Часть 6

Глава не отредактирована. Он ушёл на закате. Не сказал ни слова — просто встал, поправил капюшон и вышел за дверь. Обычно он возвращался через несколько капель. Марк ждал. Капля. Другая. Третья. Сосуды в углу отсчитывали время, масло падало мерно, неумолимо. Марк сидел на кровати, сжимая край простыни, и смотрел на дверь. Скифос. Второй. — Серьездно? — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Внутри поднималось что-то горячее, тяжёлое — не боль, не стыд, а ярость. Слепая, дикая, тысячелетиями знакомая ярость униженного хищника, которого бросили. — Ну и иди, — выплюнул он. — Не нужен ты мне. Он схватил клинки, накинул мантию, дёрнул косу, пытаясь расплести — волосы путались, узлы не поддавались. Марк рванул сильнее, выдирая пряди с корнем. Боль отрезвила. Он убрал волосы в карман. Вышел из дома. Не оглянулся. --- Город встретил его тишиной. Улицы были пусты, дома заперты, только где-то вдалеке горели редкие огни. Марк шёл, не разбирая дороги, пока ноги сами не принесли его на центральную площадь. Здесь он сел. Просто сел на холодные камни, прислонившись спиной к колодцу, и уставился в пустоту. Клинки положил рядом — на случай, если придётся драться. Но драться не хотелось. Он сидел и ждал. Не потому что надеялся. Просто — сидел. Время тянулось. Сосуды в домах отсчитывали капли. Капля за каплей. Скифос за скифосом. Марк закрыл глаза и стал думать. О тех, кто мог бы прийти. О тех, кто не придёт. Джон. Марк поморщился. Джон — последний, кого он хотел бы видеть. Не потому что Джон опасен. А потому что Джон — учёный. И Марк для него — экземпляр. Марк знал этот взгляд. Холодный, изучающий, как на насекомом под стеклом. Джон не ненавидел его. Джон интересовался им. Недоразвитые крылья, отсутствие сангвимантии, способность выживать вопреки всему — для Джона это была загадка, которую хотелось разгадать. «Интересно, — говорил Джон, рассматривая его крылья, — если применить сангвимантию, можно заставить их работать? Или они уже атрофировались?» Если бы Джон пришёл — он не полез бы в драку. Он подошёл бы, наклонился, посмотрел своими насмешливыми глазами и сказал: «А, фанатик-недоросток. Живой ещё? Крылья, смотрю, отросли. Интересно». И протянул бы руку, чтобы потрогать. Марк скорее отрубит себе крылья, чем позволит Джону до них дотронуться. Лололошка. Марк выдохнул. О нём думать было сложнее всего. Лололошка не смотрит на него сверху вниз. Не жалеет. Не спасает из чувства долга. Он просто... видит. Видит Марка как Марка. Не выродка. Не воина Церкви. А просто — того, кто есть. Если бы Лололошка пришёл — он бы сел рядом. Молча. Не спрашивал бы, не спасал, не утешал. Просто был. А Марк не знал, что с этим делать. Не умел быть с тем, кто не требует. Он бы, наверное, сорвался. Сказал что-нибудь злое, колкое, чтобы оттолкнуть. Чтобы Лололошка обиделся и ушёл. Чтобы всё стало привычно — больно, одиноко, понятно. Но Лололошка не обижается. Он бы просто посмотрел своими спокойными глазами, которые видят Марка как Марка, и сказал: — Я никуда не ухожу. Сиди. И остался бы сидеть. Потому что он — Лололошка. Он такой. И Марк бы остался. Не потому что понял. Не потому что принял. А потому что с Лололошкой невозможно было сбежать. Он просто был рядом. Спокойный. Тихий. Непробиваемый. Шандр’гралла’дтрин. Марк открыл глаза. Посмотрел на пустую арку, на тени, на серое небо. Шангрин не придёт. Он ушёл. Сам ушёл. Или Марк прогнал его — какая разница. Его нет. Но если бы... Если бы Шангрин появился сейчас — спокойный, неумолимый, с этим своим вечным «Рано встал, Мркг'грш'трактлар» — Марк бы встал. Не раздумывая. Не потому что ждал. Не потому что надеялся. А потому что с Шангрином всё было понятно. Там были роли: должник и благодетель, ученик и учитель. Там была ненависть, которая делала всё простым. Там был долг, который можно было ненавидеть, но который не давал упасть. Шангрин не требовал быть собой. Он позволял быть тем, кто есть — злым, гордым, непримиримым. И это было единственное, что Марк умел. Марк закрыл глаза. В груди жгло — не болью, а чем-то другим. Тем, чему он боялся дать имя. — Я не умею просить, — прошептал он в пустоту. — Я не умею... звать. Но если ты... если ты