.

Купол был удивительным. Прекраснее, чем можно было себе представить. Он переливался неторопливо молочными реками где-то над головами, казался таким хрупким и непрочным, но на деле сомкнул над своими детьми защиту, о которой Тесей не смел просить. Здесь им больше нечего было бояться. Да, они всё ещё разбивали костры и работали, не покладая рук, но теперь мысль о вторжении, хоть чьём-нибудь, можно было отложить в долгий ящик. Или, по крайней мере, попытаться это сделать. Так уж Тесей был устроен: не умел быстро расслабляться. Не мог себе, наверное, позволить. Кто, если не он, постоянно будет начеку, даже в самый спокойный момент? За неплотной стенкой Купола сыпал снег. Он был странного серого цвета, немного гнилого на вид, ну и пусть. Смешивался там, снаружи, в безобразную массу — плевать, думал тогда Тесей, позволив себе ненадолго погрузиться в свои мысли. Ведь силой разума чужака с гитарой, что прямо сейчас сидел в центре их огромной толпы, все они были под надёжным крылом Купола. Словно под огромным ватным одеялом. Словно в стеклянном шаре. — …а суть-то вся этого праздника была в другом. Не в красных колпачках и оленьих рожках, о нет, вовсе нет. Суть его была в удивительном, беспрецедентном чуде, что озарило весь мир в тот день. — а вот и он. Тот человек, из-за которого Тесей почему-то всегда приглаживал волосы и приосанивался прежде, чем подсесть к большому общему костру, как сегодня. Тот, кто, казалось порой, понимает его страхи и надежды без лишних слов. Срез угасшего мира, или, пожалуй, лучшей его стороны. Бард. Волшебник с гитарой, сказал бы он, если бы верил в магию, как ближайшие соседи из Камелота. Огонь, что не обжигает, а дарит только тепло и свет для всех, кто придёт с миром. Его голос, направленный множеству любопытных эллинских ушей, снова что-то рассказывал. Он это дело очень, очень любил. Будь то песни старого мира, или те, что он придумал сам. А может быть, рассказы о чём-то давно забытом, а то и вовсе выдуманном без стеснения? Он всегда находил способ снова и снова очаровать толпу. Тесей очнулся, сознание прояснилось, а шаг стал чётче и стремительнее. В голове до сих пор ржавыми винтами гудели сделанные за сегодня дела. Строительство нового здания для инженеров. Раскопки в Дельте, на которых он был с утра. Проклятый грязный снег, что заваливал их будущий фронт работ так стремительно, что впору бы заняться техникой потяжелее. Лета, что становится льдом, вынуждая их торопиться изо дня в день всё сильнее. Работы снаружи скоро если не встанут, то замедлятся кардинально. В общем-то, не до покоя, куда уж там. Напротив, в голове роем гудели лишь усталость и раздражение. Обычно посиделки у костра помогали. Позволяли отвлечься. Бард поймал его взгляд незаметно, словно поверх чужих голов, и незримо кивнул, прося присоединиться, — Именно в этот день, по мнению наших предков, родился на земле особенный, священный мальчик. Божий сын и обещанный пророками Спаситель. День его рождения предтечи любили настолько, что праздновали все по-своему, и из века в век он объединял людей, порой порождая невозможное. Именно из-за волхвов, что принесли ему в ясли дары, было принято в его день одаривать друг друга. Мальчика этого звали Иисус, и путь у него был долгим и очень, очень тернистым. — А этот мальчик, Иисус, он что, волшебный был? — самые юные из эллинов, что ещё не забыли такие слова, что ещё имели силы оставаться детьми, всегда вырывались вперёд своими любопытными голосками, — А молнии он метать умел, или бегать быстрее ветра? А побеждал чудовищ? Расскажи! — Ну, предположим, волшебным его назвать можно. Думаю, он бы на нас не обиделся. Впрочем, он вообще не очень-то умел обижаться, я бы сказал, он был весь про наилучшие чувства. — смех Барда бархатистый, обволакивающий уши, что бы тот ни рассказывал. Он подхрипывает, измотанный собственными довоенными байками, и, похоже, готовится свернуть свою импровизацию на сегодня. Звучит безопасно, спокойно и в высшей степени честно, даже если рассказывает полную ерунду. Тесей чуть заметно закатил глаза, но ничего не сказал, оставаясь пока что в завораживающей игре теней костра. Бард деловито кашлянул, как бы невзначай возвращая всех вокруг с небес на прогретые камни площади, и пару раз прихлопнул в ладоши, — Но эти