Часть 13 Понедельник начинается в воскресенье?

Я резко сел в кровати. Сон с Алисой еще стоял перед глазами рыжим маревом, но холодная реальность утра быстро взяла своё. Я взглянул на электронные часы на тумбочке — 6:12. В комнате царил серый полумрак. Слышно было, как на раскладушке ровно и тяжело сопит Бяша, а за стеной в комнате родителей стоит глубокая тишина. Весь дом еще спал, убаюканный завыванием ветра в печной трубе. Но внутри меня что-то щелкнуло. Я понимал: если я хочу завтра вырвать Вову у леса, мне мало просто «знать». Мне нужно, чтобы мое тело слушалось меня беспрекословно. Я осторожно, чтобы не скрипнула кровать, спустил ноги на холодный пол. Кожа мгновенно покрылась мурашками. Не надевая тапок, я на цыпочках прокрался к свободному пятачку в центре комнаты. Начал с простого — отжимания. Раз, два, десять... На пятнадцатом мышцы заныли, напоминая, что я никогда не был атлетом. Но я стиснул зубы. Каждое движение сопровождалось мыслью: «Для Вовы. Для Оли. Для себя». Я чувствовал, как по спине поползла первая струйка пота, а легкие начали жадно ловить прохладный воздух. Затем я перешел к приседаниям и растяжке, стараясь двигаться максимально бесшумно. «Стань зверем...» — эхом отдавалось в голове. Я имитировал резкие выпады, удары, представляя, что передо мной не пустой воздух, а те самые тени, что скребутся в окна. В какой-то момент я замер в упоре лежа, чувствуя, как бешено колотится сердце. Взгляд упал на зеркало шкафа. В слабом свете зари моё отражение казалось чужим: взъерошенные волосы, лихорадочный блеск глаз за стеклами очков и... какая-то новая, жесткая складка у рта. «Слишком слабый,» — прошептал внутренний голос, подозрительно похожий на голос Зайчика. — «Мышцы — это хорошо, Петров. Но лес берет не силой рук, а силой воли. Хватит ли её у тебя завтра?» Я вытер лоб краем майки и подошел к окну. За стеклом, в синих предрассветных сумерках, тайга стояла черной стеной. Она ждала. До Пятого января оставалось меньше суток. Я достал из стола чистый лист бумаги и карандаш. Но вместо трицератопса рука сама начала выводить что-то другое — схему. Путь от школы, перекресток у магазина, старая водокачка. Я по памяти восстанавливал маршрут Вовы Матюхина, отмечая крестиками места, где он мог бы свернуть не туда под воздействием морока. Бяша на раскладушке внезапно заворочался и громко всхлипнул во сне. — Не надо, на... — пробормотал он, дернув ногой. — Уйди, птица... Я тихо прикрыл за собой дверь комнаты, оставив Бяшу досматривать его беспокойные сны. Лестница под моими ногами предательски поскрипывала, и каждый этот звук в предрассветной тишине дома казался пушечным выстрелом. На кухне было зябко. Я накинул на плечи старую отцовскую кофту, висевшую на спинке стула, и принялся за дело. Щёлкнула конфорка, синее пламя облизнуло дно сковороды. Я достал яйца, остатки вчерашнего бекона и хлеб. Работа руками немного успокаивала, но мысли, словно назойливые мухи, всё равно крутились вокруг одного — вокруг Оли. «Как мне её уберечь?» — думал я, разбивая яйцо о край сковороды. Желток растёкся, зашипел. — «Рисунки — это просто бумага. Зайчик прав. Сова уже здесь, она дышит в затылок. Если я завтра уйду за Вовой, дом останется без защиты. Мама не верит, папа списывает всё на ветер... Они не видят того, что вижу я». Я представил, как Оля просыпается ночью от этого страшного «стук-стук» по стеклу. Как она, маленькая и беззащитная, смотрит в эти огромные жёлтые глаза. В груди нарастала глухая, тягучая ярость. Я понимал: чтобы защитить её, мне нужно не просто быть рядом. Мне нужно уничтожить саму причину её страха. Но как воевать с лесом? Вспомнились слова Алисы из сна про «зубы» и «стать зверем». Я посмотрел на кухонный нож, которым резал хлеб. Обычная сталь. В той, прошлой жизни, всё закончилось плохо. В этой — я словно иду по тонкому льду, и любая трещина может стать фатальной. «Если я спасу Вову, это изменит баланс?» — рассуждал я, раскладывая яичницу по тарелкам. — «Или лес просто выберет другую жертву? Кого-то поближе... например, её?» От этой мысли рука дрогнула. Я заставил себя глубоко вдохнуть. Паника — плохой союзник. Нужно было придумать что-то материальное. Может, сегодня, пока родители будут заняты, обыскать чердак? Там точно должны были остаться вещи бабушки. Она жила в этом посёлке всю жизнь, она знала эти леса. Уж у неё-то наверняка были не только молитвы, но и что-то покрепче против «лесных гостей». Сверху донеслись шаркающие шаги — кажется, мама проснулась. Я быстро вытер руки полотенцем и поставил чайник. Дом оживал, но за окном всё так же неподвижно замерла черная тайга, словно огромный хищник, затаившийся перед прыжком. — Доброе утро, Антоша, — в дверях появилась мама, кутаясь в теплый халат. Она удивленно посмотрела на накрытый стол. — Ты чего это так рано вскочил? Да еще и завтрак приготовил... — Просто не спится, мам, — я улыбнулся ей через силу, стараясь, чтобы взгляд не выдал моего внутреннего напряжения. — Решил помочь. Садись, пока горячее. Я налил ей чай, а сам сел напротив, глядя, как первые лучи холодного солнца начинают окрашивать снег за окном в розовый цвет. Последний день затишья начался. Я замер, глядя на друга. Даже во сне лес не оставлял его в покое. Я поднялся на второй этаж и заглянул в комнату. Бяша спал без задних ног, смешно подергивая губой и что-то бормоча про «королевство на». — Эй, спящая принцесса, подъем! — я бесцеремонно тряхнул его за плечо. — Там мать картошку разогревает и чайник поставила. Вставай, а то Оля сейчас придет зубы тебе чистить в принудительном порядке. Игорь что-то нечленораздельно промычал, перевернулся на другой бок, но процесс пробуждения пошел — он начал медленно выпутываться из одеяла, как гусеница из кокона. Понимая, что у меня есть буквально пятнадцать-двадцать минут, пока он доплетется до кухни, я выскользнул в коридор. Лестница на чердак была старой, крутой и приставной. Я зацепил её кольцо, потянул вниз — она разложилась с тяжелым, сухим скрипом. Сердце забилось быстрее. Я быстро вскарабкался наверх, стараясь не шуметь. На чердаке пахло пылью, сухими травами и застарелым холодом. Свет пробивался через крохотное слуховое окно, выхватывая мириады танцующих в воздухе пылинок. Здесь повсюду стояли старые сундуки, связанные стопки газет и какие-то узлы с вещами покойной бабушки. Я начал лихорадочно перебирать содержимое ближайшего ящика: старые шали, пожелтевшие фотографии, какие-то тетрадки с рецептами солений... Но стоило мне запустить руку глубже, в сторону старого деревянного ларца, обитого потемневшим металлом, как я вскрикнул и отпрянул. Кулон на моей шее — тот самый, что подарила Алиса — вдруг стал не просто теплым. Он раскалился, словно в него плеснули расплавленный свинец. Жар был настолько сильным, что кожа под свитером, казалось, зашипела. Я схватился за грудь, пытаясь оттянуть цепочку, но пальцы обожгло