Часть 4

Он просыпался затемно. Не потому что хотел — потому что привык. В коконной, в казармах, в походах — всегда вставал раньше других. Лишняя тренировка, лишний удар, лишний шанс доказать, что он не хуже. Сейчас это осталось единственным, что он мог контролировать. Шангрин ещё не пришёл. Сосуды в углу отсчитывали каплю за каплей — тихо, монотонно, убаюкивающе. Марк сел на кровати, свесив ноги. Коса на спине — уже привычная тяжесть — напоминала о вчерашнем дне. Он закрыл глаза и сосредоточился. Шевелитесь. Ничего. Тишина в мышцах, которые отказывались подчиняться. Он попытался снова. Напряг спину, свёл лопатки, представил, как эти жалкие отростки дрожат, двигаются, живут. Боль пришла не сразу — сначала просто напряжение, потом горячая волна, разлившаяся по позвоночнику. Марк стиснул зубы и надавил сильнее. Крылья дрогнули. Чуть-чуть, на миллиметр — но дрогнули. — Хорошо, — выдохнул он в пустоту. Никто не видел. Никто не хвалил. Но это было его, личное, маленькое достижение. Он попытался ещё раз. Боль стала резче — сангвимантия Шангрина делала своё дело, ткани росли, перестраивались, и каждое движение отзывалось огнём. Но Марк знал: если не шевелить — задубеет совсем. Если не терпеть — останется навечно беспомощным куском хитина. А он не для этого выжил. Он не для этого разбивал кокон об землю, задыхаясь в собственной слизи. Не для этого терпел насмешки, учился ковать клинки, обманывал экзамены, убивал, дышал, жил. — Выродок, — прошептал он, пробуя слово на вкус. Оно было привычным, горьким, почти родным. Крылья дёрнулись — от злости или от боли, он уже не различал. Скрипнула дверь. — Рано встал, — голос Шангрина был ровным, без удивления. — Не спится. Шангрин подошёл ближе. Остановился за спиной. Марк чувствовал его взгляд — спокойный, изучающий. — Пробовал шевелить? Марк промолчал. Но крылья дрогнули снова — непроизвольно, в ответ на вопрос. — Больно? — Нормально. — Врёшь. — Тебе какое дело? Шангрин не ответил. Вместо этого опустился на корточки рядом — не за спиной, а сбоку, чтобы Марк мог видеть край капюшона, тень лица. — Покажи, как умеешь. Марк дёрнулся. Это было хуже, чем просто боль — это был экзамен. Оценка. Приговор. — Нет. — Почему? — Потому... — он запнулся. Потому что стыдно? Потому что жалко? Потому что боится услышать, что всё бесполезно? Шангрин ждал. Он умел ждать — это было его главное оружие. — Я выродок, — выплюнул Марк. — Ошибка. Недоразвитый. Зачем тебе «Идеальному образцу» смотреть на это? — Чтобы знать, насколько ты безнадежен. Марк замер. Такого ответа он не ожидал. — Что? — Я должен знать, — спокойно повторил Шангрин. — Сколько можешь, как быстро устаёшь, где болит сильнее. Чтобы понимать — получится у тебя или нет. — Получится — что? Шангрин медленно поднялся. — Стать тем, кем ты должен был стать с рождения. Не выродком. Не ошибкой. А просто... багрянником. Со своими крыльями. Со своей силой. Марк смотрел на него, не веря. — Ты серьёзно? — Я никогда не шучу, Мркг'грш'трактлар. Тишина. Длинная, тягучая, как масло в карасах. — А если не получится? Шангрин склонил голову. — Тогда останешься выродком. Но живым выродком, который умеет шевелить крыльями. Что тоже неплохо. Марк не нашёлся, что ответить. Он просто снова закрыл глаза и сосредоточился на мышцах спины. Крылья дрогнули. Ослепительно больно. Но он сделал это. Шангрин молчал. Просто стоял рядом и смотрел. А Марк продолжал. Каждое утро. Каждый день. Пока Шангрин не приходил. Пока не