истории, пожалуй, я приберегу на завтра. Вы чудесная публика, но если я расскажу всё сейчас, то завтра даже пары песен спеть для вас не сумею. Уважьте мой голос, и завтра всё узнаете. Договорились? — Спасибо, Бард! Выпей тёплого перед сном, чтобы горло не болело. — Доброй ночи, Бард, до завтра. Не засиживайся. — А почему он был волшебным, он тоже сын Зевса, да? — Спокойной ночи! Не забудьте про костёр! Толпа поредела довольно быстро. Как ни крути, а работящий улей по имени Полис не останавливал своей работы целый день, и теперь пора было отойти к долгожданному сну. Тепло костра обволакивала сосуды, прогревало уставшее тело и призывало свернуться в своей постели клубочком и забыть обо всём на будущие часы. Откуда-то Тесей знал, что засыпает в своём городе последним. Даже теперь, когда Купол молча несёт свою бессменную вахту. Наверное, так будет всегда. Уже привычным жестом суховатая ладонь Барда похлопала по раскладному стулу рядом с собой, бессловесно приглашая побыть рядом. Именно для таких моментов в пальцах Тесея наизготовку была бутылка тёплой воды. Огонь коснулся лица отзвуками тепла, а стул невзначай скрипнул под стремительно крепнущим молодым архонтом. — Не находишь это чересчур архаичным? — он знал, Бард ценит его способность говорить без обиняков. Не грубо, но честно, въедаясь сразу в корень вопроса, как в спелый фрукт. Протянув сказочнику бутылку, Тесей непослушно выставил руки к пламени, почти силой заставляя согреться и без того тёплые ладони, — Ну, эти сказки про Иисуса и великое чудо. Ты же знаешь, я твои истории чуть ли не больше всех люблю. Но вряд ли Полис сейчас нуждается в чудесах. — Неужели? — долгожданно промочив горло и мягко кивнув в знак благодарности, Бард прищурился в предвкушении очередной небольшой дискуссии, что случались с ними почти каждый день, — Ты так думаешь? Я рассказывал о Новом годе, а вместе с ним и о Рождестве, и твой народ пожелал присоединиться. Имел ли я право не научить их истокам? Тем более, истовая вера в чудо нередко спасала людей прошлого мира, и эллинам тоже способна сослужить службу. — Что-то от войны оно никого из нас не защитило. — буркнул Тесей, упрямо продолжая таращиться в спокойное на удивление пламя костра. Их беседа была тихой и, словно специально, совсем не привлекала чужого внимания сегодня. Это и к лучшему. Сегодня он предпочёл бы остаться в тишине, пока выдался такой шанс. Голос Барда, впрочем, в эту тишину отлично вписывался, — Нет уж. Мы сами себе кузнецы счастья. Потому что, похоже, и Богу, и его сыну, давно всё равно, что здесь творится. Ты меня восхищаешь, Бард, но иногда твой идеализм обретает какие-то невозможные формы. Почему ж тогда была война, раз они так верили в своего Бога? Или что, если молитвы не помогли, значит, плохо молились? — Как быстро мы подобрались к риторике религиозных сект. — искренне рассмеялся Бард, совершенно не тратя силы на расспросы и уточнения. Как будто без слов понимал, что творится внутри молодого Правителя сегодня. Знал, без исключения, все уголки переживаний и помнил каждый повод к ним. Не требовал смягчиться или хотя бы поднять на себя взгляд. Слышать друг друга было достаточно, — Нет, что ты, это совсем о другом. Как-то раз Рождество и правда сумело остановить войну, хоть и совсем ненадолго. Кто знает, может, если бы люди слышали друг друга чуть лучше, у него и получилось бы снова? Впрочем, раз сам архонт не велит мне… — Не смей. — почти чёрный от пламени костра взгляд Тесея вдруг поднялся надо всем, пробравшись прямо под сердце гитариста. Бард знал этот взгляд, безошибочно определял, чувствовал искрами, что так легко зажигались в сердце такого взрослого, но ещё совсем юного душой архонта. То, как он перестраивается на мятом раскладном стуле. То, как складывает руки на груди, подаётся вперёд, как перед хорошей историей. Без сомнений, ему любопытно. И уж точно, он раскусил простенькую манипуляцию на лету, и это зажгло интерес только сильнее. Бард любил порой так покапризничать, притворно, играя с ним, и того прекрасно устраивала эта игра. Статная фигура Тесея вновь приосанилась послушно, локти оперлись на колени, а голос послушно, почти нежно смягчился, переставая бурчать, — Ты серьёзно? Не может быть, чтобы серьёзно. Такое когда-то было возможно? Бард, прошу. — Война