Часть 8

      — А почему ты хочешь мстить месту, а не людям которые тебя туда отправили? Это ведь всё равно, что мстить мечу которым тебя убили.       Вопрос повис в воздухе, острый и точный, как скальпель, вскрывающий гнойник. Санёк замер, его взгляд, устремлённый в пустоту, задрожал. Он медленно перевёл его на неё, и в его глазах бушевала не ярость, а что-то куда более мучительное, стыд смешанный с горьким, выстраданным знанием.       — Меч… — прошептал он, и голос его сорвался. — Меч это инструмент. Бездушный. Его можно сломать, переплавить. Место… Клир… это не меч. Это принцип, — он встал, зашагал по избе, его движения были резкими, беспокойными. — Люди… те, кто это сделал… они не злодеи в плащах и с хохотом. Это Хранители Равновесия. Верховный Магистериум. Они… они делали то, что считали необходимым. Я был угрозой. Слишком любопытным. Слишком близко подошедшим к запретным границам. Они не ненавидели меня. Они провели процедуру. Чисто, стерильно, в соответствии с протоколом. И отправили отходы в предназначенное для этого место, — он остановился, упершись ладонями в стол, и его плечи напряглись.       — И ты не хочешь отомстить им?       — Мстить им? За что? За то, что они эффективно выполнили свою функцию? Это всё равно что мстить дождю за то, что он мочит. Они — часть системы. Холодной, бездушной, но… работающей. Уничтожь я их, на их место придут другие. Процедура останется. Место останется, — он обернулся к ней, и его лицо исказила гримаса, в которой было больше боли, чем гнева. — А Клир… Клир это и есть суть этой системы. Это её клоака. То место, куда сбрасывают неудобные последствия их «равновесия». Там нет судей, нет палачей. Там есть только… растворение. Абсолютное, безличное, беззвучное ничто. Это и есть истинное лицо их порядка не справедливость, не мудрость, а удобное, вечное забвение для тех, кто мешает, — он подошёл ближе, и его глаза горели фанатичным, холодным светом.       — Но ведь это они приговорили тебя, — она погладила его по предплечью, Снегурочка не ожидала от себя такого действия. Она попыталась понять, зачем пытается утешить его, почему хочет мстить этим людям за него и больше него, но не смогла найти не одной логичной причины.       — Я хочу не мести людям. Я хочу доказать принципу, что он не всесилен. Что даже из его клоаки можно выползти. И что можно не просто выжить, а вернуться и взорвать её изнутри. Чтобы показать им всем, что их идеальное, стерильное решение не окончательно. Что есть дыра в их безупречной логике. Что даже ничто можно обратить против себя самого, — он выдохнул, и из него будто вышла вся ярость, оставив лишь усталую, хрупкую убеждённость. — Это не месть мечу. Это попытка доказать, что сам принцип «сжечь, чтобы не пахло» порочен. Что он оставляет после себя не чистоту, а… таких, как я. И таких, как ты. Отбросы, которые не хотят тихо исчезать. И в этом наша сила. Не в том, чтобы убить палача. А в том, чтобы сжечь плаху, на которой он рубит головы. Чтобы в следующий раз им пришлось искать другое решение. Может, более человечное.       Он умолк, и в избе снова воцарилась тишина, теперь наполненная тяжестью его признания. Его месть была не слепой яростью, а холодной, почти философской войной с самой идеей забвения и безличной жестокости. Войной, которая, возможно, была ещё безнадёжнее, чем простая жажда крови. Но в ней была своя, извращённая, но честная логика.       — Но ведь они найдут другой способ уничтожения. Это не решит проблему.       Она ударила в самую суть, и от этого удара Санёк не отшатнулся, а лишь устало опустил голову. Его фанатичный блеск в глазах померк, сменившись горькой усмешкой.       — Найдут, — согласился он тихо. — Конечно, найдут. Новую яму. Новый Клир. Или усовершенствуют старый. Это не решит проблему. Ты права. — Он поднял на неё взгляд, и в нём была странная, почти что отеческая грусть. — Но это решит мою проблему. Ту самую, из-за которой я здесь, в этой избе, а не в башне, изучаю звёздные карты. Это закроет мою рану. Не все раны в мире. Мою, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от глобальных последствий.       — Я не понимаю твоей мести, — выдохнула она обреченно и отсутпила на шаг. — Но это ведь твоя месть, главное, чтобы ты почувствовал себя лучше. Даже если это случиться после твоей смерти.       — Иногда мщение — это не про исправление мира. Это про то, чтобы поставить свою личную, жирную точку. Чтобы сказать: «Вот. Со мной так поступили. И я в ответ сделал ЭТО. Можете считать это безумием, но это мой ответ». Чтобы в их безупречных протоколах навсегда осталась запись не об «утилизации отходов», а о «катастрофическом инциденте с обратной связью». Чтобы хоть кто-то в будущем, прежде чем вырвать кому-то душу и вышвырнуть в никуда, задумался: «А не выползет ли этот, и не взорвёт ли нам всё к чертям?» Это не решение. Это… памятник. Из динамита.       