Глава 6. Дом Бархата и Перламутра

========== Вольтерра. Италия. 1866 год ==========       Цоканье каблуков, острое, как лезвие, резало тишину каменных коридоров, разносясь эхом, что заставляло кровь стыть в жилах. Каждый шаг темноволосого мужчины был выверен, каждый звук — предвестник чего-то неизбежного. Это не было простое беспокойство, это была древняя, инстинктивная настороженность, веками оттачивавшаяся в его бессмертной душе. Он шагал по лабиринтам своего пристанища, места, где тени были его единственными спутниками, а стены хранили шепот веков.       Не один век он служил этому клану; его преданность была выкована в огне бесчисленных битв, его безукоризненность — легенда, шепчущаяся в самых темных уголках мира вампиров, где даже самые могущественные существа трепетали при упоминании его имени. Он был стражем, ищейкой, тенью, что скользила между мирами, неся с собой правосудие и возмездие. Его задача — охранять границы от чужаков, чьи бессмертные души могли осквернить святость их мира. Его миссия — выискивать предателей, чьи сердца были отравлены завистью; шпионов, чьи глаза жаждали их секретов; и воров, чьи руки тянулись к их тайнам. Он был палачом, судьей, хранителем древних законов, что были высечены в камне и крови.       Едва заметное движение запястья, почти неуловимый жест, и воздух вокруг него задрожал. Тяжелые, массивные, железные двери, веками хранивши тайны, выкованные в горниле древних проклятий и запечатанные кровью бесчисленных жертв, с глухим, протяжным стоном начали расходиться. Не скрип, а именно стон, словно сама цитадель, живое существо, пробуждалась от векового сна, открывая путь в свое самое сердце –цитадель владык. Свет, тусклый и древний, вырвался из проема, обволакивая его фигуру.       Внутри весь клан был в сборе. Воздух был наэлектризован ожиданием, пропитан запахом древней силы и невысказанных тайн. Короли восседали на своих пьедесталах, подобно богам, высеченным из мрамора. Живые легенды, чьи имена шептали с благоговейным ужасом даже самые могущественные из вампиров. Их фигуры, словно выточенные из мрака, были неподвижны, но от каждого исходила волна силы, способная сокрушить волю любого, кто осмелится поднять на них взгляд. Глаза, глубокие, как бездны, горели в полумраке, словно угольки, тлеющие в сердце давно потухшего вулкана, и каждый, кто попадал под их взор, чувствовал, как его собственная душа сжимается от страха.       Их присутствие было осязаемым, давящим, заставляющим даже самых могущественных вампиров склонять головы.       — Мальчик мой, наконец-то ты вернулся. Мы заждались, — голос Аро, как шелк, но с той же пронзительной остротой, что и лезвие, скользящее по обнаженной коже, разрезал тишину. Он поднялся из-за своего трона, его движения были грациозны, как у хищника, выходящего на охоту. Каждый шаг приближал его к вампиру, и в его глазах читалось нечто большее, чем просто ожидание. Это была жажда, голод, который не могла утолить ни одна смертная кровь.       Деметрий не колебался. Его рука, бледная и тонкая, поднялась. Это не было подчинение, это был ритуал, выученный в самых темных уголках мира, где информация была денежной единицей, а ложь — оружием. Он знал, чего ждет его владыка. Не кровь, не поклонение, а нечто гораздо более ценное — знание. Его рука была не просто жестом, это было предложение, обещание. И в тот момент, когда их взгляды встретились, стало ясно: игра, начатая много веков назад, только набирала обороты, и ставки были выше, чем когда-либо.       — Я жду от тебя ответа. Ты сумел разузнать, что это за тварь?       Голос Кая, обычно ровный и властный, сейчас был натянут, как струна, готовая лопнуть. В каждом слове сквозило нетерпение, смешанное с едва сдерживаемым страхом, который он, как истинный вампир, привык скрывать под маской. Но сейчас эта маска трещала по швам.       Деметрий, чья обычно безупречная осанка сейчас казалась чуть более напряженной, склонил голову. Его взгляд, обычно острый и проницательный, был омрачен некой растерянностью.       — Господин, я напал на след. Запах… он был знакомым, звериным, но в то же время чужим, искаженным. Это все, что я могу сказать. Вскоре, на территории Богемии, я потерял его.       Слова Деметрия прозвучали как удар грома в тишине тронного зала. Кай, чьи глаза обычно горели холодным огнем, теперь вспыхнули яростью. Он взревел, и этот звук, низкий и утробный, заставил воздух завибрировать.       — Что значит потерял?! — Он резко приподнялся со своего места, его трон, инкрустированный темным деревом, казался слишком мал для его внезапно разгоревшейся ярости. Тени от факелов заплясали на его лице, искажая его черты, превращая его в демона, вырвавшегося из глубин ада.       Деметрий, не поднимая головы, бросил быстрый, полный надежды взгляд на Аро. Верховный король, чье лицо всегда оставалось маской невозмутимости, мягко опустил руку вампира и медленно повернулся к своим собратьям. Его взгляд, обычно проникающий в самые глубины души, сейчас был задумчив.       — Я больше не мог отследить запах, — голос Деметрия был тихим, но каждое слово прозвучало отчетливо. — Он стал для меня невидимым, словно растворился в воздухе. Это сбило меня с толку. Раньше я ни с чем подобным не сталкивался. Мой дар, отточенный веками, оказался бессильным.       — Проклятье! — Кай, словно хищник в клетке, начал ходить из стороны в сторону перед своим троном. Его шаги были быстрыми и резкими. Каждый удар каблука о каменный пол отдавался эхом в огромном зале. Его лицо, обычно пылающее яростью, сейчас было искажено смесью первобытного гнева и леденящего ужаса.       — Как такое возможно, Аро? Как существо может исчезнуть из поля зрения лучшего следопыта?       Аро задумчиво посмотрел сначала на Кая, чье лицо было искажено смесью гнева и тревоги, затем на Марка, чье спокойствие и безмятежность казались почти неземными, словно он был погружен в вечную тьму, где даже тени боялись его присутствия. Марк не двигался, лишь легкое мерцание в его глазах выдавало, что он полностью присутствует в этом моменте, наблюдая за всем с холодной отстраненностью.       