Часть 3

Коса на его спине стала больше, чем причёской. Она стала физическим воплощением капитуляции. Молчаливым договором между тиранической милостью и яростной, беспомощной благодарностью. Знаком, что Мркг'грш'трактлар, некогда воин Церкви Очищения, теперь принадлежал иному, более древнему и безжалостному порядку. Порядку, который не требовал веры. Только — выживания. Марк лежал неподвижно, чувствуя тяжесть этой косы на спине. Каждое утро, просыпаясь, он ожидал, что Шангрина не будет. Что вчерашний день был сном, бредом заражённого сознания. Но древний багрянник возвращался снова и снова. Молчаливый. Спокойный. Неумолимый. Он ненавидел эту косу. Ненавидел каждое прикосновение, которое её создало. Ненавидел то, как аккуратно были уложены пряди — чужими руками, без спроса, без разрешения. Ненавидел, что не мог расплести её сам — пальцы всё ещё дрожали, сил не хватало даже на это простое движение. Каждое утро он пытался. Каждое утро безуспешно. И каждое утро Шангрин возвращался и заплетал её заново. — Ты всё ещё здесь, — процедил Марк, не оборачиваясь. Он знал, что Шангрин сидит у окна. Чувствовал это присутствие — спокойное, тяжёлое, невыносимое в своём равнодушии. — Здесь, — ровно ответил тот. — Насмотреться не можешь? — Могу. Но не хочу. Марк дёрнул плечом — жест получился слабым, жалким, и он возненавидел себя за это. — Тогда вали. Я не просил тебя сидеть. — Ты ничего не просишь, — в голосе древнего не было обиды. Только констатация факта. — Ты вообще не умеешь просить. Даже когда умираешь. Марк стиснул зубы до хруста. Хотелось вскочить, схватить клинки — те, что всё ещё лежали на стуле, мёртвым грузом — и вогнать в эту спокойную тварь. Показать, что даже обессиленный, даже сдохший, даже никчёмный — он опасен. Но тело не слушалось. Тело предало его, как предавало всегда. — Я не просил, — выплюнул он. — Ты сам пришёл. Сам решил, что я — твой проект. Что тебе решать, жить мне или гнить. — Ты прав, — неожиданно легко согласился Шангрин. — Я сам решил. И что ты сделаешь? Тишина. Марк не нашёлся, что ответить. Потому что ответа не было. Он ничего не мог сделать. Ничего, кроме как лежать и принимать эту чудовищную, невыносимую помощь, которой он не просил, не хотел, но без которой уже не выжил бы. — Ненавижу тебя, — тихо сказал Марк. Спокойно. Почти буднично. Так говорят о погоде или о давно надоевшей боли. — Знаю, — кивнул Шангрин. — Но ты всё равно будешь терпеть. Потому что хочешь жить. Марк промолчал. Потому что это была правда. Самая горькая, самая унизительная правда в его жизни. — Ты даже не представляешь, каково это, — голос Марка дрогнул, и он возненавидел себя за эту дрожь. — Быть ошибкой. С самого рождения. В коконе было мало крови. Я вылез раньше, разбил его об землю, потому что иначе задохнулся бы. И с тех пор — каждый день доказываю, что имею право дышать. Шангрин молчал. Не перебивал. Не утешал. Просто слушал. — У меня нет сангвимантии, — слова падали тяжело, как камни в воду. — Никогда не было. Для багрянника это — смертный приговор. Но я нашёл лазейку. В кодексе написано: «обескровить жертву быстрее, чем упадёт песчинка». Не сказано — как. Он судорожно выдохнул. — Я капнул своей крови в песочные часы. Кровь багрянника. Даже такая никчёмная, как моя. Она сделала масло гуще. Песчинки падали медленнее. Я успел убить жертву раньше, чем упала последняя. Я сдал экзамен. Тишина. Длинная, тягучая. — И теперь ты знаешь, — закончил Марк. — Я — фальшивка. Обманщик. Выродок, который притворяется