Он замолчал, дав ей переварить его болезненную, эгоцентричную, но честную логику.       — Какой сейчас год? Какая страна? — Спросила она его, потому что это точно был не ее мир. Скрывать свою не принадлежность к этому месту она больше не видела смысла, он уже и так обо всем догадался.       Санёк медленно моргнул. Он посмотрел на неё, на её обновлённое, почти человеческое лицо, на котором читалась не праздная любознательность, а насущная потребность сориентироваться. И он понял, что даже не думал об этом. Что для него, изгоя, живущего вне времени и пространства в этой лесной щели, такие понятия потеряли смысл. Он отвернулся, потер виски.       — Год… — он произнёс это слово с усилием, будто вспоминая давно забытый язык. — По их летоисчислению… должно быть что-то вроде 1207-го от Договора Столетий. Или 1208-го. Я… перестал отслеживать.       Он подошёл к закопчённому окошку, глядя в ночь.       — А Страна? Государство, царство, империя?       — Страна? Здесь нет стран. Это Пограничье. Лесная чаща на стыке трёх бывших королевств, которые давно поглотила Имперская Магическая Администрация. Но и до них сюда не доходят руки. Место… мёртвое. Географически и магически. Здесь ничего не растёт, кроме этих елей. Здесь не водятся звери. Сюда не ведут дороги. Сюда сбрасывают… проблемные магические аномалии. Вроде той поляны, где ты появилась. Или моего дома. Он обернулся, и на его лице было что-то вроде сочувствия. — Ты спросила не о том, где ты. Ты спросила о том, когда ты. И ответ… ответ таков: ты в таком же «никуда», как и я. Только твоё «никуда» географическое. А моё во времени и в обществе. Мы оба выпали из своих миров. Просто я выпал раньше и уже смирился. А ты… ты только начинаешь это понимать.       — Я не то что бы собираюсь возвращаться домой к деду морозу и спрашиваю дорогу… — почему-то стала оправдываться она, отступив ещё на шаг.       — Дед Мороз… его резиденция, его цеха… они существуют в своём потоке, в своём измерении праздника. Связь с обычным миром тоньше паутины. Ты не просто далеко от дома. Ты в иной… реальности. Грубой, холодной, лишённой чудес, кроме тех, что приходится выгрызать у мира зубами. И вернуться… даже если бы ты захотела… путь назад для тебя сейчас закрыт крепче, чем для меня в мой Магистериум.       Он сказал это не чтобы запугать, а чтобы прояснить. Выложить на стол все карты, как они есть. Без иллюзий. Её путь домой заказан не только морально. Он заказан физически. Она застряла. В его времени. В его нигде.       — Но ты читал обо мне? Мир… в котором я существую знает обо мне меньше, чем здесь.       Вопрос заставил его замереть, рука, тянувшаяся поправить фитиль свечи, зависла в воздухе. Он медленно повернулся к ней, и в его глазах читалось не удивление, а странное, почти виноватое понимание.              — Читал, — признался он тихо, отводя взгляд. — Не специально. Когда я… выпал из своего мира, у меня не было ничего. Ни сил, ни целей. Только ярость и пустота. Я рылся во всём, что мог найти в заброшенных архивах на окраинах, в свалках магического мусора. Искал любые зацепки, любые упоминания о способах… выжить там, откуда не возвращаются. О способах сохранить себя, когда от тебя ничего не осталось, — он сел на табурет, склонившись над столом, и его голос стал тихим, как шелест страниц.       Она не стала подходить к нему.       — И много у вас пишут о нас?       — Среди прочего мусора мне попались… отрывки. Обрывки легенд, не вошедшие в официальные хроники. Сказки, которые рассказывают не детям, а тем, кто стоит на грани миров. Истории о потусторонних существах, которые иногда просачиваются в нашу реальность. И там… там было про тебя, — он поднял на неё взгляд, и в нём была смесь изумления и той самой вины.       — Про вечную помощницу? Не думаю, что про меня много пишут, — она села на другой табурет.       — Не про Снегурочку-внучку, помощницу. А про… сущность. Порождение веры в новогоднее чудо, в чистоту, в обещание нового начала. Но с тёмной изнанкой. Легенды гласили, что если эта вера иссякнет, если её осквернить сомнением или пренебрежением… сущность может обезуметь. Или раствориться. Или… искать новую пищу в самых неожиданных местах. В вере одного единственного человека, например. Самой отчаянной и неистовой веры, — он провёл рукой по лицу.       — Красиво, в сказках всегда красиво, — она опустила голову на стол, как самый обычный человек, а не как сущность или тем более божество.       — Я думал, это просто метафора. Поэтический бред. Пока не нашёл тебя на поляне. И не увидел, как ты таешь от одного моего слова. И как оживаешь от другого.       