем. Мара оперлась о него спиной, чувствуя шершавую кору под тонкой тканью одежды. Она зажмурила глаза, пытаясь унять дрожь, которая охватила ее тело. Но боль в горле усиливалась, становясь невыносимой.       Ее рот приоткрылся, обнажая белоснежные клыки. Они казались чужими, острыми, жаждущими. В этот момент Мара поняла, что бегство не поможет. Жажда была частью ее, частью того, что пробудилось в ней под влиянием танца Аники.       Неподалеку, сквозь шелест листвы и треск веток, послышались голоса. Мужские голоса. Они звучали так близко, так уязвимо. Мотнув головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, Мара осознала — сдерживаться больше нет сил. Жажда, ставшая ее новой сущностью, требовала утоления. Как жаль, что этим смертным не суждено дожить до рассвета. Их невинность, их тепло, их жизнь — все это теперь было лишь приманкой.       Медленно, словно хищник, готовящийся к прыжку, Мара оттолкнулась от дерева. Ее тело выпрямилось, обретая новую, пугающую грацию. Взгляд ее устремился вперед, и в этот момент ее потемневшие глаза вспыхнули алым огнем. Жажда крови заглушила разум, оставив лишь первобытный инстинкт, древний, как сам лес. Звуки голосов смертных, еще недавно казавшиеся просто шумом, теперь превратились в симфонию, предвещающую кровавую трапезу. Лесная глушь готовилась стать свидетелем пробуждения монстра, и крики несчастных, которые вот-вот раздадутся, станут его первым гимном.