Затем Аро медленно повернулся к Деметрию. В его глазах не было ни упрека, ни жалости, лишь глубокое понимание. Он одобряющим жестом позволил ему занять его место на совете. Мужчина, с облегчением выдохнув, приблизился к своему напарнику и другу Феликсу, что стоял неподалеку от стражников. Его массивная фигура излучала невозмутимую силу.       — Брат мой, — Аро обратился к Каю, его голос был мягким, но в нем чувствовалась стальная решимость. — Вероятно, это существо смогло обхитрить нас.       Кай, чья фигура излучала дикую, необузданную энергию, медленно шагнул вперед. Его светлые волосы, словно выкованные из лунного света, обрамляли лицо, искаженное гневом. Каждое его слово сопровождалось резким, отрывистым жестом ладони, рассекающим воздух, словно клинок.       — Ты хочешь сказать, что какой-то чужак проник на нашу территорию, — Кай начал медленно подходить к Аро, его глаза сузились, — и совершенно безнаказанно продолжает рыскать по нашей земле? — Он парировал каждое слово. Мысль о том, что кто-то посмел бросить вызов их власти, их тысячелетнему господству, была невыносима и оскорбительна.       Тень неизвестности, окутавшая это существо, делала его еще более опасным, еще более интригующим, словно ядовитый цветок, манящий своей смертельной красотой. Аро молчал. Его разум был сбит с толку тем, что он увидел в мыслях Деметрия. Не просто страх или недоумение, а нечто более глубокое, тревожное, отражающее его собственные, невысказанные опасения.       — Возможно, мы имеем дело с одаренным бессмертным, — прозвучал глубокий, резонирующий голос Марка, словно сама земля говорила. Он сидел чуть в стороне, его темные одежды сливались с тенями, но присутствие ощущалось как мощный якорь в этом вихре эмоций, как древний монолит, непоколебимый перед лицом любой бури.       Кай метнул взгляд на Марка, его глаза внимательно изучали его. Он обдумывал слова брата, словно взвешивая их на невидимых весах, каждый слог, каждая интонация имели значение.       — Полагаешь, это существо может каким-то неведомым нам образом блокировать свой запах? — Кай стал мягче, его голос приобрел задумчивую глубину.       — Приглушать, вероятнее всего, — Марк посмотрел на Кая, его взгляд был спокоен и проницателен. Между Каем и Марком существовала странная, но прочная связь. Кай, в отличие от Аро, не видел в Марке соперника. Он ценил его спокойствие, его глубокие знания, которые они часто исследовали вместе, погружаясь в древние фолианты и философские размышления. Кай был снисходителен к Марку, позволяя ему быть собой, не чувствуя угрозы, ибо знал, что Марк, в своей тихой мудрости, был скорее союзником, чем противником.       — Как эти твари научились скрываться?! — Кай снова взревел, его голос наполнился первобытной яростью, эхом отдаваясь в стенах тронного зала.       — Эволюция, брат, — Аро наконец произнес, его голос стал более твердым, но в нем все еще звучала нотка горечи. — Мир не стоит на месте, меняются эпохи. И мы ничего не сможем с этим поделать. Человеческая раса уникальна. Чем современнее люди обращаются в монстров, тем сложнее ими управлять, их контролировать. Они учатся, они адаптируются, они становятся… непредсказуемыми.       Кай сжал кулаки, его челюсти напряглись. Мысль о том, что кто-то посмел бросить вызов их вековому господству, была невыносима.       — Я сам отправлюсь и разыщу это существо, — его голос был низким, но в нем звенела сталь. — Деметрий, Феликс, вы отправляетесь со мной.       Аро шагнул к Каю, его ладонь, тонкая и изящная, легла на плечо вампира.       — Брат, для надежности и твоей безопасности возьми еще несколько стражников. Кай едва заметно кивнул, но этот кивок был скорее данью вежливости, чем согласием. Его глаза горели решимостью.       — Без советчиков обойдусь, — светловолосый вампир отмахнулся от Аро, словно от назойливой мухи. В его голосе прозвучала нотка превосходства, граничащая с презрением. Он не нуждался в чужих советах, когда речь шла о возмездии.       Он махнул рукой стражникам, которые, словно тени, вырванные из самой тьмы, мгновенно отделились от стен. Их движения были бесшумны, их лица — непроницаемы. Деметрий и Феликс слегка поклонились, их глаза, полные предвкушения, встретились с глазами Кая. Они были готовы.       Они последовали за ним. Тронный зал, еще минуту назад наполненный напряжением, теперь казался опустевшим, холодным и мрачным. Аро, Марк и остальная свита остались позади, их взгляды провожали удаляющиеся фигуры, понимая, что за этими дверями начинается не просто охота, а кровавая симфония возмездия, дирижером которой был сам Кай. И никто не мог предсказать, какие ноты прозвучат в этой мрачной мелодии. ========== Румыния. Июль 1866 год ==========       Мара ступала по мягкой лесной подстилке, каждый шаг босых ног отдавался эхом в ее душе. Сняв обувь, она словно сбросила оковы, позволяя земле впитывать ее тревоги и надежды. Воздух был пропитан запахом хвои и предвкушением перемен. Ее жизнь, до сих пор заключенная в золотую клетку, казалась ей чужой, навязанной. Она жаждала свободы, жаждала увидеть мир, а не быть лишь красивой игрушкой в чужих руках. Мысли роились в голове, как стая встревоженных птиц, пока вдалеке не показался знакомый силуэт.       Шатер. Но он был другим. Не таким, каким она его помнила. Вместо привычного оживления, царила суета. Девушки, обычно грациозно порхающие вокруг, теперь спешно собирали вещи, их движения были резкими, нервными. Что-то изменилось. Сердце Мары сжалось от предчувствия. В толпе она различила ту самую женщину, хозяйку шатра. Она тоже помогала, ее руки быстро и ловко укладывали скарб в повозки.       Мара сделала шаг вперед, но тут же замерла. Дневной свет. Он был ее врагом, ее проклятием. Открытые участки кожи, даже под легкой тканью, могли выдать ее тайну, раскрыть ее истинную природу. Владимир и Стефан вбили ей в голову этот запрет. Появиться на людях при свете солнца — это было равносильно самоубийству. Но ждать до заката? К тому времени они наверняка исчезнут, растворятся в ночи, унося с собой ее единственный шанс на новую жизнь.       