Предисловие к роману

Думал ли я когда-нибудь, что моё перо опустится на эту историю, казалось бы, исчерпавшую себя сполна, под таким специфичным углом? Наверняка я мог предположить её скудное продолжение в виде публикации иных фрагментов из дневника Григория Александровича Печорина, но будние его были так утомительно однообразны, что я не счёл нужным тревожить ими издания. Во мне была твёрдая уверенность: дневник закрыт, чернила высохли, а душа этого человека изучена до самых мелких подробностей, и нет смысла выжимать из его образа последние соки, ведь и их, в сущности, уже не осталось. А перетирать его меж неловко подобранными словами и на скорую руку сооружёнными предложениями — для меня, писателя, такой поступок станет преступлением против любых, даже самых расплывчатых литературных норм. Однако отрицать, что образ Печорина был блестящим, я не собираюсь. Его блеск действительно создавал чёткие блики, в которых отражались лета, тяжесть опыта прошлого и острый ум. И то был не пустой глянец, а лаковое покрытие на настоящем произведении искусства, кое не каждому из нас доступно для полноценного понимания. Все люди, оказавшиеся рядом с ним, обладали блеском, разве что, матовым, и ловили на себе его искажённое, мутное отражение, пока не покрывались пылью, из-за чего последнее становилось совсем неразличимым. Тогда Григорий Александрович находил новое кривое зеркало, раз за разом, и не одно из них не могло явить чёткую картину. И все эти объекты в его глазах по-настоящему покрывались слоем пыли, переставая быть интересными. Более того, их лица были фактурны, а значит, стряхнуть с них пыль просто так бы не получилось — потребовались бы кисточки. И у Печорина были кисти, однако ими он ежедневно писал иллюстрации своей жизни, а марать их пыльную о поверхность — не в его интересах. Не потому, что он был слишком брезглив, а, пожалуй, потому, что знал — смахнув пыль с поверхности, придётся протирать пыль за очищенной маской — а об этой пыли Григорию Александровичу было известно, и в наглядности он не нуждался. А вы когда-нибудь задумывались о том, что участь писателя — бесконечно пачкать руки? Пылью и каждый раз новым её слоем, когда старый не успел улетучиться. И так слой за слоем, раз за разом, личность за личностью — всё оставляет пыльный отпечаток на руках автора. И опасно судить по себе всех и каждого, но ведь писатель, верно, не брезгует и не брезгует именно с неравнодушием, а не холодом медика, препарирующего труп. Писатель готов работать с пылью, лелеять её, точно больного младенца на руках, в поисках причины, по которой ребёнок захворал. Но так и читатель должен понимать: на книге остаётся след этой пыли, иногда очень толстый. И точно: его нужно стряхнуть, запачкав ладони. Тем не менее тогда и только тогда удастся добраться до истины, а она того, разумеется, зачастую стоит. К чему всё это: Печорин — если и писатель, то только собственной жизни, но вряд ли и читатель чужой. Потому что чтение — труд, в этом убеждении я уверен, а труд не для скучающего человека, которому проще прочесть аннотацию, небольшую критическую статью и цинично вздохнуть, обнаружив привычную концовку. Ему, возможно, больше и не надо. А вам, раз вы всё ещё здесь, это не просто надо, а необходимо, мне — тем более, посему предлагаю обратиться к одной фамилии. Я считаю должным сообщить её на этих страницах, а главное - раскрыть сущность того, кто за ней скрывается, как минимум потому, что с неё и началась история, о которой я собираюсь вам поведать: поймав пулю плечом, я получил распоряжение отправиться на лечение на водах в Пятигорске и тут же узнал от товарищей из полка, что неделей ранее туда уже отправился местный генерал Колебакин, раненный в ногу — тогда мне невольно пришлось вспомнить об этой личности. Братьев Колебакиных, пожалуй, знал каждый пёс, гулящий по окрестностям, где они побывали. И везде эти господа оставляли о себе приятное впечатление, в особенности Колебакин младший, о котором и идёт теперь речь. Он служил исправно, всегда был готов донести на предателя или непослушного солдата, а так же отличался любезностью к окружающим. Однако была у него презабавная привычка, которая вихрем слухов дошла до меня, едва я явился в город пяти гор. У него была презабавная привычка грызть стекло. Он, после особо длительной пьянки, разбивал бутылку, аккуратно, чтобы осколки были с половину ладони, и откусывал от них куски с треском под нервный смех компании и