не знает ни выходных, ни праздников, мой дорогой Тесей. А воевали люди с тех пор, как впервые взяли в руки палку. Даже вера нередко становилась парисовым яблоком, но сегодня мы это обсуждать не будем. Напомни мне, и я как-нибудь к этому вернусь, правда, тебе будет лучше меня опоить. Терпеть не могу рассказывать про священные войны, кхм-кхм. Так вот, мой друг, старый мир был запутанным и полным границ. Страны-соседи, имеющие общий корень, порой в одночасье становились врагами, объединялись, распадались и рушились, а страдали, как и всегда, простые люди. — голос полился над костром мерным течением ручья с живительной водой. Разговор превратился в рассказ непринуждённо и играючи, словно этот голос читал ему сказку перед сном, как мальчишке. Тесей давно уже не ребёнок. Но мысль об этом почему-то грела его из раза в раз в самой уязвимой части разума, — Вот и тогда была война. Такая, как в тех отсыревших книгах, что вы недавно нашли в Дельте. С металлическими касками, мундирами и трёхлинейными винтовками. Холодный, промозглый декабрь застыл на линии фронта, а конца и края изнурительной войне видно не было. И именно в те годы ночь перед Рождеством становилась редким моментом покоя. Солдаты украшали площадь, вокруг которой были разрыты траншеи. На окопах ставили свечи, украшали живые ели. Стороны кричали друг другу поздравления, а порой и пели общую песню. «Тихая ночь, святая ночь», так в ней поётся, уж уволь, едва ли вспомню её наизусть. Да и на гитару она не ложится. — Как это «пели общую песню»? — Тесей перебил нерешительно, хмуря густые тёмные брови и послушно, словно ягнёнок, притихнув, подчинённый магии истории, — Разве не ты мне говорил, что раньше почти все говорили на разных наречиях? — Какой внимательный юноша. Да, говорил. А ещё я говорил, что у многих из этих стран были общие корни. Настолько общие, что народная песня оставалась важной обеим сторонам, даже когда они направили оружие друг на друга. Один мотив, разные языки. Представляешь? — и, дождавшись, пока Тесей, приняв эти слова в свою скептичную голову, кивнёт, он продолжил рассказ. Снег за Куполом окончательно превратился в метель, злобно завывая и свистя, а пламя костра даже не шелохнулось, словно вовсе не слыша беспощадного мира снаружи. Казалось, словно чудной гитарист у огня не вспоминает, а рассказывает сказку, сочинённую на ходу. Молодой Полис притихал, постепенно туша свет в маленьких окнах. Завтра его ждал очередной день, полный труда и почти что пчелиного беспокойства, а его архонт, всего минуту назад невыносимо уставший и сам не свой от гудения в голове, смирно сидел и слушал. Мягкий негромкий голос Барда плыл над костром, касался стенок Купола, заигрывал любя с уличной метелью, такой теперь незначительной и нестрашной. — Солдаты разных стран бросали свои окопы, украшенные свечами, переходили траншеи и встречались в этот день, как старые друзья. Жили и давали жить другим. Меняли консервы и сигареты, алкоголь и лекарства. Даже коллекционные пуговицы с мундира врага можно было получить лично в руки, если по-доброму попросить его. Те, кто умел, я слышал, нередко даже стриг вражеских солдат, ведь длилась война неисчислимые годы. Рождество давало им возможность взглянуть друг другу в глаза, пожать руки и хотя бы немного, совсем чуть-чуть, побыть всего лишь людьми. Они вместе отпевали павших, вместе ели и вместе праздновали — где-то всего лишь ночь, а где-то вплоть до Нового года. Впрочем, это зависит от места. Так уж вышло, что рождение Иисуса мир отмечал дважды, в две разные даты. — И командование не запретило? И никто их не наказал? — на мгновение, всего лишь крошечный миг, голос Тесея дрогнул. Он не любил говорить о людях старого мира, нет, никогда не любил. Они всегда казались ему жестокими. Неоправданно злыми, слепыми и чудовищно недальновидными, что их и сгубило, а детей оставило разгребать их прах и кости. Обида на них, несерьёзная, но укоренившаяся между извилинами, сейчас затаилась в трепетном молчании. Бард на мгновение поднял глаза на молодого архонта и отчётливо увидел под тугим слоем недоверия всплеск надежды. Искристой, словно бенгальский огонёк. Неподдельной и живой. Одним взглядом он просил бессловесно: «Скажи да, скажи, что никто не был наказан, не разрушай мою веру в чудо, что