даже через ткань. «Она не хочет, чтобы ты искал чужую защиту, Антоша...» — пронеслось в голове, хотя я был уверен, что Зайчика рядом нет. Медальон пульсировал в ритме моего испуганного сердца. Жар был предупреждением. Лес ревнив. Лиса дала мне свою отметину не для того, чтобы я искал спасения в старых бабушкиных молитвах или заржавевших оберегах. Я тяжело дышал, глядя на ларец. В нем явно было что-то важное, раз Алисин подарок так взбесился. Металл кулона продолжал жечь грудь, заставляя меня отступить назад, к лестнице. — Антон? Ты где там? — послышался снизу заспанный голос Бяши. — Слышь, на, ты чё, на крышу полез? Жар начал медленно спадать, оставляя после себя ноющее чувство ожога и отчетливое осознание: за всё в этом лесу придется платить. И мой «союз» с Алисой — это не просто страховка, это поводок, который она может натянуть в любой момент. Я в последний раз посмотрел на ларец, запоминая его местоположение, и начал спускаться вниз. — Да так, на чердаке кое-какие вещи проверял, — бросил я через плечо, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от боли. Я поправил воротник свитера, чувствуя, как кулон на груди постепенно остывает, оставляя после себя лишь саднящее пятно на коже. Бяша, всё ещё лохматый и с заспанным лицом, подозрительно прищурился, но расспрашивать не стал — его внимание было приковано к запахам, доносившимся с кухни. В этот момент дверь соседней комнаты распахнулась, и оттуда пулей вылетела Оля. Она уже успела переодеться в своё любимое домашнее платьице и была полна утренней энергии, которой у нас с Игорем на двоих сейчас явно не хватало. — Тоша! Бяша! — она подпрыгнула на месте, схватив нас обоих за руки. — Вы чего тут стоите как сонные мухи? Папа сказал, что сегодня на улице очень красивый иней, а мама скоро дожарит блинчики! Она посмотрела на нас светящимся взглядом, в котором не осталось и следа от ночного страха перед Совой. Рисунок трицератопса явно делал своё дело, пока я был рядом. — Давайте во что-нибудь поиграем! — предложила она, переводя взгляд с меня на Игоря. — Бяша, ты обещал, что покажешь, как делать секретики в снегу! Или давайте рисовать... Тоша, нарисуй мне огромный замок, где мы все будем жить, и чтобы там были стены из шоколада и стражники-солдатики! Бяша почесал затылок, беспомощно глядя на меня. — Оля, на... Секретики в январе — это же лёд ковырять, пальцы отвалятся! Да и блинчики... — Ну пожа-а-алуйста! — Оля состроила такую просительную гримасу, против которой не устоял бы и сам Хозяин Леса. Я посмотрел на сестру, потом на дверь чердака, за которой остался запертый ларец и нерешенные тайны. Жар кулона утих, но его тяжесть на шее теперь ощущалась как никогда отчетливо. — Ладно, — улыбнулся я, ероша ей волосы. — Сначала блинчики, а потом... потом устроим великое рисование. Нарисую тебе такой замок, что никакая птица не подлетит. «Пусть хотя бы сегодня она будет счастлива», — подумал я. — «Пусть этот день будет обычным воскресеньем, прежде чем завтрашнее утро заставит меня стать тем самым зверем, о котором предупреждала Алиса». — Ты позавтракала, маленький зайчонок? — спросил я, легонько щелкнув Олю по носу. — Нет еще! Я вас ждала! — она схватила нас за руки и потащила вниз, на кухню, где уже вовсю шкварчало тесто на сковороде. Завтрак прошел шумно. Мама только и успевала подкладывать блинчики, а Бяша, кажется, решил поставить мировой рекорд по поеданию варенья. После еды мы перебрались в зал. Я расстелил на столе большой лист ватмана — мой «стратегический запас» для серьезных работ. — Так, Игорь, — я протянул Бяше карандаш, — хватит отлынивать. Рисование — это тебе не косули в лесу пугать, тут твердая рука нужна. Смотри, проводим линию здесь, это будет фундамент нашего замка. Бяша взял карандаш так, будто это был колун, и с невероятно серьезным выражением лица провел кривоватую черту. — Слышь, Тоха, на... У меня замок получается какой-то перекошенный, как сарай деда Харитона. Оля звонко рассмеялась и принялась раскрашивать небо в ярко-фиолетовый цвет. Мы сидели так больше двух часов. Я рисовал высокие башни с зубцами, напоминающими клыки — не для красоты, а для той самой «защиты», о которой думал постоянно. Я учил Бяшу накладывать тени, и под конец у него даже начал выходить вполне приличный стражник у ворот. Алисин кулон на груди больше не жегся, но я чувствовал его холодную тяжесть при каждом движении. В какой-то момент Оля подняла голову от рисунка и посмотрела на часы. 11:31. — Ой, смотрите, солнце какое! — она подбежала к окну и прижалась носом к стеклу. — Тоша, Бяша, пойдемте гулять! Ну пожалуйста! Там снег такой блестящий, мы можем построить крепость прямо во дворе. Мам, можно нам на улицу? Мама выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем. — Ну, если недолго и не уходить далеко от дома... Антоша, присмотришь за ней? Я посмотрел на Олю, потом на стену леса, которая из окна казалась подозрительно тихой. — Конечно, мам. Одевайся, мелкая. Пойдем строить твой шоколадный замок из снега. «Заодно и осмотрюсь еще раз», — подумал я, натягивая свитер. — «Перед завтрашним днем мне нужно знать каждый куст у нашего забора». Я вогнал колун в очередное полено и, не оборачиваясь, как бы между прочим спросил: — Слушай, Игорь, а ты знаком с кем-нибудь из младших классов? Ну, так, чтобы по именам всех знать? Бяша оторвался от возведения снежной стены, вытирая нос рукавицей. Он на мгновение задумался, глядя куда-то поверх забора. — Не, Тоха, на... — он мотнул головой. — На кой они мне? Мелюзга же, под ногами только путаются. Я их и не различаю особо, на. Все в одинаковых ушанках и с соплями до колена. А что, присмотрел кого для уроков рисования? Я коротко качнул головой и снова замахнулся топором. — Да нет, просто спросил. Забудь. Тема была закрыта. Бяша тут же вернулся к Ольке, которая требовала «самые лучшие ворота в мире», а я остался наедине со своим ритмичным стуком и тяжелыми мыслями. «Ну что же ты будешь делать, Антош?» — раздался в голове вкрадчивый, издевательски-мягкий голос Зайчика. — «Спрашиваешь у этого барана про младшеклассников? Думаешь, он поможет тебе вычислить ягненка, которого уже выбрали волки?» Я почувствовал, как кулон на груди снова едва заметно потеплел, словно подтверждая присутствие невидимого собеседника. «Ты один, Антоша,» — продолжал голос, и мне показалось, что я вижу периферийным зрением белую маску, мелькнувшую за углом сарая. — «Один против целого леса. Завтра 5-е января. Часики-то тикают... Тик-так. Тик-так. Успеешь ли ты добежать до него раньше, чем Сова споет ему свою колыбельную? Или ты так и будешь стоять здесь, колоть дрова и строить снежные домики, пока настоящая жизнь ускользает в тень?» Я сжал топорище так, что костяшки пальцев побелели. Я не ответил ему мысленно — не хотел давать этой сущности еще больше власти над собой. Но внутри всё горело от решимости. — Успею, — одними