Часть 8

      В Асгарде пахло первозданным льдом и грядущей бурей — тем самым холодным воздухом, что застыл в пространстве еще до того, как искры Муспельхейма встретились с инеем Нифльхейма. Здесь время не текло, а неподвижно стояло глубоким озером, в котором каждое мгновение было вечностью. Боги готовились к великому выезду — Осенней Охоте. В эти дни само небо над девятью мирами начинало вибрировать, точно натянутая струна, границы между реальностями истончались до прозрачности, и кавалькада асов на исполинских конях проносилась сквозь облака, оставляя за собой шлейф из звездной пыли и громового эха.       Это был период, когда древность Асгарда проступала сквозь золотую роскошь дворцов. Стены чертогов, сложенные из щитов, казалось, начинали дышать, вспоминая битвы начала времен. Регинлейв чувствовала эту первозданность кожей: она была в каждом глотке разреженного, чистого воздуха, в каждом холодном блике на вершинах гор, что подпирали свод неба. Здесь, среди бессмертных, жизнь смертного казалась лишь коротким, случайным звуком в бесконечной симфонии камня и света. Но именно этот звук — слабый, дрожащий, человеческий — сейчас оглушал её сильнее, чем приближающийся гул божественной кавалькады.       В оружейных залах валькирий стоял монотонный, почти гипнотический звук. Девы щита готовили свое снаряжение. Регинлейв медленно проводила ладонью, полной мелкого синего песка, по нагруднику своего доспеха. Этот песок, собранный на берегах Эливагара — реки, что текла еще до того, как Один убил Имира, — обладал странным свойством. Он не просто очищал сталь; при соприкосновении с божественным металлом он издавал тонкий, вибрирующий звук, похожий на надрывный, едва слышный плач. Казалось, сами доспехи тоскуют по битвам, в которых им еще предстоит пролиться кровью.       Синее свечение песка отражалось в глазах Регинлейв, делая их почти прозрачными. Она видела, как её сестры смеются, обсуждая, кто из героев Мидгарда достоин чести быть замеченным во время Охоты. Но для неё этот звук чистки металла стал пыткой. Каждая песчинка, царапающая сталь, отзывалась в её собственном крыле — там, где его коснулась рука смертного.       Она пыталась убедить себя: всё правильно. Эрлинг там, внизу, в безопасности, под защитой тяжелых скал и соленого морского ветра. Он пьет мед в теплом, пахнущем дымом доме Сигурда, слушает треск поленьев и смотрит в ясные, земные глаза Ринн. Его руки, еще недавно покрытые запекшейся кровью, теперь держат плуг, чувствуя податливую тяжесть земли, а не холодную сталь меча, занесенного для последнего, смертельного удара. Она подарила ему это — право стареть, право видеть, как желтеют колосья, право умирать не от стали, а от времени.       Считалось, что если боги по своей прихоти вырывали смертного из когтей неминуемой гибели, тот обретал "печать долголетия". Такой воин становился почти неприкасаемым для случайной стали и болезней. Стрелы пролетали мимо, мечи соскальзывали с его доспехов, словно заговоренные, даруя ему право пройти сквозь сотни битв и всё равно дожить до глубоких седин.       Но чем больше Регинлейв думала про Эрлинга, тем сильнее внутри неё разрасталось странное, жгучее чувство, которому не было названия в языке асов. Это не был гнев Одина или холодная ярость битвы. Это была тупая, ноющая тоска — абсолютно человеческая, недостойная Девы щита. Каждое воспоминание о том, как он коснулся её крыльев, как смотрел на неё, теперь ощущалось не как триумф жизни над смертью, а как открытая рана. Регинлейв ловила себя на мысли, что постоянно вспоминает тот момент, когда магия, возникшая между ними, на мгновение сомкнулись их миры.       Ей, бессмертной, вдруг стало невыносимо тесно в вечности. Ей хотелось не божественного нектара, а той самой пыли Мидгарда, пахнущей дождем и прибрежными камнями. Она злилась на себя за эту слабость, за то, что её безупречное ледяное сердце вдруг начало биться в унисон с сердцем смертного, нарушая священный ритм Асгарда. Регинлейв понимала: она не просто спасла воина — она случайно привязала свою душу к его короткой, как вздох, судьбе. И теперь эта невидимая нить натянулась до предела.       — Ты так усердно трёшь этот металл, дорогая сестра, что скоро протрешь в нем дыру прямо в Хельхейм, — раздался за спиной вкрадчивый голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим.       Регинлейв вздрогнула, и горсть синего песка просыпалась на зеркальный пол, вспыхнув прощальным лазурным светом. Локи стоял, прислонившись к резной колонне, и в его руках поигрывало спелое яблоко, которое он подбрасывал с ленивым изяществом.       — Оставь их, Регинлейв, — он небрежно кивнул на других валькирий, чьи движения были ритмичны и лишены сомнений.       — Они чистят доспехи, чтобы сиять безупречным золотом перед Всеотцом, когда небеса откроются для Охоты. А ты... ты скребешь этот металл так яростно, будто хочешь вывести саму память об одном очень упрямом воине. Но вот беда, сестра: память — это не налет и не ржавчина на стали. Её магическим песком из Эливагара не вытравить, она въедается глубже, чем клеймо бога.       Регинлейв медленно обернулась. Она постаралась придать лицу невозмутимое, холодное выражение, но в глубине её глаз бог хитрости успел поймать затухающую искру смятения.       — Что тебе нужно, Локи? — её голос прозвучал ровно, но в нем слышался металл.       — Здесь не место для твоих загадок.       — О, мне всего лишь невыносимо скучно, — трикстер подошел почти вплотную. Его глаза, изменчивые, как пламя очага, сверкнули опасным, почти пугающим пониманием.       — И я, признаться, терпеть не могу смотреть, как великое искусство пропадает зря. Ты совершила невозможное — ты собственноручно перерезала нить, которую пряли Норны, и связала её заново. Ну, конечно, не без моего участия, но всё же! Ты вырвала жизнь у самой Судьбы! Неужели ты теперь позволишь этой жизни просто... завянуть в неведении? Ты ведь чувствуешь это, правда? Каждую секунду.       Он наклонился к самому её уху, так что она почувствовала холод, исходящий от его изумрудных одежд. Его голос стал едва различимым шепотом, проникающим под кожу:       — Ты не знаешь, счастлив ли он. Ты подарила ему жизнь и защиту от стали в будущих сражениях, но забыла дать защиту от тоски по тебе.       Регинлейв замерла, не сводя напряжённого взгляда с трикстера: Локи снова читал её мысли, слой за слоем обнажая то, что она скрывала даже от себя самой. В Асгарде ходили легенды о его способности проникать в самые сокровенные глубины сердца, минуя любые преграды, но столкнуться с этим лично было почти болезненно. Это было похоже на то, как если бы кто-то коснулся её обнаженной души ледяными пальцами.       А Локи намеренно сделал паузу, ловя её прерывистое, напряжённое дыхание, и затем нанес решающий удар:       — Ты хочешь знать, Регинлейв, является ли Эрлинг твоей судьбой. По-настоящему. Не как случайная жертва, которую ты спасла из жалости, а как тот, чье имя было вписано в узор твоей собственной вечности еще до сотворения миров. Ты боишься, что, заглянув в колодец Урд, увидишь там ваше общее будущее... или его отсутствие. Но это знание — единственное, что может либо исцелить тебя, либо окончательно разрушить.       Валькирия едва заметно вздрогнула. Это движение было почти неуловимым — лишь легкий блик на начищенном нагруднике и тихий, едва слышный звон чешуек доспеха, — но для Локи оно стало красноречивее любого крика. Локи произнес это вслух — то самое святотатственное желание, которое она даже в мыслях боялась облечь в чёткие образы. Узнать, суждено ли ей, Деве щита, быть со смертным воином. Она действительно думала об этом шаге. Каждую ночь, когда золотое сияние Вальхаллы становилось приглушенным, её мысли возвращались к Иггдрасилю. Но сама мысль о колодце Урд былбы нарушением законов, преступлением против миропорядка, за которое карали изгнанием в Нифльхейм. Смотреть в воды Судьбы без дозволения Одина — значит объявить войну самому Времени.       — Норны сейчас заняты, — продолжал Локи, и в его голосе зазвучала вкрадчивая медовая сладость.        — Всеотец одержим грядущей Охотой. Он приказал им вплести в полотно саму бурю, соткать знамя из облачного гнева, и они тратят всё свое зрение на золотые и серые нити. Они ослеплены своей работой. Если ты хочешь заглянуть в воду Урда и увидеть правду, которой так боишься... я могу сделать так, что они не заметят даже твоего дыхания. Я стану твоей тенью и твоим щитом.       Регинлей пыталась осознать происходящее — Локи уже открыл перед ней дверь, которую она сама не решалась даже коснуться, и теперь тишина колодца Урд манила её, несмотря на возможность наказания. Валькирия посмотрела на свои ладони, все ещё покрытые мерцающим синим песком. Она понимала, что Локи может вести свою игру, и ей не слеловало бы доверять ему но желание узнать правду билось в ней с силой запертой в клетке птицы, раз за разом ударяясь о железные прутья вековых запретов. Вся её суть, выкованная из дисциплины и беспрекословного повиновения воле Всеотца, кричала об опасности, но это новое, живое чувство внутри было громче. Оно пульсировало в кончиках пальцев, отдавалось жаром в крыльях и жгло горло невысказанным именем смертного.       Она понимала: Локи предлагает ей не просто взгляд в воду, он предлагает ей сорвать печать с самой Книги Судеб. И если там, в зеркальной глади Урда, она увидит, что их нити сплетены — она больше никогда не сможет быть прежней. Она перестанет быть мечом Одина и станет женщиной, чей мир вращается вокруг одного-единственного человеческого сердца.       —Пойдём, — выдохнула она, и это слово прозвучало как звон разбитого льда.       Локи, этот непревзойденный мастер обмана и божественной хитрости, коротко кивнул, и на его губах расцвела довольная, почти торжествующая улыбка — так улыбается игрок, чей рискованный план наконец-то пришел в движение. В его глазах вспыхнул опасный азарт; он явно наслаждался тем, как рушатся вековые устои.       Взмахнув своим зеленым плащом, чей подол заструился, подобно змее в высокой траве, он словно раздвинул саму ткань реальности. Пространство оружейной залы, еще мгновение назад прочное, пахнущее сталью и синим песком, вдруг поплыло, теряя четкие контуры. Золотые колонны вытянулись и потемнели, превращаясь в исполинские, покрытые вековыми мхами корни, а сияние магических огней Асгарда сменилось густым, тяжелым туманом, который пах сыростью начала времен и прелой листвой миров.       — Идём, сестра, — его голос теперь доносился словно из-под воды, — но помни: в корнях Иггдрасиля нет ни дня, ни ночи. Там замирает само время, и ты остаешься наедине лишь с тем, что принесла в своей душе. Не бойся ничего и не оборачивайся на свет Вальхаллы.       Регинлейв сделала шаг вперед, чувствуя, как холодный туман обволакивает её доспехи, гася лазурное свечение песка Эливагара. Путь к источнику Урд был открыт.