и без того при смерти!». И Бард не посмел, — И всё только потому, что так много людей верило в одно и то же? — Орудия могут замолчать хотя бы в ту ночь, когда поют ангелы. — между ними повисло молчание, схожее, пожалуй, с почтительной паузой друг к другу. Бард позволял молодому архонту освоить и принять услышанное, а Тесей негласно разрешал ему передохнуть, промочить горло и немного подумать о своём. Возможно, о чём-то давно забытом. В один миг ровный тембр Барда дрогнул, окрасившись каким-то совершенно незнакомым теплом. — Знаешь, Тесей, меня растила няня. Моя мать умерла очень рано, а отец был чрезвычайно занятым мужчиной, и почти всегда отдавал меня на откуп нянечке. Так вот, эта нянечка очень любила брать меня с собой домой, чтобы успевать больше дел одновременно. И очень много времени я проводил не в роскошном доме своего отца, а в уютной квартире, где она жила со своим папой. Он был древний, едва ли ходил сам, но знал столько историй, сколько никогда не успел бы мне рассказать. Я до сих пор хорошо помню новогоднюю ёлку, что мы наряжали втроём. Живую, пахнущую острой хвоей и смолой, чуть обломанную, но такую красивую. Украшения, старинные, местами облупленные, но похожие на сокровища. Старые кассеты, с которых играла музыка, и пузатый телевизор, по которому всегда шла какая-то мистическая чушь. И только в эти дни, плотно смешанные с Рождеством, по нему показывали новогоднее кино. Меня было не оторвать. Все песни наизусть выучил. Может, даже что вспомню. — Уважь меня, прошу. — выпалил Тесей почтительно, но по-мальчишески быстро, сгорая от нетерпения. Источник его был прост, как банка консерв: когда песня пелась ему лично, а не восхищённому народу, это затрагивало внутри что-то совершенно особенное. Словно такие песни были только «их», протягивая между ними новые невидимые нити. Бард обращал внимание, так всегда случалось. И никто, никогда не был по-настоящему против, — Если только хочешь, конечно. Я тебе не прикажу. Просто хочу узнать побольше. Понять, о каком таком чувстве ты толкуешь. — А я ведь только-только собирался отступать ко сну. Ох, и нет же у вас ни грамма совести, мой архонт. Впрочем, есть та, которую я помню лучше прочих. Да и разве способен я устоять перед такими нежными просьбами? — гитара послушно скользнула на колени, будто только этого и ждала. Тонкие пальцы, вечно холодные, коротко размялись, отставляя бутылку воды подальше, а лоб всего на секунду сжался в морщинках воспоминаний. Бард помолчал, будто прося уставшую гитару о последней мелодии, прикоснулся к струнам, и негромкие, кроткие звуки, похожие на аккуратную вышивку, полились из-под пальцев. Голос, полный чудес, историй и небывалой нежности, прикоснулся к первым нотам. Никого не будет в доме, Кроме сумерек. Один Зимний день в сквозном проёме Незадёрнутых гардин, Незадёрнутых гардин. В эту минуту, наверное, всё обрело смысл. Тесей молчал, не осмеливаясь пошевелиться, как и всегда, если играли ему лично, без чужих утомлённых трудом глаз. Весь его рассказ, пусть и казался на поверхности неуместным и каким-то уж слишком игрушечным для молодого Полиса, теперь начинал складываться куда лучше. Картина заветной ночи, заставляющей людей опустить оружие, не шла из головы. Наверное, всё гораздо проще, обожгло Тесея на секунду. Всё, как и всегда, метафора, ведь Бард это любит. Они оба любят, раз уж на то пошло. Чудо — не родившийся от внеземного разума мальчик из Вифлеема, и даже не его таинственные подвиги, как у эллинских героев. Чудо — оно в солдатах, что опускают винтовки и поют за одним столом с врагом. Оно в выдержке и несгибаемой силе сотен детей, что пришли сюда в поисках новой жизни. В том, что все эти люди, его народ, выжил и явился сюда, чтобы жить и процветать вопреки всем невзгодам. В их смелости. В их улыбках. В их бесконечной надежде и стремлении вверх, какие бы ни выпали на их головы испытания. В конце концов, разве не чудо то, что это их первая зима под Куполом? Совсем не чета будет предыдущей, даже если работа замедлится. В этот раз все они будут в тепле, спрятанные от ветра, диких тварей и любого неприятеля. Всё так стремительно менялось с того дня, как открыли Ковчег. Ах да, вот же, ещё одно чудо — сидящее прямо перед ним и окутывающее всё вокруг своим мягким, почти