губами прошептал я, обрушивая колун на самое узловатое полено. Оно разлетелось в щепки. — Так, дети, а ну-ка домой! — звонкий голос мамы из окна разрезал морозный воздух. — Игорь, заводи её, идите обедать. Антон, заканчивай с дровами, их и так достаточно! — Ну ма-а-ам! — протянула Оля, картинно уронив снежок. — Мы ещё башенку не достроили! — Никаких башенок, обед остынет, — отрезала мама, и окно со стуком закрылось. Бяша, чей желудок был лучшим будильником и командиром, тут же подхватил Олю под локоть. — Пошли, мелкая, на. Против маминого борща даже крепость не выстоит. Тоха, ты идешь? — Сейчас, колун уберу и догоню, — отозвался я, не глядя на них. Я дождался, пока тяжелая дубовая дверь дома захлопнется, отсекая звуки их голосов. Теперь во дворе воцарилась та самая мертвая, ватная тишина, которая бывает только в тайге перед большой бурей. Я медленно, стараясь не скрипеть снегом, направился к углу забора, где старая ель накрывала землю своими тяжелыми, черными лапами. Чем ближе я подходил, тем гуще становился воздух. Кулон на шее начал пульсировать — не жаром, а странным холодом, от которого немела кожа. Я присел на корточки перед следами. Это были не просто вмятины. На чистом насте отпечатались следы босых ног. Но пятка была слишком узкой, а пальцы — неестественно длинными, оканчивающимися глубокими бороздами, словно от когтей. Самое жуткое было в том, что следы не вели к забору и не уходили от него. Они просто начинались из ниоткуда посреди сугроба и обрывались через три шага, прямо у самой древесины. Вдруг я заметил кое-что еще. В центре одного из отпечатков лежала маленькая, обледенелая пуговица. Обычная, коричневая, от детского пальто. Воздух вокруг вдруг потяжелел, приобретая металлический привкус крови и старой меди. Мне показалось, что из-за забора, из непроглядной чащи, на меня смотрят сотни глаз — не злых, а просто бесконечно голодных. Кулон на груди дернулся, словно живое существо, пытающееся сорваться с цепочки. — Тебе нравится сувенир, Антоша? — прошелестел ветер, колыхнув ветку ели прямо над моей головой. С неё на мои очки посыпался колючий снег. — Это память о тех, кто плохо бегает... Я резко выпрямился, сжимая в руке топорище. Никого. Только пустые черные глазницы сосен вдали. Пуговица на снегу вдруг начала медленно погружаться в лед, словно её затягивало в болото, пока она не исчезла совсем, оставив лишь гладкую поверхность. — Антон! Ты там заснул? — крикнул отец, высунувшись на крыльцо. Я вздрогнул, морок спал. Следы всё ещё были там, но теперь они казались просто странными ямками в снегу. Я быстро зашагал к дому, чувствуя, как затылок сверлит чей-то пристальный взгляд. Завтра Пятое января. И теперь я точно знал: лес уже приготовил столовые приборы. «Долбаная шизофрения», — зло подумал я, вытирая запотевшие очки краем свитера. Руки всё ещё подрагивали, а перед глазами стояла та коричневая пуговица, уходящая под лёд. — Шиза или нет, не лезь к ним пока что, — раздался тонкий голос снизу. Я опустил взгляд. Прямо из-под сугроба, фонтанируя снежной пылью, вынырнул маленький Зайчик. Он деловито отряхнул белую шёрстку, поправил уши и посмотрел на меня своими черными пуговками-глазами, в которых плясали искры холодного разума. — У меня тут мысль назрела, — продолжил он, запрыгивая на нижнюю перекладину забора. — Раз твой Игорь-принцесса ни черта не знает, давай Катьку спросим насчёт Матюхина. У неё уши везде, её знакомые точно знают, где этот Вова обитает и по каким кустам шарится. Заодно увидишься с ней... хе-хе, Ромео. Я нахмурился, чувствуя, как краснеют уши. — Хватит паясничать. Катя — вариант. Она сплетница, но полезная. — Ну так не тяни кота за хвост! — Зайчик сделал изящное сальто назад и растворился в воздухе прежде, чем дверь дома снова открылась. Я зашёл в дом. В нос ударил густой аромат наваристого борща. Отец уже сидел во главе стола, а Бяша вовсю наворачивал сметану, причмокивая от удовольствия. — Антон, садись быстрее, — мама поставила передо мной дымящуюся тарелку. — Совсем замерз, наверное. Весь бледный. — Мам, я после обеда к Кате Смирновой заскочу? — я постарался произнести это максимально буднично, глядя в тарелку. — Мы... э-э... договаривались по учёбе кое-что обсудить перед завтрашним днём. Отец оторвался от газеты и многозначительно хмыкнул, переглянувшись с мамой. Бяша на том конце стола едва не подавился, затрясшись в беззвучном смехе. — Слышь, Тоха, на... — прошептал он, подмигивая. — К Катьке, значит? По учёбе? Смотри, а то она тебя быстро «научит» сплетням за весь поселок. — Да ладно вам, — отмахнулся я, принимаясь за еду. — Просто нужно узнать кое-какие детали про класс, в который иду. А сам я думал только об одном: как бы половчее выпытать у Кати маршрут Вовы Матюхина, не показавшись при этом окончательным психом. До заката оставалось всего несколько часов, и это воскресенье стремительно утекало сквозь пальцы, приближая роковой понедельник. — Слышь, Тоха, на... — Бяша отодвинул пустую тарелку и сыто икнул. — Я, пожалуй, тут останусь. Третьим колесом вчера накатался, больше чё-то не тянет, на. Буду с Олькой крепость достраивать, а то она там такие чертежи нарисовала, что мне без бутылки газировки не разобраться. Я кивнул, чувствуя облегчение. Игорь — верный друг, но в разговоре с Катей мне нужна была тонкость, которой у Бяши не больше, чем у того самого колуна. — Ладно, Игорь, на тебе оборона тыла, — я накинул куртку и затянул шарф. — Мам, пап, я скоро буду! Выйдя за калитку, я почувствовал, как морозный воздух снова берет меня в оборот. Деревня в обеденное время казалась вымершей. Только дым из труб лениво тянулся к небу, да где-то вдалеке надрывно лаяла собака, обрывая лай на полуслове, будто её кто-то шуганул. Я достал из-за пазухи альбом. Пальцы на холоде слушались плохо, но я не мог остановиться. Идя по заснеженной тропинке в сторону дома Смирновых, я начал набрасывать её силуэт. По памяти. Линии ложились на бумагу уверенно. Я рисовал её со спины, какой видел вчера. Тонкий стан, воротник пальто, выбившиеся из-под шапки светлые локоны. Она казалась на рисунке хрупкой, почти прозрачной на фоне этих давящих черных сосен. Но было в её осанке что-то... хищное? Или это просто мой карандаш под диктовку кулона добавлял теней там, где их не должно быть? «Ромео, Ромео...» — пронеслось в голове эхо Зайчика, но я отмахнулся. Вот и знакомый забор. Дом Смирновых выглядел крепким, хозяйским, но каким-то слишком тихим. Я захлопнул альбом, спрятав рисунок. Это будет мой козырь, если разговор не заладится. Катя любит внимание, а внимание художника — это почти признание в любви для такой, как она. Я постучал в калитку. Металл отозвался глухим, холодным звуком. — Кать! Это Антон! Ты дома? Тишина за дверью длилась на секунду дольше, чем нужно, прежде чем я услышал быстрые шаги по деревянному настилу. Катя стояла на пороге, сложив руки на груди. На ней был