Решение пришло внезапно, острое и неотвратимое. Мара распахнула свой саквояж, доставая длинную хлопковую рубашку. Быстрым движением она сменила верхнюю одежду, тщательно застегивая тугие пуговицы у самой шеи. Затем, не раздумывая, разорвала лежащую рядом юбку. Кусок ткани обернулся вокруг ее головы, превращаясь в подобие балахона, скрывающего лицо в тени. Легкие кружевные перчатки завершили ее маскировку, пряча руки. Все лишние вещи остались под небольшим деревом, словно жертва, принесенная на алтарь свободы.       Она рискнула. То, что было запрещено, то, что казалось немыслимым, теперь стало единственным путем. Мара сделала небольшой шаг, затем еще один. Каемка тени осталась позади, и ее мертвое сердце забилось диким барабаном. Испуганно она осмотрела себя. Вроде ничего. Ничего не выдает.       Медленно, осторожно, даже по человеческим меркам, она начала приближаться к женщине. Каждый шаг был испытанием, каждый вдох — борьбой с паникой. Она чувствовала на себе невидимые взгляды, хотя никто, казалось, не обращал на нее внимания. Но тут, словно молния, ее пронзил взгляд. Темноволосая девушка, та самая, что когда-то показывала ей танец Аники, замерла, ее глаза, полные удивления и узнавания, устремились прямо на Мару.       — Эй! — окликнула девушка, и ее голос, низкий и бархатистый, пронзил тишину. — Мы, кажется, знакомы?       Мара замерла, боясь совершить ошибку, боясь выдать себя. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Чуть приподняв голову, она едва кивнула, чувствуя, как взгляд девушки проникает сквозь нее.       Девушка, с копной черных волос, выбившихся из-под платка, подошла ближе. В ее движениях была какая-то дикая, первобытная грация, словно она танцевала даже в обычной ходьбе. Она протянула руку, намереваясь коснуться Мары, но та инстинктивно отпрянула. Страх, холодный и липкий, сковал ее. Казалось, что эта девушка может снять повязку, страх, что она увидит, был почти осязаем.       — Да, мы виделись не так давно ночью. В шатре, — голос Мары прозвучал хрипло, почти шепотом, но в нем не было ни тени лжи.       Брюнетка кивнула, и на ее губах расцвела улыбка — нежная, но с легким оттенком тайны.       — Я знала, что придешь, — в ее словах не было ни вопроса, ни удивления, только уверенность. — Идем, Мадам Дюбарри будет рада тебя видеть. — Мара впервые услышала, как зовут ту женщину, что так радушно приняла ее у себя. Дюбарри. Имя, звучащее как шелк и сталь одновременно.       Темноволосая девушка, словно играя, обошла несколько больших, окованных железом сундуков, стоявших у повозки, и окликнула:       — Мадам! — окликнула она, и в ее голосе прозвучало уважение, смешанное с легкой фамильярностью.       Женщина, которую теперь Мара знала как Мадам Дюбарри, легко, почти невесомо спрыгнула с повозки. Ее движения были плавными, несмотря на кажущуюся статичность образа. Она подошла к стоящим перед ней девушкам, и ее взгляд, глубокий и проницательный, скользнул по Маре, задерживаясь на ней чуть дольше, чем на девушке.       — Катерина, ступай, помоги девочкам, нам скоро отправляться, — в ее голосе не было приказа, скорее мягкое указание, но ослушаться его было невозможно.       Катерина улыбнулась, и ее улыбка теперь была открытой, искренней. Она легко упорхнула, словно мотылек, растворяясь в суете сборов.       — Моя милая, — произнесла Мадам Дюбарри, и ее голос, низкий и мелодичный, обволакивал, словно теплый плед. — Я рада, что ты успела.       Женщина легко коснулась ладонью руки Мары и сжала ее. В этом прикосновении чувствовалась не только нежность, но и некая скрытая сила, обещание защиты.       — Не бойся, теперь ты в безопасности, — Мара стояла, опустив глаза вниз.       — Мадам, я хотела бы…       — Не нужно, моя милая. Я все понимаю, — ее голос был нежен и убедителен, словно шепот старой мудрой реки. Мара впервые ощутила желание довериться живому существу. Такую ауру излучала стоящая перед ней женщина — ауру спокойствия, знания и незыблемой уверенности.       Мадам Дюбарри подтолкнула Мару к повозке, ее движение было легким, но решительным.       — Располагайся, мы вскоре погрузим вещи и отправимся в путь. Можешь сесть в самый угол, там меньше света.       Мара вскинула на женщину взгляд, полный невысказанных вопросов, но та лишь одобрительно улыбнулась, и в этой улыбке мелькнула искра чего-то большего, чем просто доброжелательность. Затем Мадам Дюбарри удалилась.       Мара была слегка взволнована.       Почему Мадам Дюбарри сказала так? Она что-то знает? Столько вопросов роилось в голове Мары, словно стая встревоженных птиц. Но, послушав женщину, она с легкостью забралась в повозку и села в самый дальний угол. Там действительно было темнее всего, и полумрак казался спасительным убежищем.       Осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, к скрипу колес и приглушенным голосам, Мара откинула ткань, намотанную на голову. Ее глаза, привыкшие к тени, начали оглядываться по сторонам. Во вторую повозку мужчины, крепкие и молчаливые, стаскивали тяжелые коробы и ящики с сундуками. Каждый удар, каждый скрип дерева отдавался эхом в ее груди. Она не знала, куда лежал ее путь, но чувствовала, что это не просто путешествие, а бегство. Бегство от прошлого, от теней, преследовавших ее. Ей было волнительно, и, возможно, она испытывала страх перед неизведанным, но в глубине души теплилась искорка надежды на новую жизнь, на свободу, которую обещала Мадам Дюбарри. И в этом обещании, в этой загадочной женщине, Мара видела свой единственный шанс.       Она слегка вздрогнула, когда девушки, одна за другой, начали усаживаться в повозку. Каждая, прежде чем найти свое место, бросала на Мару оценивающий, порой любопытный, порой откровенно настороженный взгляд. Новенькая. Чужая.       И тут взгляд Мары зацепился. Светлые локоны, обрамляющие нежное лицо, знакомая грация движений. Аника. Сердце Мары замерло. Аника, с теплой улыбкой, обняла Мадам Дюбарри, их голоса слились в тихом, мелодичном шепоте. И вот, они обе, словно по невидимому сговору, направились к Маре.       Аника присела рядом. Не просто рядом, а так близко, что Мара ощутила легкое прикосновение ее платья. Волной нахлынуло смущение, обжигая щеки. Мара опустила взгляд, уставившись на свои сцепленные руки.       