усыпляющим пением. Словно уводит за собой, позволяя заглянуть одним глазком в мир, каким он его помнит: уютный, спокойный, чуть заметно пыльный и полный бытовой, человеческой любви. Должно быть, чудо — это про невозможное. Про то, к чему стоит вернуться в момент безнадёжности. Если так, то Тесея это вполне устраивало — ведь, выходит, именно оно и привело этого уникального человека с целостной памятью и добрым сердцем к ним на порог. Если не чудо, то что? В голове мигнуло: надо бы завтра подрядить отряд, чтобы добыли за Куполом хоть что-то, похожее на ель. Будет им праздник, будут подарки, будут песни за общим столом. В конце концов, его народ заслужил свои сладкие крошки надежды, как никто другой, и Тесей не посмеет лишить его этого. Ты появишься у двери, В чём-то белом, без причуд,       В чём-то впрямь из тех материй, Из которых хлопья шьют, Из которых хлопья шьют. Песня кончилась, повесив между ними чуть тоскливую, щемящую тишину. Слова сдавливали сердце, словно вечное одиночество, на которое молодой архонт обрёк себя добровольно в тот день, когда принял ответственность принятия решений, наконец-то было кем-то прервано. Словно одними только звуками музыки Бард коснулся его и впитал все переживания тёплой ладонью. Столько всего хотелось сказать, и всё вдруг показалось таким неуместным. Вырвалось только: — Скажи, Бард, ты скучаешь по старому миру? По тому, как ты его помнишь. — Пожалуй, скучаю только по нянечке. Чудесная была женщина, добрая, но крайне волевая. Быть может, будь она здесь, ей бы хватило авторитета, чтобы отправить вас, мой дорогой архонт, на боковую наконец-то? — и, поймав Тесея на совершенно дурацком выражении лица, сотканном из недоумения, возмущения и сонливости в щепоткой жара от костра, Бард рассмеялся, словно соловьи запели. Тесей не знал, как поют соловьи, а потому решил для себя, что именно так, — Нет, я не шучу. Отправляйся спать, агапэ, ты нужен своему народу выспавшимся и отдохнувшим. Не беспокойся, я займусь костром по правилу уходящего. Завтра поговорим ещё, о чём захочешь, обещаю, что никуда не убегу. Ну же, ступай. Ступай, дорогой мой. — Доброй ночи, Бард. До завтра. Спасибо за вечер. Ноги, несшие его к спальне, казались абсолютно ватными. Он всё-таки и правда чрезвычайно устал за сегодня. Зимой силы тратятся вдвойне, так ощущалось. Прогретое насквозь тело едва ли соображало, что именно оно делает, когда в недавно отстроенной квартире архонта наконец-то стало тихо. Скромно и умеренно, но наконец-то в одиночестве. Именно так, как он хотел бы, чтобы было у всех. Тепло и уютно, у каждого свой угол и свои мечты. Куртка отправилась на крючок у двери, а брюки и рабочий свитер — в аккуратную стопочку рядом с кроватью. Во всём должен быть порядок. особенно если ты собираешься нести надежду другим. Так думал Тесей, принявший тёплый душ и свалившийся в какую-то уж слишком широкую для одного постель. От прикосновения к подушке вдруг отдало незнакомым шумом, короткий твёрдый лязг прикоснулся к голове, мигом согнав пелену сна ненадолго. Тесей запустил руки под подушку, округлив глаза, словно маленький мальчик. — «С Рождеством, Тесей. Веди свой корабль домой, и мы всегда будем рядом». Да ладно вам! Когда вы успели, когда он умудрился вас на это подбить? — улыбка вырвалась на мятое лицо архонта, не успев остановиться под деланной сдержанностью, что сейчас была никому не нужна. Глаза сощурились в щемящей нежности, а из груди вырвались искры живого смеха, — А тут что? «Истинное чудо — то, что я встретил тебя в этом брошенном Богом мире, агапэ». Проклятье. Коробка, лежавшая под подушкой, была размером с довольно толстую книжку. Быть может, когда-то в ней хранились клубки, а может, мотки ниток для шитья, но уж точно не сейчас. Синего цвета жестяная коробка, крепко очищенная от ржавчины и пыли, была полна свежего, вылепленного чьими-то заботливыми руками, уже остывшего, но всё ещё потрясающего печенья. Да что уж там, оно было бы потрясающим даже в состоянии деревяшки. Разнообразные печенюшки из светлого теста, покрытые сверху незатейливыми рисунками из глазури, казались сейчас настоящим чудом, а всё тело от пяток до макушки заполнило вдруг тепло, что было куда сильнее пламени костра. Ёлочки, человечки, нехитрые домики, круглые и квадратные, они окутывали