теплый домашний кардиган, который делал её чуть менее колючей, чем вчера, но взгляд по-прежнему стрелял искрами. Она окинула меня коротким, оценивающим взглядом, и на её губах заиграла та самая торжествующая усмешка. — Явился? Что, уже и дня без меня прожить не можешь, Петров? — она вскинула бровь, и в её голосе послышалось неприкрытое самодовольство. — Быстро ты сдался. Я думала, ты подольше продержишься в образе загадочного городского мальчика. Я невольно усмехнулся, чувствуя, как кулон под свитером слегка шевельнулся — не обжигая, а словно подталкивая меня в спину. — Ну, в этом поселке не так много интересных собеседников, Кать. Тем более таких, кто знает всё и обо всех, — я спокойно выдержал её взгляд, не спеша заходить внутрь. — Про учёбу я, конечно, родителям сказал, но на самом деле... Я демонстративно достал из-за пазухи альбом, прижимая его к груди, но не открывая. — На самом деле, мне не давал покоя один образ. Весь вечер вчера пытался поймать ту линию, как ты стояла на кухне. Пока не нарисовал — не успокоился. Катя моментально сменила гнев на милость. Любопытство в её глазах вспыхнуло ярче любого фонаря. Она подалась вперед, едва не касаясь носом моего плеча. — Нарисовал? Меня? Ну-ка покажи! — она протянула руку к альбому, но я ловко отвел его в сторону. — Сначала впустишь погреться? А то я пока шел, пальцы чуть не отморозил. И мне нужна твоя помощь... по одному важному делу. Ты же у нас главная по школьным связям. — Ой, какие мы деловые, — она картинно закатила глаза, но посторонилась, пропуская меня в тепло прихожей. — Заходи, художник. Только сапоги хорошо вытирай, мама полы только вымыла. Если наследишь — рисовать будешь собственной кровью на снегу. Она захлопнула дверь, отсекая холодный ветер. В доме Смирновых пахло выпечкой и чем-то дорогим, вроде заграничного мыла. — Ну? — она нетерпеливо уперла руки в бока, когда я снял куртку. — Показывай свой шедевр. И выкладывай, что за «важное дело» привело тебя к моей персоне. Только учти: за «просто так» я даже фамилию директора не назову. Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и, перехватив альбом одной рукой, другой осторожно, но уверенно приобнял Катю за талию, притягивая к себе. Она на мгновение опешила — явно не ожидала от «тихого городского мальчика» такой прыти. — Плачу поцелуями и крепкими обнимашками, — вполголоса сказал я, глядя ей прямо в глаза. Катя вспыхнула, её привычная маска дерзкой девчонки на секунду дала трещину. Она открыла было рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость про «быстрых городских», но в этот момент из глубины дома донеслись шаги и мелодичный голос: — Катюша, кто там пришел? Катя тут же отстранилась, поправляя кардиган и стараясь вернуть лицу невозмутимый вид, хотя щеки всё ещё горели пунцовым. В прихожую вышла Лилия Павловна. Она выглядела безупречно даже дома: аккуратная прическа, строгое, но элегантное домашнее платье. Увидев меня, она мягко улыбнулась. — Ой, Антон! Какая приятная неожиданность, — она подошла ближе. — Здравствуй, дорогой. Решили всё-таки заняться учебой перед завтрашним днем? Молодцы, похвально. — Здравствуйте, Лилия Павловна, — я вежливо кивнул, стараясь выглядеть максимально прилежным учеником, хотя сердце после выходки с Катей всё ещё частило. — Да вот, зашел уточнить пару моментов по расписанию и… э-э… по составу класса. Чтобы завтра не выглядеть белой вороной. — Какой ответственный мальчик, Катенька, бери пример, — Лилия Павловна лукаво посмотрела на дочь. — Проходите в комнату, не стойте в дверях. Я как раз чай заварила с чабрецом. Катя, угости Антона печеньем. — Да-да, мам, мы идем, — пробормотала Катя, бросив на меня многозначительный взгляд, в котором смешались обещание расправы и явный интерес. Когда мы зашли в её комнату и она плотно прикрыла дверь, она тут же повернулась ко мне, приставив палец к губам. — Смелый, значит? — прошептала она, подходя вплотную. — Смотри, Антоша, обнимашки у нас дорого стоят. А поцелуи — ещё дороже. Но раз уж ты такой щедрый... показывай сначала рисунок. А потом выкладывай, про кого из класса ты там хотел разузнать у мамы за спиной. Я открыл альбом на нужной странице. В мягком свете настольной лампы набросок выглядел почти живым. Линии её тела, наклон головы — я передал всё с какой-то пугающей точностью. — Ого... — выдохнула Катя, и её пальцы невольно коснулись бумаги. — Это правда я? Какая-то я тут... грустная. И красивая. Она на мгновение замолчала, любуясь, а потом подняла на меня глаза. — Ладно, художник. Твоя взяла. Спрашивай. Кто тебя интересует в нашем «серпентарии»? Только не говори, что Полинка, а то я этот рисунок прямо сейчас в печке сожгу. Я театрально прижал руку к груди, скорчив обиженную мину, и сделал шаг назад, словно её слова меня глубоко ранили. — Да забудь ты про эту скрипачку! — воскликнул я вполголоса. — Что за мания? Я тут, понимаешь, вдохновение черпаю, линии вырисовываю, к ней через сугробы пробираюсь... А ты всё про неё да про неё. Обо мне хоть словечко замолвила? Или я для тебя просто бесплатный оформитель стенгазеты, Смирнова? Катя фыркнула, но в глазах зажглись озорные искорки. Она захлопнула альбом, прижав его к себе так, будто это была величайшая драгоценность, и уселась на край кровати, закинув ногу на ногу. — Ну, положим, не такой уж и бесплатный, — она прищурилась, глядя на меня снизу вверх. — Ты же сам только что выставил прайс в «обнимашках», Петров. Не жадничай. И вообще, чего ты кипятишься? Ты в нашем классе — персона номер один. Все только и ждут завтрашнего дня, чтобы посмотреть, как ты впишешься. Девчонки втихаря гадают: ты просто застенчивый или у тебя в городе осталась какая-нибудь длинноногая модель. Она похлопала по месту рядом с собой, приглашая сесть. — Садись уже, «непризнанный гений». Рассказывай. Если не Полина, то кто? Неужели тебя правда так сильно волнует состав класса? Или ты пришел выведать, кто у нас в школе самый слабый, чтобы на его фоне казаться героем? Я присел рядом, чувствуя, как от неё пахнет какими-то сладкими духами, которые совсем не вязались с суровым духом сибирской зимы. — Просто не люблю сюрпризов, Кать. В лесу их и так хватает, — я понизил голос, переходя на более доверительный тон. — Мне тут Бяша наплел, что в младших классах есть какие-то... проблемные ребята. Вроде этого, как его... Матюхина? Сказал, что за ним глаз да глаз нужен. А я подумал: если ты о нём ничего не знаешь, значит, его вообще не существует. Катя звонко расхохоталась, откинув голову назад. — Матюхин? Вовка, что ли? Ой, нашел о ком спрашивать! Этот мелкий — ходячее недоразумение. Вечно у него нос в соплях и вид такой, будто он сейчас расплачется. Он из 4 "В" класса, кажется. А что тебе до него? Неужели решил в няньки записаться? Она внимательно посмотрела на меня, пытаясь уловить малейшее изменение в моем лице. — Только не говори мне, Петров, что ты веришь