Что это? Почему эта девушка, которую она едва знала, вызывала в ней такой вихрь чувств? Неужели это просто нервы, или что-то гораздо более глубокое, что-то, что она не смела даже назвать?       День клонился к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Наконец, повозка тронулась. Легкий толчок, скрип колес, и мир за темной тканью, скрывавшей их от посторонних глаз, начал медленно плыть. Ткань, натянутая вокруг повозки, слегка колебалась от легкого ветерка, словно дышала вместе с ними.       Мара осторожно повернула голову. Девушки, освободившись от первых минут неловкости, весело щебетали. Их голоса, звонкие и молодые, наполняли тесное пространство повозки. Они обсуждали планы на будущее, делились забавными историями из жизни, смеялись. Мара чувствовала себя изгоем, чужой среди этого оживленного круга. Она продолжала сидеть в углу, сжавшись, словно пытаясь стать невидимой.       Внезапно — теплое прикосновение. Мара замерла, дыхание перехватило. Рука. Нежная, но уверенная. Она не убрала свою, словно прикованная невидимыми цепями.       Светловолосая девушка, Аника, положила свою ладонь поверх ладони Мары. Легкое, едва ощутимое сжатие. Это было не просто прикосновение, это было послание. Безмолвное, но такое ясное. «Успокойся. Расслабься. Все будет хорошо. Будущее, возможно, не так мрачно, как кажется». В этом простом жесте было столько нежности, столько обещания, что Мара почувствовала, как ледяная корка вокруг ее сердца начинает таять. И в этот момент, в темноте движущейся повозки, под шепотом ветра и смехом девушек, Мара поняла, что, возможно, ее будущее только что обрело новый, неожиданный смысл.       По пыльной дороге, словно призрак, скользила груженая повозка, ее скрип — единственный звук, нарушающий торжественную тишину. Четыре дня пути через незнакомую землю, четыре дня молчания, которое стало ее броней. Румыния осталась позади, как и прежняя жизнь, а впереди — лишь туман неизвестности.       Каждую ночь, когда мир погружался в сон, Мара выбиралась из душной повозки. Она вдыхала воздух, жадно впитывая незнакомые запахи — терпкий аромат полыни, влажную землю, далекий дым костра. Это был запах свободы, пьянящий и манящий, но одновременно острый, как лезвие. Голод сжимал ее тело невыносимыми тисками, каждый глоток воздуха обжигал пересохшее горло. Глаза, некогда полные жизни, теперь потемнели, отражая лишь отчаяние.       Она знала, что не может прикоснуться к смертным, кто дал ей приют.       — Нужно потерпеть, — шептала она себе, садясь на прохладный валун у дороги. Взгляд ее устремился к небу, где луна, словно серебряный серп, рассекала чернильную бездну, а звезды мерцали, как далекие, недостижимые надежды. В этой безмолвной красоте мелькнул образ Владимира. Думал ли он о ней? Отпустил так легко, словно она была лишь пылинкой, сдутой ветром.       Внезапно тишину разорвал тихий шорох. Мара вздрогнула, обернувшись. Из повозки, словно лунный луч, спустилась Аника. Ее светлые волосы, словно сотканные из лунного света, обрамляли бледное лицо. Она осторожно обняла себя за плечи, словно пытаясь удержать ускользающее тепло, и медленно направилась к Маре.       — Сегодня ночью прохладно, не так ли? — ее голос, подобный шелесту трав под легким ветерком, прозвучал неожиданно мягко.       Мара запнулась, подбирая слова, чувствуя, как в горле, помимо жара и голода, зарождается что-то новое — робкая надежда.       — Да… — выдохнула Мара, ее голос был хриплым от долгого молчания. Она смотрела на Анику, пытаясь разглядеть в ее глазах что-то, что могло бы развеять мрак ее собственной души.       Аника подошла ближе, ее взгляд скользнул по лицу Мары. Она присела рядом, не нарушая хрупкого равновесия между ними.       — Когда я была маленькой, мне всегда казалось, что там… — она провела тонким пальцем по бархату неба. — На нас смотрят наши родители, наши предки. Иногда я разговаривала с ними, но они были молчаливыми как звезды. Холодными и далекими.       Мара, чья фигура, окутанная тенью, казалась высеченной из самой ночи, наблюдала за Аникой с нескрываемым восхищением. В этой девушке, такой открытой, такой чистой, было что-то первозданное, что-то, что притягивало как магнит. От нее исходило тепло, которое, казалось, могло растопить даже самые заледеневшие сердца.       — А ты? — Аника повернула к Маре свои бездонные, словно ночное озеро, глаза. В них плескалась невысказанная тоска, но и нечто более сильное, более неуловимое.       Мара, против своей воли, почувствовала, как слова вырываются из нее, словно пойманные птицы.       — Я никогда не делала ничего подобного. Я никогда не знала тех, кто дал мне жизнь. И, честно говоря… — она запнулась, ощущая непривычную уязвимость. — Мне это совсем не нужно.       Аника не настаивала. Она лишь слегка наклонила голову, словно позволяя Маре раскрыть не только свои мысли, но и самые потаенные уголки души. В ее молчании было больше понимания, чем в любых словах.       — У всех нас здесь непростое прошлое, которое и стало причиной нашей бродячей жизни, — проговорила Аника, ее голос стал чуть более низким, обретая новую глубину. — Но, став заложницей глубокого чувства, ты просто следуешь за своей судьбой, не так ли?       Мара почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.       — Что это за глубокое чувство, о котором ты говоришь? — спросила она, ее голос дрогнул.       Аника слегка улыбнулась, и в этой улыбке было что-то одновременно печальное и завораживающее. Она придвинулась ближе, ее дыхание коснулось щеки Мары.       — Надежда, — прошептала она, и это слово прозвучало как заклинание, как обещание, как искра, способная зажечь пламя в самой кромешной тьме.       Девушки сидели так долго, что казалось, время остановилось. Они говорили о прошлом, о потерях, о мечтах, которые, казалось, были погребены под песками времени. Мара впервые за долгие годы чувствовала себя живой. Легкость, которую она ощущала в общении с Аникой, была подобна глотку свежего воздуха после долгого заточения.       Но как только первые робкие лучи рассвета начали пробиваться сквозь горизонт, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, Аника привстала.       — Ты хорошая девушка, Мара, — сказала она, ее голос был полон искренности. — Надеюсь, что это наша не последняя ночь.              Едва Аника собралась уйти, как внезапный утренний ветерок, словно невидимый художник, подхватил легкий, слегка сладковатый аромат блондинки и разнес его по всей степи. Мара инстинктивно вдохнула этот запах. И это было роковой ошибкой. Горло обожгло, будто ей влили расплавленное железо, а в венах закипела древняя, неутолимая жажда. Вампирша инстинктивно схватилась за горло, прижимая ладонь ко рту, слегка отворачиваясь, чтобы Аника не смогла увидеть ее искаженное мукой лицо. Тело Мары начало потряхивать, словно в лихорадке.       Она голодна… очень.       Мара подняла голову чуть выше, и из ее груди вырвался глухой, надрывный стон, который она тут же попыталась заглушить ладонью. Но это было похоже на плач, на крик души, раздираемой на части. Вторая рука, непроизвольно, схватилась за выступ камня, что служил опорой для повозки. В ту же секунду камень треснул, рассыпаясь в пыль, которая, подхваченная ветром, исчезла, не оставив и следа.       Мара тяжело и глубоко дышала, пытаясь успокоиться точно так же, как ее учил Стефан. Он учил ее контролю над жаждой, над эмоциями, над зверем, что таился внутри. Но ее тело, ее животная сущность, сопротивлялась, бунтовала, требуя крови, требуя забвения.       Мара привстала, ее тело продолжало трястись, словно в преддверии землетрясения. Она должна что-то сделать, что-то придумать, прежде чем потеряет контроль окончательно. Вдруг она снова услышала шорох в повозке — Аника, кажется, что-то уронила. Этот звук, этот невинный, человеческий звук, стал последней каплей.       Девушка бросилась прочь, бежав не разбирая дороги, словно гонимая невидимой силой. Ее ноги несли ее сквозь утреннюю мглу, сквозь росистую траву, сквозь заросли диких цветов. Вдалеке, сквозь туман, виднелась небольшая хижина, а за ней еще одна и еще. Деревня.       Буквально обезумев от инстинктов, от голода, что разъедал ее изнутри, Мара без лишних усилий вошла в первый попавшийся дом. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящих. Мужчина, женщина, трое детей — все они спали, не подозревая о приближающейся тени.       Мара действовала быстро, бесшумно, словно призрак. Она не оставила им шанса, осушив их до основания, не проронив ни звука, не оставив ни единого следа борьбы. Жажда на мгновение отступила, оставив после себя лишь опустошение и холодную пустоту.       Чтобы замести следы, чтобы скрыть свою чудовищную работу, Мара решила поджечь дом. Она нашла керосиновую лампу, опрокинула ее, и в мгновение ока пламя охватило деревянные стены. Огонь, словно живое существо, начал пожирать все на своем пути, превращая уютный дом в пылающий ад.       Спуск по деревянной лестнице был похож на спуск в преисподнюю. Каждый шаг отдавался эхом в оглушительном реве пламени. Одежда Мары, пропитанная кровью, казалась второй кожей, прилипшей к телу. На руках, лице и шее запекшаяся кровь образовывала зловещие узоры, свидетельствовавшие о ее кровавой трапезе. Глаза, обычно цвета темного аметиста, теперь горели алым пламенем, отражая бушующий пожар внутри и снаружи. Она насытилась. Столько дней ожидания, столько мучительной жажды.       Но рассвет неумолимо приближался. Как объяснить свое внезапное исчезновение? Как скрыть следы ночного пиршества?       Проклятье!       Эта мысль, словно острый осколок стекла, пронзила ее сознание.       Выругавшись сквозь стиснутые зубы, Мара понеслась к повозке, где в полумраке ожидали девушки. Ее шаги были бесшумны, словно она скользила по земле, а не бежала. Лошади, привязанные к повозке, почувствовали ее приближение. Их нервное ржание и беспокойное переступание копытами выдавали их страх перед хищником, чье присутствие они ощущали. Но Маре было все равно. Ей нужно было переодеться, смыть с себя кровь, прежде чем ее хватились.       У поилки для лошадей она сбросила пропитанную кровью рубаху. Грязная вода, в которой она принялась отмывать следы своей ночной охоты, казалась холодной и отвратительной, но необходимой. Лошади продолжали метаться, одна из них издала тревожное ржание. Мара рыкнула на нее, пытаясь успокоить, но шорох с повозки заставил ее замереть. Повозка едва шаталась: кто-то шел.       Мысли проносились в голове с бешеной скоростью. Страх, непривычный и острый, сковал ее. Она инстинктивно прикрыла грудь руками, готовясь к прыжку, к защите. Но через мгновение напряжение спало. Из полумрака повозки вышла Мадам Дюбарри. Она заметила Мару, стоящую у поилки, и подошла к ней, протянув обе руки вперед.       — Милая, все хорошо. Успокойся, я помогу тебе, — прозвучал ее голос, мягкий, как шелк, но с оттенком стали. В ее глазах не было ни страха, ни осуждения, только понимание и готовность помочь. Мадам Дюбарри знала, что скрывается за алыми глазами Мары, и была готова разделить ее бремя.       Мадам Дюбарри присела напротив Мары, ее пальцы нежно убрали пряди рыжих волос с лица девушки. Мара смотрела на нее с недоверием, ее взгляд метался между лицом женщины и окровавленной рубашкой, что лежала рядом. Она не понимала, почему эта женщина, столкнувшись с таким зрелищем, оставалась такой спокойной.       — Надень, пока тебя не увидели, — голос мадам был тихим, но властным. Она уже стояла у другой повозки, лихорадочно перебирая вещи в сундуке. Ее движения были быстрыми, точными, словно она действовала по давно отработанному плану. Наконец, ее рука выхватила из вороха тканей рубаху цвета топленого молока. Она поспешила обратно к Маре, протягивая ей чистую одежду.       Первые лучи восходящего солнца уже пробивались сквозь густую листву, окрашивая верхушки деревьев в золотистые тона. Время было на исходе. Мара, словно повинуясь невидимой силе, привстала и начала быстро одеваться. Ее пальцы, еще дрожащие, с трудом просовывали руки в рукава. Мадам Дюбарри, не говоря ни слова, помогла ей просунуть голову и застегнуть пуговицы.       — Вот так, молодец, — прошептала мадам, ее взгляд скользнул по горизонту. Солнце поднималось все выше, и скоро его лучи пронзят туман, обнажая все, что скрывалось в его объятиях. Мара все еще молчала, ее разум был затуманен шоком, но инстинкт самосохранения подсказывал ей, что нужно действовать.       Мадам Дюбарри быстро собрала волосы Мары в легкий хвост, закрепив их небольшой тканью. Затем, слегка подтолкнув девушку к повозке, она произнесла:       — Возвращайся в повозку, я уберу за тобой.       Мара, словно марионетка, безукоризненно выполнила приказ. Она с легкостью запрыгнула в повозку и присела на свое место, уткнувшись в угол, пытаясь спрятаться от мира, от себя самой.       Мадам Дюбарри, погладив по мордам лошадей, что стояли неподалеку, взяла окровавленную рубашку. Ее взгляд был твердым, решительным. Она поспешила избавиться от улик. Пройдя вглубь деревьев, она отыскала большую палку и начала выкапывать небольшую ямку. Земля, влажная от ночной росы, легко поддавалась. Бросив рубашку в яму, она быстро закопала ее, периодически поднимая голову вверх, чтобы убедиться, что за ней никто не следит. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял ее сердце сжиматься. Она знала, что в этом лесу, в это время, опасность могла подстерегать за каждым деревом.       Когда последние комья земли скрыли окровавленную ткань, Мадам Дюбарри выпрямилась. Ее взгляд скользнул по лесу, по восходящему солнцу.       Мара притянула к себе колени, обхватив их руками так крепко, словно пытаясь удержать рассыпающуюся на части себя. Она вдруг почувствовала себя загнанным в угол детенышем. Не диким зверем, чья сила и ярость могли бы отпугнуть врага, а беззащитным существом, чья единственная надежда — спрятаться. Одиночество накатило с новой, ошеломляющей силой. Она была одна в этом огромном, суетливом мире, где каждый взгляд казался осуждающим, каждый звук — угрозой. Никто не мог понять ее природу, ее саму.       Если бы она была человеком… Эта мысль, как острый осколок стекла, резала душу. Если бы она была просто девушкой, чьи волосы пахнут росой, а кожа нежна от солнечных лучей, она могла бы смеяться, танцевать, любить. Не прятаться в тени, не бояться каждого шороха, каждого луча света, который мог бы выдать ее истинную сущность.       Мара уткнулась лицом в грубую ткань повозки, словно пытаясь раствориться в ней, спрятаться от мира, от самой себя. Иллюзии, которые она так старательно лелеяла, о новой жизни среди смертных, рассыпались в прах. Как она ошибалась! Вместо обретения покоя, она лишь глубже погрузилась в страх быть разоблаченной. Каждый день, каждый час был борьбой, изматывающей, изнуряющей. Был ли хоть кто-нибудь, кто по-настоящему бы понял ее и принял такой, какая она есть?       Легкий, едва слышный всхлип вырвался из ее груди. Свернувшись клубочком, она пролежала так всю оставшуюся дорогу, погруженная в свою бездонную печаль. Она прекрасно слышала, как девушки встали. Шум их шагов, приглушенные голоса. И вот, одна из них подошла. Мара почувствовала, как на нее опускается что-то мягкое и теплое. По запаху — тонкий аромат лаванды и чего-то еще, неуловимо знакомого — она поняла, что это была Аника.       Мадам Дюбарри тихо попросила других не беспокоить Мару.       — Она ночью не спала из-за волнения, — прошептала она. — Ей нужно время выспаться. Слова, полные заботы, но для Мары они звучали как еще одно подтверждение ее чужеродности. Она была «волнующейся», «не спящей», но не «одной из них». Мара лежала не шевелясь, погруженная в себя, в свою боль, в свою вечную тень.       Если бы она была человеком…       Эта мысль, как назойливая муха, билась о стенки ее сознания. Если бы она могла видеть мир глазами, а не ощущать его сквозь пелену вечной ночи. Без вампиров, без страхов, что сковывали ее душу ледяными цепями. Была бы она счастлива? Вспомнилась ее человеческая жизнь — лишь череда теней, где свет был лишь мимолетным проблеском, а тьма — вечной спутницей. Бессмертие, этот дар, который казался проклятием, подарило ей способность видеть. Видеть то, о чем она молилась каждую ночь, прижимаясь к холодной земле, мечтая о рассвете. Ей подарили зрение, но отняли жизнь, убив. Стоило ли это того… Вопрос без ответа, эхом отдававшийся в бездонной пустоте ее души.       Внезапно повозка дернулась, нарушая тягучую тишину. Мара открыла глаза, ее зрачки, привыкшие к полумраку, медленно адаптировались к тусклому свету, проникающему сквозь щели. Она слегка приподнялась, напрягая слух. Голоса посторонних мужчин, грубые и незнакомые, доносились снаружи. Мадам Дюбарри, с ее всегда безупречной осанкой, спустилась по шаткой лестнице, направляясь навстречу неизвестности.       — Вот мы и в Белграде, — прозвучал звонкий голос одной из девушек, словно колокольчик, пробивающийся сквозь туман.       — Уф, столько дней в пути! Неужели мы наконец сможем поспать как положено? — вздохнула другая. Ее голос был полон усталости и предвкушения покоя.       — Ты об одной койке только и думаешь, — поддразнила ее третья, и повозка наполнилась веселым смехом.       Мара, словно невидимая, наблюдала за ними. Ее взгляд, теперь способный улавливать мельчайшие детали, скользил по их лицам.       — Мара, ты никогда не была за пределами своей родины? — спросила одна из девушек, ее голос звучал с искренним любопытством.       Мара осторожно отодвинулась, ее движения были плавными, почти бесшумными. Она повернулась лицом к девушкам, и ее глаза встретились с их.       — Нет, я никогда не покидала даже города, в котором жила, — ответила она, и удивление на их лицах было почти осязаемым.       — Девочки, прекратите шуметь! — раздался голос Мадам Дюбарри. Ее руки театрально сложились на поясе, но в глазах мелькнула искорка веселья.       — Мадам, вы разбиваете мне сердце! — другая, светловолосая девушка, театрально упала на соседку, положив руку на лоб, и девушки снова захихикали. Мара тоже невольно улыбнулась, легкая, едва заметная улыбка тронула ее губы.       Аника, та самая светловолосая девушка, повернула голову к Маре. Ее взгляд, полный тепла и какой-то необъяснимой нежности, задержался на лице Мары. Мара, смущенная этим внезапным вниманием, опустила глаза. Она не понимала, почему Аника так на нее действует, почему ее присутствие вызывало в ней странное, знакомое чувство.       — Документы в порядке, можете проезжать, — прозвучал резкий голос одного из стражников, чьи мундиры казались Маре слишком яркими, слишком чужими. Повозка вновь тронулась, и городская суета обрушилась на них всей своей мощью. Оживленные голоса, смех, крики торговцев — все это было так непохоже на размеренную жизнь деревни, где единственным звуком был шелест листвы и пение птиц.       Не прошло и получаса, как повозка резко остановилась.       — Приехали! — Мадам Дюбарри, словно пружина, вскочила на ноги и спустилась. Ее движения были полны энергии. — Ну что, девочки, за работу! — Она хлопнула в ладоши, ее взгляд скользнул по лицам девушек, словно оценивая их готовность.       Одна за другой они начали выпрыгивать из повозки. Их юные тела, привыкшие к труду, двигались с ловкостью.       — Мара, можешь выходить. Сегодня пасмурно, тебе ничего не угрожает, — прошептала она, и ее улыбка стала чуть более загадочной. Женщина удалилась, оставив Мару в недоумении.       Недоверчиво приподнявшись, Мара направилась к выходу. Осторожно выглянув, она увидела, что слова мадам Дюбарри были правдой. Небо было затянуто плотными серыми тучами, словно тяжелое одеяло, скрывающее солнце. Ни единого луча не пробивалось сквозь эту пелену.       — Мара, спускайся! Посмотри, как здесь красиво! — воскликнула одна из девушек, ее голос звучал восторженно.       Мара аккуратно спустилась с повозки и огляделась. Улицы были полны людей, одетых в элегантные наряды, их разговоры звучали как мелодия. Из открытых дверей таверн доносились странные, пряные запахи, которые Мара никогда раньше не ощущала. Она никогда не видела других городов, других стран, и этот новый мир захватывал ее дух.       Зайдя за повозку, Мара увидела, как девушки начали перетаскивать вещи в какой-то дом. Мадам Дюбарри подозвала ее жестом и улыбнулась.       — Помоги девочкам, — сказала она, и в ее глазах мелькнул странный огонек. Мара кивнула, и, схватив один из массивных сундуков, понесла его в дом. Для нее это было удивительно легко, словно сундук был пустой. Другие девушки, с трудом волочившие свои ноши, смотрели на Мару с нескрываемым удивлением. Она двигалась быстро, без видимых усилий, и ни капли усталости не отражалось на ее лице.       Через несколько ходок, когда Мара уже направлялась к следующему сундуку, Мадам Дюбарри остановила ее. Ее пальцы, украшенные кольцами с тусклыми камнями, коснулись руки Мары. Прикосновение было легким, но властным, как шелковый шнурок, стягивающий корсет.       — Не перестарайся, дитя мое, — прошептала Мадам, ее голос стал мягче, но взгляд оставался острым. — Пойдем со мной.       Мара последовала за ней, но не на второй этаж, где суетились другие девушки, а в просторный холл. Это было не просто помещение, а царство роскоши. Тяжелые бархатные шторы скрывали окна, отбрасывая на паркетный пол причудливые тени. Дорогие столы из красного дерева, инкрустированные перламутром, стулья с резными ножками, обитые шелком, и диваны, обещающие забвение, — все говорило о богатстве и утонченности.       — Мара, — начала мадам, обводя взглядом зал. — Это наш дом на ближайшие несколько месяцев. Думаю, мы задержимся здесь до весны следующего года.       Мара, словно любопытный ребенок, начала осматриваться. Ее глаза скользили по деталям, заглядывая за каждый угол, впитывая атмосферу этого нового мира.       — Тут очень красиво, — выдохнула она, ее голос звучал тихо, но искренне.       — Я рада, что это место пришлось тебе по душе, — ответила Мадам, ее губы тронула едва заметная улыбка. — Сегодня мы подготовим небольшой праздник, только для нас. Но с завтрашнего дня сюда начнут приходить клиенты.       Слово «клиенты» повисло в воздухе, словно невидимая паутина. Мара остановилась, ее взгляд встретился с взглядом мадам. В ее глазах мелькнуло что-то, что Мадам Дюбарри не могла расшифровать — не страх, не удивление, а скорее предвкушение.       — Доротея тебя всему обучит, не волнуйся, — мадам подошла к Маре, ее шаги были бесшумны, как скольжение тени. Она легко коснулась ее щеки пальцами, убирая упавшую прядь огненных волос за ухо Мары. Прикосновение было нежным, почти материнским, но в нем чувствовалась стальная воля.       — Дитя мое, доверься мне. Ты здесь будешь счастлива.       Ее слова были сладким ядом, обещающим рай, но скрывающим за собой лабиринт интриг и тайн, которые только предстояло разгадать. Ободрительный хлопок по плечу, казалось, был призван успокоить, но лишь усилил ощущение чуждости, хрупкости ее положения. Мадам, чья фигура, облаченная в темное бархатное платье, исчезла за дверью отдельной комнаты, оставила Мару одну в просторном, но давящем холле.       Сверху доносились голоса — женские, звонкие, полные суеты и споров. Мара, чьи рыжие волосы, выбившиеся из прически, казались огненным ореолом в полумраке, почувствовала необъяснимое влечение к этому шуму. Он был живым, настоящим, в отличие от напускного спокойствия мадам. Она поспешила к лестнице, ее легкие туфли почти не касались ступеней.       Второй этаж представлял собой квадратный коридор, по периметру которого располагались пять массивных дверей. За каждой, как она слышала, скрывались две отдельные комнаты. Девушки, судя по всему, делили их, и это деление, похоже, вызывало немало страстей. Любопытство, острое и неудержимое, толкнуло Мару к самой дальней двери. Она приоткрылась под ее легким прикосновением, и Мара заглянула внутрь.       Там, среди вороха тканей и разбросанных вещей, стояла Аника. Ее кровать, застеленная ярким покрывалом, была единственным предметом мебели, который Мара успела заметить. Аника, чьи светлые волосы были собраны в небрежный пучок, подняла голову, и ее взгляд, острый и проницательный, встретился с глазами Мары.       — Заходи, прикрой дверь за собой. Сквозит, — голос Аники был низким, с легкой хрипотцой, но в нем не было ни тени враждебности.       