разум запахом сладкой ванили и заставляли улыбку на лице молодого архонта растягиваться непослушно всё сильнее. Он аж зажмурился от восторга и вытянул наугад одну из печенек, не удержавшись. Завтра он обязательно поделится с кем пожелает, а эта — его. Вот эта, глазурь на круглом диске которой повторяет знак Полиса. И чьи же это золотые руки так прекрасно постарались? Он узнает завтра. А пока что его ждёт самое вкусное печенье на всём белом свете. *** Рождество в лагере Изгоев было неотъемлемой частью жизни. Донести важность и особенность чего-либо Барду всегда хорошо удавалось, и теперь, на его шестьдесят четвёртый год, сложностей не было уже совсем никаких. Лагерь отпраздновал вдоволь, начиная с самого утра, и теперь, в глубокой зимней ночи, наконец-то готовился ко сну. Дети, игравшие часами в снежки, а к вечеру наслушавшиеся сказок, уже сопели в свои подушки. Их родители, соткавшие волшебный общий ужин с отменной мясной похлёбкой, уже расходились под давлением тяжёлого зимнего сна. Даже Волки, обычно самые поздние гости, травящие страшилки у огня и меняющиеся подарками друг с другом, по одному отдавались в плен своим сновидениям. Праздник тянулся целый день, и только Бард никак не умел заставить себя вернуться в дом. Зимы нынче вовсе не так холодны, как в его юные годы, но с наступлением ночи начинают подгонять твои кости — поторопись, пока совсем ноги не околели. — Бард! Бард, ты идёшь? — окликнул его молодой Бродяга. В этот день даже он, уняв свою гордость, всегда приходит к общему огню. Поёт со всеми, слегка выпивает, а потом, отступая подальше, наблюдает за остальными, что благодаря его труду могут жить свои жизни. Иногда вовсе играет с малышнёй, всегда притягивая их ажиотажное внимание. Удивительный юноша, пронеслось в голове нотой тепла, обычно такой чуждой между ними двумя. Выживший вопреки всему, ставший частью семьи, такой взрослый, возмужавший совсем. Но вот, кажется, уже и его час отбывать ко сну, а Бард всё на посту, не умеет унять своей тревоги отчего-то, — Все кости отморозишь, если продолжишь сидеть тут. Я тебя, что ли, потом домой понесу? — Успокойся, Бродяга, я ведь не немощен. Или забыл, как я за ужином танцевал, а? Поликсин, между прочим, давно так не хохотала. — и, пусть он и хорохорился перед названым сыном, взгляд беспардонно выдавал его. Заснеженная ёлка, украшенная точно посреди лагеря, мерно помигивала в темноте, а пламя костра отражалось в её пушистых лапах. Кажется, снова начинал валить снег, — Не волнуйся обо мне, я позабочусь о костре до прихода постовых. Ступай домой, сынок, а лучше уложи Музу. Она что-то говорила о желании слепить ангела среди ночи, боюсь, как бы не простыла. Думаю, забота старшего ей сейчас не помешает. — А потом я у него «неисправимый». Ла-адно, на твоей совести. Если чего — зови меня, уж чем смогу. Сам знаешь, сегодня все на празднике, пост будет нескоро. — буркнул тот и ушёл, недоверчиво оглядываясь назад. Он всегда переживает. Всегда думает, что, стоит лагерю всего на ночь снять постовых, чтобы все могли побыть с семьями, так сразу все беды мира слетятся сюда, готовые растерзать. Правда была в том, что зимой животные прятались, а недобитков Мародёров в этих лесах не водилось уже много лет. Так, что даже слово это превратилось в страшилку. Дверь домика Музы скрипнула за мальчишкой, и вокруг стало совсем тихо. Вьюга усиливалась, а следом за ней — и неумолимая тоска, что пробирала до костей всякий раз, как в Рождество доводилось смотреть на такой далёкий светящийся шарик города на горизонте. Бард бросил последний взгляд на проходную дорогу, что стремительно терялась в поднимающейся метели. Кажется, кто-то движется по ней быстрым шагом, должно быть, последние из постовых возвращаются домой. Пламя костра, на бревно рядом с которым Бард присел, улавливая боль в спине, поддерживающе затрещало, да что толку? Чем дальше, чем старше — тем больнее становилось каждое Рождество. Когда Изгои расходились по домам, засыпали, обнимая своих детей, когда Муза сладко сопела в своей постели, натанцевавшись всласть. Когда даже Бродяга уходил прочь, забывая о разногласиях, удушающая пустота в сердце напоминала о себе невыносимо отчётливо. Внутри болело. Часть сердца чувствовалась вырванной с мясом, как никогда, порой так тоскуя