во все эти деревенские бредни про то, что за «странными» детьми кто-то там из леса приходит. У нас тут каждый второй — странный, если присмотреться. Взять хотя бы тебя. — Ну, я-то пришибленный с детства и по состоянию здоровья, — усмехнулся я, поправляя очки, которые чуть сползли на переносицу. — И вообще, я маленький и милый, меня защищать надо, а не подозревать во всяком. Я не дал ей вставить очередную шпильку. Пользуясь моментом, я сократил расстояние и притянул её к себе, обнимая за плечи. Катя на секунду замерла, её тело под свитером напряглось, словно у натянутой струны, но она не отстранилась. Напротив, я почувствовал, как она медленно расслабляется, и её голова почти коснулась моего плеча. — Маленький и милый, значит? — пробормотала она, и в её голосе уже не было той привычной брони из сарказма. — Скажешь тоже... Милые мальчики не рисуют такие портреты и не лезут обниматься к дочерям завучей, когда их матери на кухне чай разливают. Ты, Петров, опасный тип. С виду — зайчик в очках, а внутри... Она замолчала, прислушиваясь к звукам в коридоре, а потом чуть слышно добавила: — А насчет Вовки Матюхина... Он не странный. Он просто испуганный. Постоянно оглядывается, будто за ним тень ходит. Его в классе шпыняют, а он даже сдачи дать не может, только сопит. Знаешь, он живет на самом краю, там, где дорога в овраг уходит. Если ты правда за него беспокоишься... то лучше бы ему завтра вообще в школу не ходить. Но ты же мне не скажешь, с чего вдруг такой интерес к мелюзге, да? Катя чуть отстранилась, заглядывая мне в глаза. Её лицо было совсем рядом, и я видел, как в её зрачках отражается свет настольной лампы. — Или ты что-то видел в лесу, Антон? Что-то, о чем мамам и папам не рассказывают? «На самом деле я вернулся в прошлое, и хочу спасти его от похищения... так же, как и тебя», — эта мысль пронеслась в голове ледяным сквозняком. Я представил на мгновение, что было бы, если бы я сказал это вслух. Её расширенные глаза, страх, непонимание. Нет, ещё слишком рано. — Видел, Кать, — я тяжело вздохнул, не разжимая объятий, но чуть ослабив хватку. — Видел в лесу такого огромного зайца-мутанта, он стоял на задних лапах и требовал, чтобы я принес ему в жертву самую красивую сплетницу поселка. Вот, пришел на разведку — справлюсь ли с ношей? Катя звонко прыснула и легонько ударила меня кулаком в плечо, окончательно сбрасывая возникшее было напряжение. — Дурак ты, Петров! С твоим здоровьем ты меня дальше калитки не унесешь, надорвешься. Она поправила воротник моего свитера, задержав пальцы у самой шеи. — А если серьезно... — её голос снова стал тихим. — У Вовки Матюхина путь домой через старую водокачку. Там вечно фонари не горят, и лес совсем близко подступает. Ромка с пацанами там иногда дежурят, чтобы мелких пугать, но завтра... завтра вроде как первый учебный день, все будут заняты собой. Если хочешь его «пасти», лучше жди его после шестого урока у запасного выхода. Мелкие всегда там выбегают, чтобы через забор сократить. Она вдруг замолчала, прислушиваясь. Шаги Лилии Павловны в коридоре стали отчетливее. — Всё, — Катя быстро отстранилась и схватила альбом, раскрывая его на середине, делая вид, что мы обсуждаем штриховку. — Рисуй дальше, Ромео. А то мама решит, что мы тут не только геометрию тел изучаем. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Лилия Павловна с подносом. — Ну как успехи, ребята? Нашли общий язык с расписанием? — Да, мам, — Катя ослепительно улыбнулась, не моргнув глазом. — Антон как раз объяснял мне разницу между академическим рисунком и наброском. Оказывается, это ужасно сложно. Я только кивнул, чувствуя, как кулон на груди остыл до комнатной температуры. Катя дала мне всё, что нужно: место и время. Запасной выход. Шестой урок. Старая водокачка. Пазл Пятого января начал складываться в моей голове, и в этом пазле Вове Матюхину было отведено место живого человека, а не очередной фотографии на листке "пропал ребенок". — Конечно, Лилия Павловна, с удовольствием, — я вежливо улыбнулся, принимая чашку. — У вас очень уютно. Мы просидели за столом около двадцати минут. Катя вовсю щебетала, рассказывая матери какие-то школьные байки, то и дело бросая на меня торжествующие взгляды — мол, смотри, как я умею зубы заговаривать. На часах было 13:25. Зимнее солнце стояло в зените, но тепла от него не было, только резкий, слепящий свет на сугробах за окном. — Ой, я же забыла! — Катя вдруг вскочила. — Мам, я сейчас, мне нужно Маринке позвонить, я обещала ей вещи передать через забор, если она выйдет. Я на минутку! Она выпорхнула из комнаты, и в воздухе на мгновение повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Лилия Павловна не спеша отпила чай, и её взгляд вдруг стал очень серьезным, проницательным — взглядом не доброй хозяйки, а опытного педагога и женщины, которая видит людей насквозь. — Антоша, — мягко начала она, отставляя чашку. — Ты мальчик тонкий, творческий. Я это сразу заметила. И Катюше ты явно симпатичен, она у нас девочка колючая, но на искренность откликается быстро. Она сделала небольшую паузу, глядя мне прямо в глаза. — Я хочу дать тебе наставление. Завтра — твой первый день. Поселок наш... непростой. Люди здесь живут суровые, закрытые. И дети — отражение своих родителей. Ты старайся не ввязываться в чужие споры. Особенно с Романом Пятифановым и его компанией. Они не плохие ребята, просто... привыкли, что сила решает всё. Она накрыла мою руку своей — её ладонь была сухой и теплой. — И еще. Я вижу, что ты о чем-то тревожишься. Не знаю, что это — переезд или что-то другое. Но помни: в этой школе я всегда на твоей стороне. Если почувствуешь, что ситуация выходит из-под контроля, или если... — она на секунду замялась, — если заметишь что-то странное, не бойся прийти ко мне. Не как к завучу, а как к человеку, который хочет, чтобы ты здесь прижился. В её словах про «что-то странное» промелькнуло нечто такое, от чего кулон на моей шее на мгновение стал тяжелым. Неужели она тоже что-то знает? Или просто интуитивно чувствует гниль, расползающуюся по поселку? — Спасибо, Лилия Павловна, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я буду осторожен. И... я ценю ваше доверие. — Вот и хорошо, — она снова улыбнулась своей мягкой, «фасадной» улыбкой. — Иди, посмотри, не запуталась ли там Катя в телефонных проводах. А потом, я думаю, тебе пора домой — завтра будет длинный день. Я встал, чувствуя, что этот разговор был не менее важным, чем разведка маршрута Вовы. У меня появился союзник в тылу врага. Я нашел Катю в коридоре — она как раз вешала трубку телефона, наматывая провод на палец. Увидев меня, она вскинула подбородок, возвращая себе привычный боевой вид, но я не дал ей вставить ни слова. Я подошел вплотную, почти прижав её к стене рядом с вешалкой, где висели тяжелые пальто, и заглянул в глаза. — Ну что, принцесса, — протянул я, понизив голос до вкрадчивого шепота, — мне пора возвращаться. Но если хочешь, я могу еще погостевать... Я сделал небольшую паузу, чувствуя, как она затаила дыхание, и добавил с самой ехидной улыбкой, на которую был способен: — ...