настоящим. Шангрин медленно поднялся. Скрип половиц — и вот он уже стоит за спиной Марка, нависая тенью. — Ты думаешь, я не знал? — тихо спросил он. Марк замер. — О чём ты? — О крови в часах. — Голос древнего звучал всё так же ровно. — Я чувствую кровь, Марк. Всегда. Даже твою — слабую, почти мёртвую. Когда ты начал говорить, я уже знал. Знал с первой минуты. — И ты... ты молчал? — выдохнул Марк. — А что я должен был сказать? — в голосе Шангрина проскользнула тень насмешки. — Что ты обманщик? Что ты недостоин? Ты сам мне это говоришь каждый день. Каждым вздохом. Каждым взглядом на свои крылья. Шангрин медленно обошёл кровать и встал так, чтобы Марк мог его видеть. Капюшон был откинут. Лицо древнего — тёмное, с крупными мандибулами, глаза — красные, но в них не было жестокости. Там была усталость. Огромная, многовековая усталость. И странное, тёплое внимание. — Послушай меня, Мркг'грш'трактлар, — произнёс он. — Я видел рождение вашей расы. Я видел тысячи «идеальных» багрянников. Где они сейчас? — Он сделал паузу. — Мёртвы. Сгнили. Исчезли. А ты — лежишь здесь. Дышишь. Злишься. Живёшь. Марк смотрел на него, не в силах отвести взгляд. — Твоя слабость — не приговор, — тихо сказал Шангрин. — Это твоя форма. Ты не такой, как другие. И никогда не будешь. Но ты есть. Ты существуешь вопреки всему — пустому кокону, отсутствию дара, обманутым часам, заражению. Это и есть твоя сила. Не сангвимантия. А упрямство. — Упрямство, — эхом повторил Марк. — Ты называешь это упрямством? — Я называю это жизнью, — Шангрин склонил голову, разглядывая его. — Ты цепляешься за неё, как никто из тех, кого я видел. Даже сейчас, когда тебя сломали, заразили, выпотрошили — ты всё ещё злишься. Всё ещё хочешь бороться. Это дорогого стоит. Марк хотел возразить, но слова застряли в горле. — Я помогаю не идеальным, — голос Шангрина стал тише, но от этого не менее весомым. — Я помогаю тем, кто цепляется за жизнь. Даже если сам не знает зачем. Ты цепляешься. Значит, есть зачем. Древний выпрямился и снова накинул капюшон, скрывая лицо. — Отдыхай, — бросил он, направляясь к двери. — Завтра будет больно. Но крылья станут сильнее. И ты сможешь делать то, что должен. — А если я не хочу, чтобы они становились сильнее? — вырвалось у Марка. — Если я не хочу твоей помощи? Шангрин остановился на пороге. Обернулся. — Тогда умрёшь, — просто сказал он. — И твоя гордость умрёт вместе с тобой. Никто не вспомнит, как ты боролся. Никто не оценит, как ты отказывался. Ты просто станешь ещё одним мёртвым багрянником в длинном списке мёртвых багрянников. — А если выживу? — Марк сам не понял, зачем спросил. — Тогда, — в голосе Шангрина мелькнуло что-то, похожее на одобрение, — тогда ты сможешь ненавидеть меня дальше. Сколько захочешь. Но уже стоя на ногах. Дверь закрылась. Марк остался один. Коса тяжело лежала на спине — плотная, аккуратная, сделанная чужими заботливыми руками. Он протянул руку назад и коснулся её кончиками пальцев. Волосы были гладкими, аккуратно заплетёнными. Не его работа. Чужая. В груди, там, где когда-то был кристалл, что-то шевельнулось. Не голод. Не воля Отца. Что-то древнее и простое — ярость униженного хищника, загнанного в угол, но не сломленного. Шангрин прав. Он будет терпеть. Он выживет. А потом — потом он найдёт способ вернуть себе контроль. Над телом. Над жизнью. Над этой проклятой косой, которая стала символом его падения. Он не простит. Не поблагодарит. Никогда. Но он будет жить. Выживание оказалось важнее гордости. Пока что