Он замолчал, давая ей осознать.       — Так случилось впервые, я впервые в жизни была без веры совсем, я чувствовала… что больше не существую, я чувствовала себя пустой, — она не привыкла делиться эмоциями, но раньше ей не приходилось так долго говорить о себе, ни с кем, никогда. В цехах для этого не было ни времени, ни необходимости.       — Твой мир… мир праздника, он существует. Но он хрупкий. Он держится на вере миллионов. А здесь, в Пограничье, в этом «никуда», веры нет вообще. Ни в чью-либо доброту, ни в чудеса. Есть только… воля к выживанию. Моя воля. И она, оказалось, достаточно сильна, чтобы… питать тебя. Чтобы стать твоим новым миром. Очень маленьким, очень хрупким миром из одного человека.       Он встал и подошёл к полке, снял потрёпанный, без начала и конца, клочок пергамента. Положил перед ней.       Она молча посмотрела на лист.       — Вот. Единственное, что у меня есть. Упоминание о «Ледяной Деве, что ищет пристанища в сердцах отверженных».       На пожелтевшей бумаге кривым, выцветшим почерком было начертано именно это. Ни имён, ни подробностей. Только эта строчка, больше похожая на предостережение, чем на легенду.       — Я выгляжу здесь как ведьма.              — Так что да, — заключил он хрипло. — Этот мир, грубый и безчудесный, знает о тебе больше твоего собственного. Знает твою изнанку. Твою… истинную природу. И, похоже, знал, что однажды ты сюда явишься. Или… такие, как ты.       — Я не понимаю тебя. Ты… прости, но не выглядишь добрым человеком. При этом ты не хочешь убивать людей которые использовали тебя. И готов отложить свою месть ради меня.       Она сказала это прямо, без обиняков, и от этой прямой, неловкой правды в избе стало ещё тише. Санёк не смотрел на неё. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе ладонями вниз руки мага, привыкшие к крови, реагентам и тёмным артефактам, а теперь… державшие миску с супом для тающей девочки.       — Добрый, — повторил он это слово, будто пробуя его на вкус, и оно явно было ему чуждо. — Нет. Я не добрый. Доброта это роскошь. Для тех, у кого есть избыток. У кого есть дом, пища, безопасность. У кого нет необходимости выживать, — он наконец поднял на неё взгляд, и в нём не было ничего мягкого. Была та же сталь, но теперь она была направлена не на неё, а вовнутрь, на самого себя.       — Тогда какой? Точно не злой, я ведь ещё жива.       — Я практичный. Холодный. Мне чужды сантименты. Люди, которые меня вышвырнули… они были частью системы. Эффективной. Уничтожить их всё равно что сломать один винтик в огромной машине. Это неразумно. Бесполезно. Вызовет больше проблем, чем решит. Я ненавижу их не как личностей. Я ненавижу принцип, который они воплощают. Безличную жестокость во имя «порядка». Поэтому моя месть не людям, а принципу.       Он откинулся на спинку табурета, и его поза выражала предельную усталость.       — Тогда что на счет меня? — она смотрела на него прямо.       — А насчёт тебя… — он запнулся, снова подбирая слова, что давалось ему с огромным трудом. — Это тоже… практичность. Ты переменная. Непредсказуемая. Опасная. Ты можешь рассыпаться, и я не знаю, что тогда произойдёт. Может, с тобой высвободится вся та энергия веры, что я в тебя вложил, и взорвёт пол-леса. Может, твоё исчезновение привлечёт сюда что-то похуже. Может… — он выдохнул, — …может, мне просто станет… не по себе. В этой пустоте. Опять.       Последние слова он выдавил сквозь зубы, как признание в слабости, которое ему самому было отвратительно.       — И ты готов отложить свою месть? — она недоверчиво сощурилась?       — Отложить месть — это не жертва. Это… стратегическая пауза. Ты новый фактор в уравнении. Неизученный. Сначала нужно понять, как ты работаешь. Как сделать тебя стабильной. Не потому что я тебя жалею. А потому что ты стала частью моей… моей экосистемы. Как этот камень. Как печь. Ты сломаешься нарушится баланс. Моя цель станет ещё недостижимее.       Он говорил сухо, почти цинично, сводя всё к логике, к расчёту, к выживанию. Но в самом этом длинном, запутанном объяснении, в его неспособности просто сказать «мне не всё равно», сквозила та самая странная, неуклюжая человечность, которую он в себе так яростно отрицал.       Он не был добрым. Он был… ответственным. За то, что сам же и приручил, даже не желая того. За существо, которое теперь зависело от него так же, как он когда-то зависел от системы, его уничтожившей. И этот груз, эта связь, эта «практичность» оказались сильнее и страшнее любой слепой мести. Потому что они требовали не разрушения, а созидания. Хотя бы маленького, хрупкого — чтобы удержать на плаву ещё одну потерянную душу в этом «никуда».