Мара послушно вошла, плотно закрыв за собой дверь. Комната Аники была настоящим взрывом цвета. Тяжелые ткани алого и бордового цветов, расшитые золотыми нитями, драпировали стены, создавая ощущение восточной роскоши. Мара, выросшая в скромном доме, где каждый предмет имел свое строгое назначение, никогда не видела ничего подобного. Ее глаза, широко распахнутые от удивления, скользили по причудливым узорам, поблескивающим в свете единственной лампы.       — Я выросла в этом месте, — Аника, не обращая внимания на изумление Мары, расхаживала по комнате, ловко раскладывая одежду по полкам. Ее движения были грациозными, уверенными, словно она была хозяйкой этого пространства. — Я рада, что наконец могу вновь сюда вернуться.       — Это ваш дом? — Мара, наконец, обрела голос, ее вопрос прозвучал почти шепотом. — Мадам Дюбарри… ваша мать?       Аника остановилась, повернулась к Маре и тепло улыбнулась. Улыбка эта была странной: в ней читались и нежность, и какая-то скрытая печаль.       — Мадам Дюбарри действительно мать, но только моя.       Аника заметила, как Мара вздрогнула от удивления, и ее улыбка стала чуть шире, словно она предвидела эту реакцию.       — А другие девушки просто присоединились к нашей семье. Каждая бежала от чего-то, и здесь они нашли покой.       Покой? В этом сверкающем, полном загадок месте? Мара не могла понять. Она видела, как Аника, грациозно, словно пантера, поставила ногу на край резного ложа. Ее движения были отточены, уверенны, и в них чувствовалась скрытая сила. Аника принялась развязывать что-то на своей ноге. Затем она спустила эту вещь — длинную, облегающую, подчеркивающую изящные изгибы ее ноги. Мара никогда не видела ничего подобного.       — Что это? — выдохнула Мара, ее голос дрожал от любопытства и смущения.       Аника усмехнулась, ее губы изогнулись в соблазнительной улыбке.       — Это чулки. Ты никогда не видела их?       Мара отрицательно кивнула, чувствуя, как краска заливает ее щеки.       — Ты словно монашка, — снова усмехнулась Аника, но на этот раз в ее голосе звучала не насмешка, а скорее предвкушение.       — Я и правда прожила все детство и юность в монастыре, — призналась Мара, чувствуя себя еще более неуместной в этом мире роскоши и откровенности.       Аника подошла ближе, ее взгляд скользнул по скромному платью Мары, по ее закрытым плечам и длинным рукавам.       — Вон оно что. Хм, над тобой придется серьезно поработать. В нашей работе стеснение никому не нужно.       — В нашей работе? — переспросила Мара, ее сердце забилось быстрее.       Аника подошла к зеркалу, ее отражение в нем было завораживающим. Она поправила выбившуюся прядь волос.       — Представь себе, Мара, что этот мир — это большая сцена. И каждая из нас играет свою роль. Некоторые роли требуют смелости, хитрости, умения очаровывать. А некоторые… некоторые требуют полного отказа от прошлого, от прежних представлений о себе.

***

      Сумрачный кабинет Владимира, утопающий в полумраке, пропитанном запахом старой кожи и едва уловимым ароматом крови, казался продолжением его собственных мыслей. Румыния, окутанная туманами и предчувствием перемен, была лишь фоном для бушующих страстей и хитроумных планов. Владимир, скрестив ноги, вглядывался в пустоту, словно пытаясь прочесть в ней ответ на вопрос, который терзал его уже не первый день. Решение, принятое им, было подобно хирургическому вмешательству — болезненное, но необходимое. Если один путь оказался тупиком, значит, настало время проложить новый.       — До сих пор не могу поверить, что ты отпустил ее, — голос Стефана, глубокий и бархатистый, прорезал тишину, словно клинок, рассекающий ткань ночи. Он стоял в дверном проеме, руки сложены в замок, взгляд прикован к Владимиру.       — Так было нужно, — Владимир поднял с массивного стола клинок, его лезвие тускло отражало скудный свет. Острием он коснулся полированной поверхности, медленно прокручивая его, словно взвешивая каждое слово. — Ты знаешь меня не один век, Стефан, но до сих пор не понимаешь моих мотивов.       Легкая усмешка тронула губы Стефана. Это было подтверждением его правоты. Владимир всегда действовал на несколько шагов вперед, просчитывая ходы, которые другим казались немыслимыми.       — Все это было необходимо, чтобы пробудить ее, — Владимир отложил клинок. — Я не собирался держать ее подле себя вечность. Теперь она станет тем, кем должна была стать с самого начала.       Стефан разомкнул руки и медленно приблизился к вампиру, его шаги были бесшумны как тень.       — Ты полагаешь, она справится?       — Скоро мы получим ответ, — в глазах Владимира мелькнул огонек предвкушения. — Я внушил ей то, без чего не могут обойтись даже бессмертные.       Стефан лишь легко усмехнулся, его взгляд скользнул по лицу Владимира, словно читая потаенные мысли.       — Ты всегда так легко играл с судьбами людей и даже бессмертных. Теперь я понимаю, почему Аро оставил тебя в живых. Ему просто было бы скучно коротать свое бессмертие вдали от тебя.       Блондин усмехнулся словам Стефана. В них была доля истины. Ни Аро, ни Владимир не могли причинить друг другу вред. Их связывала клятва, данная в прошлом, когда они стояли по колено в крови, подобно кровавым королям, чьи имена шептали с трепетом и ужасом. Эта нить, тонкая, но нерушимая, сплетала их судьбы, делая их вечными союзниками и вечными соперниками.       — Аро всегда ценил тех, кто умеет играть по-крупному, — произнес Владимир, его голос стал тише, но в нем звучала скрытая сила. — И я, как ты знаешь, никогда не боялся рисковать.       Стефан кивнул, его взгляд стал более серьезным.       — Но эта игра может оказаться опаснее, чем ты думаешь. Если она не справится, последствия будут непредсказуемыми.       — Именно поэтому я и выбрал ее, — Владимир встал, его фигура казалась еще более внушительной в полумраке.       Он подошел к окну, за которым простиралась темная, спящая Румыния. Лунный свет пробивался сквозь густые облака, освещая его лицо, делая его похожим на древнее божество, наблюдающее за своим творением.       Стефан, стоявший позади, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он знал Владимира достаточно долго, чтобы понимать: когда тот произносил такие слова, мир действительно готовился к переменам. И эти перемены, как всегда, будут окрашены кровью и тайной.