складывал из них стопку, блестящую пирамидку, как ребёнок, лишенный с детства роскоши игрушек. Никто точно не мог сказать, ради чего он это делал, однако эти необычные вкусовые предпочтения быстро делали его центром всеобщего внимания, и тот, казалось, был доволен. Колебакину удавалось оставаться при этом в здравом уме: он прекрасно владел ораторским искусством, выражения в речи его свидетельствовали о глубокой начитанности, однако спор с ним всё равно не представлял из себя приятное занятие. Можно даже сказать, что это была болезненная, невыносимая процедура. Стоило вам только попробовать ему возразить, только достигнуть той точки, когда вы вот-вот доберётесь до сути вашего изречения, как он ударит кулаком по столу, воскликнет в исступлении что-то на подобие «Я прекрасно вас, батенька, понял!» и продолжит говорить своё — далеко не глупое, но ваших мыслей слабо касающееся. Если же он был категорически с вами не согласен — не так, чтобы частично или с равнодушием, а с горячим участием к спору — генерал был готов порвать собеседника своего на куски и отозваться о нём такими словами, которые не позволяют себе пьяные извозчики низших нравов. Тем не менее и это обстоятельство не делало из Колебакина дурную личность — личность, пожалуй, странноватую: он мог трястись от злости, как мошку давить своего писаря упрёками и тут же сменить гнев на милость и с извинением в голосе приласкать его. Когда он это делал, в глазах его смешивались искренние стыд и сожаление с легкой досадой, словно ему было непросто извиняться. Про любые вспышки гнева, как мне рассказывали, Колебакину было потом крайне неловко вспоминать, и, смотря потом в глаза обруганному им недавно человеку, он багровел, а уголки его рта скромно дёргались, создавая подобие улыбки. И такое сочетание поступков заставляло толпу перешёптываться — иногда с гнусными намерениями, а иногда с обыкновенным любопытством — однако точных мотивов поведения Колюбакина, несмотря на массу предположений — от глупости до сумасшествия — никому не удалось вычислить, но определённый отпечаток в свете он оставил: его упоминают с придыханием в дамской, и с настороженным интересом в мужской речи. Да, не казалось, а точно так было: Колебакин-младший был доволен. Ну а кто на его месте был бы недоволен тем, что его с жарким интересом обсуждает народ: да ведь это же всё равно, что сделаться героем массово издаваемого романа! Героем, может быть, не столь значимым, точно уж не главным. Ворох сплетен, на который город или полк потратят не более месяца, да и это при особо удивительном случае, — участь не центрального действующего лица истории, а какого-нибудь героя двойника. Без него, конечно, и главный персонаж не раскроется полноценно, вероятно, и сюжет остановится на середине, но вряд ли его кто-то надолго запомнит. А недавно мне как удивительное совпадение сообщили, что Колебакин умер: не то дуэль, не то несчастный случай. Но судя по тому, что толпа не позволяет себя шепота особо заметного, а лишь, прикрывая рот рукой, выражает сочувствие, можно сказать, что первое предположение более склоняется к правде. Только мой недавний знакомый из этого самого Пятигорска, капитан N, говорил, что Колебакин собственноручно нарвался и что матери его должно быть стыдно. Человек любит стыдить – это его любимое увлечение, ведь оно безопасно: на расстоянии стыдить — проще простого. За что угодно, хоть за смерть — покойник, конечно, не покраснеет, но и так же и не потребует ответить за свои слова. А у матери, коль она ещё жива, от горя не будет сил возразить. Нельзя отрицать, что человека иногда можно, даже нужно умеренно пристыдить, однако это должен быть случай особый, почти однозначный — по иронии судьбы таких случаев практически не случается. Всегда есть зацепка, причины, подтекст — всё многослойно. И даже, положим, Колебакин сделал какую дурость, а может и подлость, а в последний момент просто-напросто струсил. Тем не менее трусость перед жестокостью — возможно, карикатурная, сдобренная пудрой и театральностью человечность. Не всегда, но иногда это она. Теперь мы можем судить Колебакина, а можем и не судить, ведь о нём, в сущности, известно совсем мало, а подле всякого факта есть слова, уточняющие моё сомнение в их точности: то что-то "наверное", то что-то "вроде". Ясно одно – перед нами не злодей, а что-то проще, забавнее, печальнее. А главное – похожее на кое-кого, кого вы знаете, раз вы до сих пор здесь, я – тем более.