или, может, ты хочешь чего-то большего? Катя на мгновение лишилась своей хваленой речи. Она смотрела на меня, и в её зрачках, расширившихся в полумраке коридора, отразился нешуточный азарт. Она явно не привыкла, чтобы кто-то в этом поселке так нагло вел игру на её территории. — Чего-то большего? — она быстро справилась с собой и вызывающе сократила те жалкие сантиметры, что оставались между нами. — Ты смотри, Петров, не подавись своими желаниями. А то «большее» может оказаться тебе не по зубам. Она смело положила ладони мне на плечи, сминая ткань свитера, и на секунду мне показалось, что она действительно готова принять вызов. Но тут же, хитро прищурившись, она прошептала мне прямо в ухо: — Сначала выживи завтра в школе. Если после уроков с Ромкой ты всё еще сможешь улыбаться так же нагло — тогда и обсудим твои «гостевые визиты». Она резко отстранилась, открыла входную дверь, впуская внутрь клуб морозного пара, и подтолкнула меня к выходу. — Иди уже, «герой-любовник». А то мама решит, что я тебя в заложники взяла. И только попробуй завтра не прийти к запасному выходу! Я уже коснулся ручки двери, собираясь выйти, как Катя вдруг резко схватила меня за воротник свитера и потянула на себя. — Ну уж нет, Петров, — прошептала она, и в её глазах мелькнуло что-то по-настоящему шальное. — Раз уж сам предложил «поцелуи в счет оплаты», не думай, что так легко отделаешься. Прежде чем я успел что-то ответить, она притянула моё лицо к своему. Это не был нежный девичий поцелуй — Катя впилась в мои губы жадно, почти агрессивно, будто заявляя на меня свои права. Она обхватила моё лицо ладонями, и её пальцы были холодными, а губы — горячими, со вкусом того самого чая с чабрецом. Она отстранилась на секунду, тяжело дыша, и тут же поцеловала меня в щеку, потом в другую, оставляя на коже горячие следы. — Это аванс, — она легонько толкнула меня в грудь, выпроваживая на мороз. — Попробуй только завтра не оправдать моих ожиданий. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Я стоял на крыльце, оглушенный этим внезапным шквалом эмоций. На губах всё еще покалывало, а в ушах шумело. Я коснулся пальцами щеки и невольно улыбнулся — в этом холодном, проклятом месте Катя была настоящим, обжигающим пожаром. Но стоило мне сделать шаг за калитку, как морок любви рассеялся. Мороз быстро остудил лицо, а кулон на груди, словно ревнуя, кольнул кожу холодом. «Дом Матюхина», — напомнил я себе. Я не пошел по главной улице. Вместо этого я свернул в проулок, утопающий в сугробах, и направился к самому краю поселка. Там, где заканчивались ровные ряды крепких домов и начинались перекошенные заборы, стоял он. Маленький, вросший в землю домишко. Стены его потемнели от сырости и времени, а крыша была покрыта таким слоем снега, что казалась горбом какого-то спящего зверя. Окна были затянуты мутной пленкой, и только в одном теплился слабый, желтоватый свет керосинки или очень тусклой лампочки. Дом стоял прямо у самого оврага. За его забором начиналась темнота — густой, непролазный ельник, который словно тянул свои ветки-щупальца к хлипкому крыльцу. Я замер за старым сараем, наблюдая. Вдруг дверь дома приоткрылась. На порог вышел маленький силуэт в слишком большой для него куртке. Это был Вова. Он вынес ведро с золой, но прежде чем высыпать её, он замер. Мальчик стоял неподвижно, глядя в сторону леса. Он не просто смотрел — он прислушивался, втянув голову в плечи, как испуганный зверек. В этот момент из леса донесся долгий, заунывный скрип дерева, похожий на чей-то стон. Вова вздрогнул, быстро высыпал золу прямо под ноги и буквально нырнул обратно в дом, захлопнув дверь на все засовы. — Тик-так, Антоша, — прошелестел знакомый голос в моей голове. — Ягненок уже дрожит. Ты чувствуешь запах его страха? Я сжал кулаки. Вова жил в самом опасном месте поселка. Его путь до школы был настоящим маршем смерти через пустыри и водокачку. Я шел по узкой тропинке, петляющей между заснеженными огородами и краем оврага. Следы Вовы у его дома всё еще стояли перед глазами, а губы до сих пор горели после Кати. Странный контраст: жизнь и смерть, тепло и лед — всё перемешалось в этот один бесконечный день. Вдруг воздух впереди дрогнул. Из-за густой, припорошенной снегом ели, прямо на дорогу бесшумно выскользнула фигура. Рыжая шубка, изящные движения и эта пугающе знакомая маска лисы, за которой блестели неестественно живые глаза. Алиса. Она не шла, а словно плыла над снегом, оставляя за собой едва заметные цепочки следов. Остановившись в паре метров от меня, она склонила голову набок, и её лисий «рот» растянулся в застывшей улыбке. — Ой, посмотрите на него! — её голос прозвучал как звон тонких сосулек. — Весь такой серьезный, брови нахмурил... А щеки-то, щеки как горят! Неужели наша деревенская куколка тебя так раззадорила, Антоша? Или ты всё еще дрожишь после того, как заглянул в овраг? Она сделала шаг ближе, и я почувствовал, как кулон на моей груди отозвался резкой пульсацией, будто признавая свою хозяйку. — Ты чего здесь бродишь, зайчик? — пропела она, обходя меня по кругу и обдавая запахом морозной хвои и чего-то сладкого, приторного. — Домой пора, к маминым блинчикам. Там тепло, там безопасно... пока что. Зачем тебе этот облезлый домишко у края? Неужели ты правда думаешь, что сможешь изменить то, что уже написано на снегу? Она остановилась прямо передо мной, и я увидел своё отражение в темных прорезях её маски. — Завтра Пятое число, — прошептала она, и её голос стал вкрадчивым, почти нежным. — Ты ведь понимаешь, что Лес не любит, когда у него забирают игрушки? Зачем тебе этот сопливый мальчишка? У тебя есть мы... у тебя есть я. Давай просто поиграем завтра в другую игру? Я усмехнулся, глядя в пустые глазницы маски, и сделал шаг навстречу, нарушая её личное пространство. — А я смотрю, ты ревнуешь, лисичка? — я понизил голос, стараясь подражать её вкрадчивому тону. — Следила за мной? Неужели лесной принцессе настолько скучно, что она не может отвести глаз от простого городского мальчика? Алиса звонко рассмеялась, этот звук рассыпался по лесу хрустальным эхом. Она изящно крутанулась на месте, коснувшись хвостом моих колен. — Мечтай больше, зайчик! — она игриво толкнула меня в плечо ладошкой в меховой варежке. — Просто ты так забавно хмуришься, когда пытаешься казаться важным. Так и хочется утащить тебя в сугроб и защекотать, пока ты не забудешь все свои глупые планы. Она вдруг прижалась ко мне, заглядывая снизу вверх. От неё веяло не холодом, а странным, дурманящим жаром. — И что же в этой Смирновой есть такого, чего нет у меня? — прошептала она, пальцем очерчивая контур моих губ, где всё еще таял вкус Катиного чая. — Она ведь