по утерянному кусочку, что хоть волком вой. Почти чёрная от уличной тьмы ёлка шуршала удручающе, а из спутников оставалась лишь гитара. И лишь одна песня, что приходила ему на ум каждое Рождество, всякий раз оставаясь внутри колючим, холодным, кровоточащим воспоминанием. Бард и правда очень, очень устал за сегодня, спина уже просила о тёплой постели, а руки подрагивали. Но меланхолия, почти хандра, что окутывала его каждое Рождество, сегодня была сильнее холода. Ослабшие под гнётом времени пальцы нерешительно прикоснулись к струнам, бессловесно прося у гитары последнюю мелодию — прежде, чем, бросив прощальный взгляд на сияющий вдали Полис, он сдастся и пойдёт спать. Гитара, его верная спутница, ответила сразу, слегка скрипнув от подступающего ночного холода. Никого не будет в доме, Кроме сумерек. Один Зимний день в сквозном проёме Незадёрнутых гардин, Незадёрнутых гардин. В лёгких закололо от обиды — едва ли будет теперь кому объяснить, почему это было так важно. Едва ли кто-то посмотрит на него чарующими чёрными от пламени глазами, приосанившись так, словно силится казаться выше, чем есть, и заберёт его из одиночества, что вытекло из строк песни и нежданно стало пророческим. Никто не прикоснётся к его плечу, проникновенно и бережно для таких сильных рук. Никто не спросит его о нянечке, о пройденном пути и о том, правда ли Рождество когда-то заставило людей опустить оружие. О том, как так вышло, что праздник верующих людей сплёлся вплотную с Новым годом. О том, почему его празднуют два раза в разных частях света. О чуде, надежде и вере в светлое будущее. Этому человеку больше не нужна вера. Ему достаточно знания и уверенности, которую он куёт себе сам. Поглощённый треском костра и скрипом подмерзающих струн, Бард погружался в себя минута за минутой, едва ли узнавая свой чрезмерно осипший голос. Он стал так быстро уставать даже от простого пения. Что-то важное ускользало сквозь пальцы, и он ничего, ничегошеньки не мог с этим сделать. Где-то поблизости послышалась поступь, тяжёлая, скрипучая из-за глубокого слоя белеющего снега, уже и вполовину не такого серого, как в те годы. Должно быть, постовой вернулся и собирается домой. Как странно, горько усмехнулся Бард себе же: разве они не все возвратились сегодня? Кажется, совсем уж ты невнимательный стал. — Поздно же ты сегодня, Скирон. Сестра тебя не потеряет? Не волнуйся, съестного немало осталось, считай, и ужин не пропустил. — насильно прервал он пение, не переставая перебирать струны в простеньком аккорде. Взгляд буравил костёр, словно силясь в нём спрятаться, но сразу Бард заставил себя поднять глаза. Говорить с кем-то, не глядя на него, он считал неуважительным, — Ты мог попасть в беду, дорогу вон как замело, я еле тебя рассмотрел… И вдруг проглотил язык, словно тот совсем ничего не весил. Тесей стоял перед ним, словно самый странный на свете сон — простой, тёплый и настоящий. Из-под примятой шапки выглядывали седеющие пряди, благородно серые от переживаний и времени. Крепкая куртка на меху не пропускала ни единого сквозняка, а ноги были скованы высокими дорожными сапогами, вовсе не похожими на те, в каких он красуется перед своим городом в редкие минуты славы. Из потрескавшихся губ вырывается пар, нос очаровательно раскраснелся вслед за щеками, а руки спрятались в карманы, словно у нашкодившего ребёнка. Рука Барда замерла испуганно на струнах, а тело вдруг позабыло о том, что должно болеть хоть в чём-нибудь. Взгляд архонта скользнул в костёр, словно надеясь в нём спрятаться, а подмышкой поблёскивала игривыми бликами знакомая синяя жестяная коробочка. — Можно? — и, получив бессловесный ответ, который, наверное, и не мог быть иным, сел рядом на меховую подложку на бревне. Некоторое время сидели молча, не решаясь нарушить повисшее молчание. Бард не пел, лишь тянул время вперемешку с аккордами, чтобы было сподручнее разорвать тишину. Промёрзшие руки Тесей выставил к пламени, в этот раз совершенно остывшие. Глупый, снова совершенно позабыл о перчатках, — Ты здесь околеешь до смерти. Сидишь в одном свитере, а ведь уже немолод. Спина не железная. Не бережёшь себя. — Ты шёл четыре часа по зимним пустошам, чтобы сказать мне об этом? — прозвучало это, впрочем, чуть более язвительно, чем Бард рассчитывал. Усталость