начинались сеансы сангвимантии. Пока боль не становилась невыносимой. Он не спрашивал, зачем это нужно. Не спрашивал, получится ли. Он просто делал. Потому что одно дело — быть выродком. И совсем другое — быть беспомощным выродком, который даже не пытается. А он пытался. Каждый день. Каждую каплю. Каждое мгновение, когда мог дышать и чувствовать. И это было главным. --- — Хватит ползать по кровати, — сказал Шангрин утром, затягивая косу. — Сегодня будешь двигаться по-настоящему. Марк напрягся. — В каком смысле? Шангрин отошёл и бросил ему на колени клинки. Оба. Тяжёлые, настоящие, живые. — Вставай. Будем пробовать. Марк смотрел на оружие. Пальцы сами сжались на рукоятях — привычно, правильно, как будто и не было недель беспомощности. — Ты хочешь, чтобы я с тобой сражался? — Хочу посмотреть, что ты умеешь, — ровно ответил Шангрин. — Крылья — это хорошо. Но руки — главное. Он отошёл к стене и взял свой меч — простой, без украшений, но от одного взгляда на него веяло древней, тяжёлой силой. — Во дворе, — коротко бросил Шангрин и вышел. Марк остался один. Сердце колотилось где-то в горле. Он не дрался... сколько? Недели? Месяцы? Время в заражении текло иначе. Но клинки в руках были знакомыми. Родными. Он встал. Ноги держали лучше — каждый день тренировок давал о себе знать. Крылья за спиной дрогнули — уже не так жалко, как раньше. Марк вышел во двор. Шангрин ждал в центре, меч в опущенной руке, капюшон скрывал лицо. Он не принимал боевую стойку — просто стоял. — Нападай, — сказал он. Марк не стал ждать. Он рванул вперёд, вкладывая в удар всю злость, всю боль, все недели унижений. Клинки свистнули в воздухе, целя в корпус, в шею, в руку с мечом — серия, которую он оттачивал годами. Шангрин даже не сдвинулся с места. Меч дрогнул — и первый удар ушёл в пустоту, скользнув по чужому клинку. Второй — тоже. Третий — Шангрин просто шагнул в сторону, и Марк пролетел мимо, едва удержав равновесие. — Быстрее, — спокойно сказал Шангрин. Марк развернулся, стиснув зубы. Снова атака — злее, отчаяннее. Клинки мелькали, рубя воздух, пытаясь достать эту спокойную тень. Шангрин парировал. Просто, экономно, без лишних движений. Меч двигался ровно настолько, чтобы отвести удар — ни сантиметром больше. Но Марк не сдавался. Он привык проигрывать. Привык быть слабее. Привык догонять. Один удар всё-таки прошёл — клинок скользнул по чужому плечу, разрезав ткань. Шангрин даже не дёрнулся. — Хорошо, — сказал он. Марк не слушал. Он уже наносил следующий удар, потом ещё, потом ещё. Дыхание сбилось, руки начинали дрожать от напряжения, но он не останавливался. Второй удар — по мечу, отбивая его в сторону. Третий — в корпус, но Шангрин ушёл. Четвёртый — чиркнул по капюшону, сбив его набок. Марк на мгновение увидел лицо — тёмное, с крупными мандибулами, красные глаза без злобы. И спокойствие. Абсолютное, бесконечное спокойствие. — Всё? — спросил Шангрин. Марк понял, что замер. Стоит, тяжело дыша, клинки в опущенных руках, пот заливает глаза. Шангрин медленно опустил меч. — Неплохо, Мркг'грш'трактлар, — сказал он. — Очень неплохо. — Ты издеваешься? — выдохнул Марк. — Ты даже не вспотел. — Я старше нашей расы, — ровно ответил Шангрин. — Если бы я вспотел, ты бы уже лежал без рук. Но ты держался. Ты достал меня дважды. Это больше, чем многие могут. Он подошёл ближе и протянул руку к плечу Марка — туда, где мышцы сводило судорогой. — Больно? — Нормально, — привычно огрызнулся Марк, но руку не оттолкнул. Шангрин