обычная. Скучная. А я... я могу показать тебе такие чудеса, от которых у тебя сердце остановится. И не только от страха. Я перехватил её руку, чувствуя под мехом тонкое запястье. — Она настоящая, Алиса. А ты... ты пахнешь зимой и тайнами. И это, признаться, чертовски притягивает. Но не думай, что если ты подарила мне кулон, то я стал твоим ручным зверьком. — Ручным? Нет, — она прикусила губу (или мне так показалось под маской). — Ручные звери быстро надоедают. Мне нужен тот, кто сможет бежать со мной наперегонки по самой кромке. Но смотри, Антоша... — она вдруг легонько укусила меня за мочку уха и тут же отстранилась, прыгнув в глубокий сугроб, где даже не провалилась. — Если завтра ты выберешь спасать своего «ягненка» вместо того, чтобы танцевать со мной, я могу и обидеться. А ты ведь знаешь, как лисы наказывают тех, кто обманул их ожидания? Она послала мне воздушный поцелуй, и в этот момент на дорогу упала длинная тень от ели, скрыв её силуэт. — До завтра, Ромео! Не замерзни в своей пустой кроватке! — Ну дает, чертовка! — пропищал Зайчик, высунув нос из-за ближайшего сугроба и отряхивая уши. — Слыхал, да? «Танцевать», «наперегонки»... Ух, хвостом крутит, только искры летят! Он смешно сморщил нос и сплюнул в снег. — Вот из-за такого обращения ко мне я и свалил из их стаи. Всё ей нужно: и внимание, и игры, и чтобы всё по её было. Собственница рыжая! — он сердито задергал коротким хвостиком. — Ты, Антоша, уши-то не развешивай. Она мягко стелет, да жестко спать. Сегодня она тебя за ушко кусает, а завтра может и за горло, если дорогу перейдешь. Зайчик запрыгнул на поваленное бревно и посмотрел на меня своими немигающими глазами-пуговицами. — Видишь, как запела? Чует, что ты не просто так по поселку шаришь. Приревновала она его к Катьке, надо же... Лес ревнив, Антош. Он не любит, когда его «зверушки» находят тепло где-то еще, кроме тепла Хозяина. Но ты молодец, держишься. Наглый стал, мне нравится! Он кувыркнулся в воздухе и приземлился уже ближе к твоему дому. — Иди уже, «герой». Мать заждалась, небось. А про Алису... ты подумай. Она ведь не просто так предупредила. Завтра на водокачке будет не до флирта. Там будет пахнуть не чабрецом, а настоящим страхом. Готовься, Ромео. Завтра маски будут сброшены. Зайчик растворился в тени забора, оставив тебя одного перед родной калиткой. 16:15. В окнах дома Петровых уже зажегся теплый свет. Слышно, как отец рубит остатки дров, а Оля что-то весело кричит Бяше в глубине двора. Этот мирный гул кажется сейчас чем-то нереальным, картонным. Я остановился у края двора, наблюдая за тем, что Бяша и Оля успели наворотить за время моего отсутствия. «Крепость» выглядела внушительно: Бяша, используя свои навыки деревенского строителя, возвел стены почти в рост Оли, а по углам красовались кривые, но гордые снежные башни. Оля, раскрасневшаяся и абсолютно счастливая, как раз водружала на верхушку одной из башен «флаг» — старую ветку с привязанным к ней обрывком красной ленты. — Смотри, Тоша! — закричала она, завидев меня. — Мы построили замок для принцесс! Игорь сказал, что его ни один волк не прокусит! — Ни один, на! — подтвердил Бяша, гордо опираясь на лопату. — Лично за крепость отвечаю. Я посмотрел на эти стены. В сумерках они казались белыми костями, торчащими из земли. В голове всплыли следы у оврага и пуговица, уходящая под лед. Спасет ли снежная стена от тех, кто ходит по воздуху? — Молодцы, — я выдавил улыбку. — Настоящая цитадель. Зайдя в дом, я первым делом стянул промокшие ботинки. В нос ударил запах тепла, жареного лука и домашнего уюта — тот самый «фасад», который так старательно поддерживала мама. — Мам! — крикнул я, стягивая колючий свитер, который до сих пор хранил тонкий аромат Катиных духов и морозной шерсти Алисы. — Ванная не занята? А то помыться бы... — Свободна, сынок! — отозвалась она из кухни под шкворчание сковородки. — Ступай, грейся. Совсем на улице замерз, небось. Я заперся в ванной. Включил горячую воду, позволяя пару наполнить тесную комнатку. Когда зеркало запотело, я провел по нему рукой, стирая влагу, и посмотрел на свое отражение. Бледный. С кругами под глазами. На шее поблескивал серебряный кулон — подарок существа, которое только что кусало меня за ухо. А на губах всё еще ощущалось жжение от Катиного поцелуя. Я залез под тугие струи воды. Хотелось смыть всё: липкий страх перед завтрашним днем, запах леса, шепот Зайчика. Но вода только согревала тело, не касаясь того, что засело глубоко внутри. Завтра — Пятое января. Первый учебный день. Охота начнется официально. Горячая вода стекала по позвоночнику, смывая колючий холод лесного похода, но внутри всё равно оставалось странное чувство тяжести. Я вытер запотевшее зеркало ладонью и долго всматривался в свои зрачки, пытаясь найти в них того прежнего Антона, который еще не знал вкуса крови на губах и не слышал шепота заснеженных сосен. Из кухни донесся приглушенный стенами, но требовательный голос мамы. — Дети! Бяша! Сворачивайте свои стройки, через час ужин будет на столе! — дверь приоткрылась, и я услышал топот Олиных сапожек в прихожей и ворчание Игоря, который, судя по всему, неохотно расставался с ролью главного инженера снежной крепости. Я накинул старый халат, чувствуя, как влажная кожа мгновенно отдает тепло прохладному воздуху коридора. В доме пахло жареным мясом, заваркой и едва уловимым духом старого дерева. Проскользнув мимо Оли, которая увлеченно рассказывала отцу о «непробиваемых стенах», я скрылся в своей комнате. Здесь было тихо. Морозные узоры на стеклах за время моего отсутствия успели сплестись в еще более сложные, кружевные структуры, напоминающие костлявые пальцы. Я сел за стол, щелкнул выключателем настольной лампы. Желтый круг света вырвал из темноты чистый лист альбома. Рука сама потянулась к карандашу. Я не хотел рисовать школу или Вову. Мои мысли, словно притянутые магнитом, возвращались к ней — к рыжей бестии, которая только что дразнила меня у оврага. Кончик грифеля коснулся бумаги, оставляя уверенную, мягкую линию. Это была не та Алиса, которую видели все. Я закрыл глаза, вызывая в памяти её образ, и начал переносить его на бумагу. На моем рисунке она лежала прямо на снегу, среди изломанных ветвей ели. Её поза была вызывающей, почти бесстыдной для лесного духа: спина изогнута, одна нога изящно подтянута, а руки раскинуты так, словно она приглашала сам Лес пасть к её ногам. Мех её шубки на рисунке казался почти осязаемым, ворсистым, сливающимся с белизной сугробов. Я вырисовывал изгиб её бедра, тонкие щиколотки, выглядывающие из-под оторочки, и ту самую маску, которая теперь смотрела на меня с листа бумаги не с угрозой, а с каким-то томительным, опасным ожиданием. В этой позе было что-то звериное и одновременно человеческое, порочное. «Нравится, зайчик?» — прошелестело где-то на периферии сознания, но я лишь сильнее сжал карандаш, накладывая густые