сквозила в голосе вперемешку с неверием и нотками страха. Двадцать лет разлуки отпечатались на лице Тесея клеймом, невидимым, но уж очень уловимым тому, кто хорошо его знает. Юный цепкий разум с чарующими глазами надел броню из страха, в которой был почти неузнаваем. Но в этой броне не получится добраться до Лагеря пешком. Она остановила бы его ещё там, под Куполом. Так в чём же дело? — Нет. — буркнул Тесей в ответ, сдвинув взволнованно густые чёрные брови. Ничуть на деле не изменился, запела птица где-то в раненом сердце Барда свою неуверенную песню. Еле как позволив рукам прогреться, он отринул их от костра и, вытащив на свет Божий коробку из синей тонкой жести, быстрым движением протянул её Барду. Та сверкнула в свете костра, позволяя с улыбкой вспомнить, как лично укладывал в неё печенье на общей кухне, как составлял ёмкое поздравление с работниками столовой, как подкладывал своё собственное, слишком личное для других людей. Тесей тихо дал заветный ответ, — Я принёс тебе подарок. Даже язвительного «благодарю» не вырвалось из осипшего горла Барда, когда пальцы отринули наконец уставшую гитару и приняли странный загадочный дар. Коробка была тёплой, как если бы Тесей нёс её под курткой, словно маленького котёнка, спасённого от метели. Отняв аккуратно крышку и отложив в сторону, Бард вгляделся в содержимое и вдруг переменился в лице, всамделишно улыбнувшись. Как улыбаются взрослые, когда дети вдруг внезапно обводят их вокруг пальца. Когда неверие, так прочно поселившееся в сердце, вдруг заколыхалось на насиженном месте, чувствуя, что вот-вот придётся убраться прочь. Гитарист поднял глаза, коснувшись Тесея тёплым взглядом, и чуть слышно рассмеялся. — Боюсь, я не понимаю до конца. Либо я потерял сознание от холода и вижу чудный сон, либо чудеса всё-таки случаются? Что это значит? — Скорее второе, чем первое. Уж поверь, найди я тебя в таком положении, досталось бы тебе на орехи. — печально усмехнулся Тесей, кажется, спустив внутри себя натянутую жёсткую струну волнения, — Я пришёл обсудить примирение. Я лишил себя чудес своими руками, отвергнув возможность компромисса с тем, кто научил меня в них верить. Позволишь вмешаться в наше пари? Я отдал ему на откуп слишком много. Так пусть моя гордость замолчит в ночь, когда поют ангелы. В жестяной коробке лежал Договор. Ненавистая Барду бумага с печатью и двумя истёртыми подписями. Он отозвался в руке плаксивыми временами, в какие был соткан, и двадцатилетием одиночества. Бард вынул его из коробки и окинул взволнованным взглядом. Какой же эта дрянная бумага казалась сейчас неправильной. — В таком случае, мне остаётся лишь пригласить вас на чашку чая, мой архонт? Тот поднялся с рогожки, отряхнув куртку от налипшего снега, устало потёр висок и улыбнулся. В этой улыбке, пожалуй, было столько спокойствия и нежности, сколько не было за все эти проклятые двадцать лет. Он был таким простым, таким уверенным, таким удивительно мягким, что, казалось, вот-вот исчезнет в пылу беснующейся метели. Бессловесно задав вопрос, он принял в свои пальцы осточертевший Договор и, немного подумав, всего в пару движений скомкал его и выбросил на растерзание пламени. Костёр проглотил жадно последнюю на сегодня растопку, готовясь уже начать гаснуть под напором холодной зимней сырости. Он улыбнулся Барду, чуть виновато, но ласково, и вздохнул. — Пожалуйста. Просто Тесей. Идём, надо наконец тебя согреть. Иначе мириться мне будет не с кем. Дверь скрипнула неподатливо, внутри домика Барда вспыхнула долгожданно лампадка, а за ней — огонь очага. Дым повалил из трубы, а над камином засвистел непослушный старинный чайник. Баночки с травами окутали домик своим чарующим запахом, а гитара примостилась в углу, прогреваясь после праздничной ночи. Хозяин домика и его нежданный гость скрылись от посторонних глаз, ведь впереди у них теперь было, кажется, неисчислимое время утерянных разговоров. Лагерь Изгоев окончательно погрузился в сон, а далёкий Полис всё ещё праздновал, ничего не зная. А далеко-далеко, над головами детьми упавшего неба, мерно сияла незнакомая, таинственная звезда. Сияла и возвещала — рождественское чудо живо даже после гибели всего их старого мира. Живо и будет жить до тех пор, пока живы те, кто способен его заметить. До тех пор, пока живы люди.