чуть надавил пальцами, и боль отступила — сангвимантия делала своё дело. — Ты не проиграл унизительно, — тихо сказал он. — Ты проиграл, потому что я старше, сильнее и опытнее. Это не стыдно. Стыдно было бы не попробовать. Марк молчал. Смотрел в землю, чувствуя, как уходит боль из мышц. — Завтра продолжим, — сказал Шангрин, убирая руку. — Отдыхай. Он развернулся и пошёл к дому. На пороге остановился: — И клинки вытри. Запотели. Испортишь — новые не из чего ковать. Дверь закрылась. Марк остался один во дворе. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои клинки. Пальцы дрожали — от усталости, от адреналина, от того, что он дрался. По-настоящему. Впервые за столько времени. Он не выиграл. Но и не проиграл всухую. Марк поднял глаза к небу. Там никого не было. Только тусклый свет Архея, только вечные сумерки. — Я ещё жив, — прошептал он. Крылья за спиной дрогнули — сами, без команды. Как будто соглашались. Марк усмехнулся и пошёл в дом. Вытирать клинки. --- Он сидел на краю кровати и смотрел на клинки. Чистые, сухие, убранные в ножны. Рядом лежала мантия — та самая, которую он надел сам, без чужой помощи. Тело гудело. Каждая мышца напоминала о сегодняшней схватке — о том, как он уворачивался, атаковал, парировал. О том, как клинок Шангрина раз за разом уводил его удары в пустоту. Два касания. Всего два. Но для Марка это было больше, чем победа. Шангрин вошёл без стука. Просто появился в дверях — тень, молчание, тяжёлое присутствие. — Не спишь, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — А ты не уходишь. Шангрин помолчал. Потом медленно подошёл и сел на пол у стены — напротив, но на расстоянии. — Ты хорошо дрался сегодня, — тихо сказал он. — Я проиграл. — Ты выжил. Ты двигался. Ты достал меня дважды. — Шангрин склонил голову. — Я не ожидал второго удара. Он был... быстрым. Марк не нашёлся, что ответить. В груди жгло — странное, незнакомое тепло, не похожее на боль. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не вру, Мркг'грш'трактлар. — В голосе Шангрина мелькнула тень усмешки. — Это слишком утомительно. Тишина. Длинная, но не тяжёлая. В ней можно было дышать. — Зачем ты это делаешь? — спросил Марк. Не зло — устало. — Возишься со мной. Терпишь мою злость. Учишь. Шангрин долго молчал. Сосуды в углу отсчитывали капли — кап... кап... кап... — Потому что я вижу тебя, — наконец сказал он. — Не выродка. Не ошибку. Не слабого. А того, кто каждый день встаёт и пытается. Даже когда больно. Даже когда кажется, что всё бесполезно. Он поднял глаза — красные, древние, но в них не было холода. — Я прожил достаточно, чтобы знать: такие, как ты, либо ломаются, либо становятся сильнее всех. Ты не сломался. Значит, будет второе. Марк отвёл взгляд. Смотрел в пол, на трещины между досок. — А если не стану? — Станешь. — Шангрин поднялся. — Потому что я рядом. А я не помогаю тем, кто не может. Он направился к двери. На пороге остановился. — Коса не мешала? Марк моргнул. — Что? — Коса. Сегодня в бою. Не мешала? Марк задумался. Он даже не вспомнил о ней — всё внимание было на клинках, на движениях Шангрина, на дыхании. — Нет, — честно ответил он. — Не мешала. — Значит, правильно заплёл. Дверь закрылась. Марк сидел ещё долго. Потом лёг, чувствуя, как коса упирается в подушку — привычно, почти удобно. Крылья дрогнули — слабо, но сами. Он улыбнулся в темноте. Никто не видел. Но это было неважно. Завтра будет новый день. Новая боль. Новая попытка. И это было хорошо.