тени под её телом, чтобы подчеркнуть, как глубоко она погружена в холодный наст. Я рисовал медленно, смакуя каждую деталь: каждую ворсинку меха, каждую трещинку на её маске. В этом акте творчества была моя единственная власть над ней. Пока она на бумаге, она принадлежит мне. Но стоило мне взглянуть на часы, как я понял, что час почти истек. Внизу зазвенели тарелки. Пора было выходить к семье, пряча свои темные фантазии и предчувствия за маской прилежного сына. Я осторожно закрыл альбом, пряча рисунок Алисы под стопку учебников. Я замер, не успев до конца задвинуть альбом под учебники. Щелчок дверной ручки прозвучал как выстрел в тишине комнаты. В дверном проеме стояла мама. В желтом свете настольной лампы её лицо казалось бледнее обычного, а тени в уголках губ выдавали усталость, которую она так тщательно пыталась скрыть за кухонными хлопотами. В руках она держала стакан воды — пузырьки воздуха лениво цеплялись за стеклянные стенки — и ту самую белую пачку с синей полосой. Таблетки. Мои личные проводники в мир, где цвета становятся тусклыми, а голоса леса — тихими. — Антон, — мягко произнесла она, проходя вглубь комнаты. — Прошла неделя с прошлого приступа. У тебя точно всё хорошо? Ты сегодня какой-то... заведенный. Она подошла ближе и поставила стакан на край стола, опасно близко к моему альбому. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Мама всегда обладала этим пугающим чутьем: она видела рябь на воде еще до того, как в неё бросали камень. — Ты бледный, глаза блестят, — она протянула руку и коснулась моего лба прохладными пальцами. — Слишком много впечатлений для одного дня. И этот твой Игорь... он славный малый, но от него столько шума. Она выдавила одну таблетку из блистера. Раздался сухой, неприятный хруст фольги. — На, выпей. Не хочу, чтобы завтра, в твой первый день в новой школе, всё пошло наперекосяк. Нам и так хватает забот, Антош. Отец и так на взводе из-за... — она осеклась, не договорив «из-за бандитов», — из-за новой работы и переезда. Я смотрел на маленькую белую капсулу на её ладони. Она выглядела такой ничтожной по сравнению с тем огромным, зубастым миром, который ждал меня за порогом. Поможет ли она от шепота Алисы? Заставит ли исчезнуть следы у оврага? Или просто сделает меня послушной жертвой, которая покорно пойдет на заклание, не в силах даже вскрикнуть? «Не пей, зайчик...» — пронеслось в голове эхо, похожее на смешок. — «С ними ты станешь слепым. А слепых волки съедают первыми». Я поднял взгляд на маму. Она смотрела на меня с такой надеждой и любовью, что мне стало тошно от собственной лжи. — Да, мам, всё нормально, — я взял таблетку, чувствуя её меловую поверхность пальцами. — Просто... волнуюсь перед завтрашним днем. Новая школа, новые люди. Сам понимаешь. — Не знаю, Антон, — отец пожал плечами и вернулся к тарелке, даже не подняв головы. — Мне сейчас не до фонарей. В бухгалтерии школы работы валом, штаты раздуты, отчетность за прошлый квартал конь не валял. Да и поселок такой... тут если что-то ломается, то это на десятилетия. Кушай давай, а то остынет суп. Он говорил буднично, и я понял — он действительно не знает. Его мир сейчас состоял из цифр, дебитов, кредитов и страха перед теми, кто остался в Москве. Лесные тайны в его расчетные таблицы не вписывались. Оля, до этого сосредоточенно вылавливавшая из щей картофелину, вдруг замерла. Она посмотрела в окно, за которым уже плотно обосновалась зимняя ночь, и поежилась. — А я в темень ходить боюсь, — тихо сказала она, прижимая к себе ложку. — Там деревья как будто руками машут. И глаза... Тоша, ты в темень лучше не ходи, ладно? Она вдруг быстро спрыгнула со стула, подбежала ко мне и дернула за рукав халата. — Пойдем лучше после ужина ко мне! Там мультики скоро начнутся по телевизору, «Ну, погоди!» обещали. Посидишь со мной? Чур, я на подушках, а ты рядом! Мама тепло улыбнулась, глядя на нас. — Вот видишь, Антон, какая у тебя защитница. Оля дело говорит: дома теплее и спокойнее. Я почувствовал, как таблетка начинает действовать. В голове появилось странное ощущение, будто мои мысли обернули мягкой ватой. Тревога, которая еще полчаса назад колола изнутри, стала тупой и далекой. Образ Вовы Матюхина у заброшенной водокачки затуманился, словно старая фотография. — Хорошо, Оль, — я кивнул, ощущая тяжесть в веках. — Посмотрим мультики. — Красава, на! — подал голос Бяша, уплетая хлеб. — Мультики — это тема. Тоха, я тогда тоже с вами заценю, а потом меня батька звал, дрова в сарай перекидать надо, на. Мы сидели на кухне, окруженные запахом еды и теплом печи, и со стороны мы казались самой обычной счастливой семьей. Только кулон под халатом продолжал едва заметно пульсировать, напоминая, что за пределами этого круга света всё еще идет игра, в которой я — главная ставка. Экран старого телевизора мигал синеватым светом, рассыпая по комнате неровные тени. Последние аккорды веселой мелодии «Ну, погоди!» казались мне какими-то замедленными, тягучими. Таблетка окончательно вступила в свои права: звуки стали мягче, а края предметов — расплывчатыми, словно я смотрел на мир через толстое стекло. — Так, принцесса, всё, я спать, — пробормотал я, чувствуя, как собственный голос доносится будто издалека. Я тяжело поднялся с дивана. Колени были ватными. Наклонившись к Оле, я коснулся губами её макушки. Она пахла детским мылом и теплом — так спокойно, так правильно. В этот момент мне до боли захотелось, чтобы завтрашний день никогда не наступал, чтобы время замерзло здесь, в этом уютном круге света перед телевизором. — Иди, Тоша, — сонно отозвалась сестра, уютно сворачиваясь калачиком на подушках. — А то у тебя глаза уже как у совы. Я поплелся в ванную, едва не задевая плечом дверной косяк. Холодная вода, которой я пытался ополоснуть лицо, почти не бодрила — она ощущалась просто как мокрая пленка. Зубная щетка двигалась машинально. В зеркало я старался не смотреть: знал, что увижу там лишь бледную тень самого себя, полусонного заложника материнской заботы и лесных чар. Вернувшись в свою комнату, я даже не стал зажигать свет. В полумраке я скинул халат и нырнул под тяжелое, пахнущее морозом и чистотой одеяло. Кровать показалась мне огромным, мягким облаком, которое тут же начало засасывать меня в бездну. Я лежал на спине, глядя в потолок, где плясали тени от голых ветвей березы за окном. В голове мешались обрывки мыслей: рыжий хвост Алисы, смеющиеся глаза Кати, испуганное лицо Вовки Матюхина у золы... И сквозь этот густой туман пробивался холодный шепот, который уже невозможно было заглушить никакой химией: «Спи, зайчик... Спи крепко. Завтра будет долгий путь. Завтра Лес посмотрит тебе в глаза». Я закрыл глаза. Последнее, что я почувствовал перед тем, как окончательно провалиться в беспамятство, — это ледяное прикосновение кулона к груди. Он больше не обжигал. Он словно пульсировал в такт моему затихающему сердцу.