слышишь... Он замолчал. Потому что услышал шаги. Медленные, тяжёлые, знакомые. Марк открыл глаза. Напротив, в тени арки, стояла фигура в капюшоне. Спокойная. Неподвижная. Ждущая. Ни Джон. Ни Лололошка. Только Шангрин. — Ты... — голос Марка сорвался. — Я никогда не уходил, — ровно ответил Шангрин. — Я вышел за калитку. Это не значит, что я ушёл. Марк смотрел на него, не веря. Сидел на камнях, сжимая рукояти, и смотрел. — Ты сказал, что не принимаешь, — Шангрин шагнул вперёд. — Я уважаю это. Но я не обещал, что уйду навсегда. Он подошёл ближе. Остановился напротив. — Ты сидел здесь почти карас, Мркг'грш'трактлар. Ждал. — Не ждал, — выдохнул Марк. — Просто... знал, что придёшь. — Знал? — Знал, — Марк поднял глаза. — Ты же сказал, что не дашь упасть. Шангрин помолчал. Потом медленно опустился на корточки рядом, оказавшись на одном уровне. — Не дам, — тихо сказал он. — Даже если ты прогонишь меня. Даже если скажешь, что не принимаешь. Даже если вырвешь крылья. Марк смотрел в эти древние, красные глаза и не мог вымолвить ни слова. — Ты думал о других, — заметил Шангрин. — О Джоне. О Лололошке. — Ты следил за моими мыслями? — Я следил за твоим лицом, — поправил Шангрин. — Ты не умеешь их прятать. Марк отвернулся. — Джон бы не пришёл, — тихо сказал он. — Или пришёл бы, но только чтобы посмотреть. Как на экземпляр. — А Лололошка? Марк молчал. — Лололошка бы сел рядом, — сказал Шангрин. — Не спасал. Не утешал. Просто был. А ты не знаешь, что с этим делать. — Откуда ты... — Я знаю тебя, Мркг'грш'трактлар, — ровно ответил Шангрин. — Я знаю, что ты ненавидишь Джона за то, что он видит в тебе вещь. И боишься Лолошку за то, что он не требует от тебя быть вещью. Марк смотрел в землю, чувствуя, как внутри всё затихает. — А я, — продолжил Шангрин, — я тот, с кем ты можешь быть злым. Гордым. Непримиримым. Я не требую, чтобы ты был собой. Я позволяю быть тем, кто ты есть. Марк поднял глаза. — Шангрин, — голос его дрогнул. — Пойдём домой. В тени капюшона блеснули красные глаза. Шангрин не двинулся с места. — Неужели... — его голос был тихим, почти неслышным. В нём впервые прозвучало что-то, похожее на удивление. Марк не выдержал. Слова хлынули сами, ломаясь, сбиваясь: — Шангрин, пожалуйста, пойдём домой. Шангрин медленно протянул руку. — Пойдём, брат. Марк взял её. Встал. Клинки в другой руке. Коса на спине. Шангрин рядом. Они пошли к дому. Молча. Как всегда. --- Часть 5. Дом Внутри было темно. Шангрин зажёг свет — тусклый, масляный, тёплый. Марк сел на кровать. Шангрин взял расчёску. — Коса распустилась, — сказал он. — Никуда не годится. Чужие пальцы запутались в его волосах, распутывая, расчёсывая, собирая в привычное плетение. Марк закрыл глаза. Коса тяжелела на спине — чужая работа, чужой ритуал, чужая забота. — Я не принимаю, — прошептал он. — Ты слышишь? Я не принимаю. — Слышу, — ровно ответил Шангрин. — Я ненавижу тебя. — Знаю. Марк помолчал. А потом, тихо, почти неслышно: — Но я рад, что ты вернулся. Пальцы на мгновение замерли. А потом продолжили плести — спокойно, привычно, неумолимо. — Я всегда буду возвращаться, Мркг'грш'трактлар, — тихо сказал Шангрин. — Даже если ты прогонишь меня. Даже если скажешь, что не принимаешь. Даже если вырвешь крылья. Он затянул последний узел. — Потому что ты — мой брат. А братьев не бросают. Марк сидел, чувствуя тяжесть косы на спине. В груди жгло — не болью, а чем-то другим. Тем, чему он наконец позволил быть. Он не сказал «спасибо». Не сказал «прости». Не сказал «я принимаю». Но он не оттолкнул. --- Часть 6. Ночь Шангрин сел на пол у стены, скрестив ноги. Не ушёл. Просто был рядом. — Ты не уйдёшь сегодня? — спросил Марк. — Нет, — ответил Шангрин. — Сегодня — нет. — А завтра? Шангрин повернулся. Красные глаза блеснули в темноте. — Завтра — посмотрим. Марк хотел огрызнуться, сказать что-то вроде «не нужен ты мне», но не сказал. Потому что это была правда — нужен. И они оба это знали. — Ложись, — сказал Шангрин. — Тебе нужно спать. — Не хочу. — Мркг'грш'трактлар. — Что? — Ложись. Марк лёг. На спину, чтобы не давить на крылья. Коса уютно легла на подушку — привычно, почти незаметно. — Шангрин, — позвал он. — М? — Ты правда думаешь, что я не выродок? Тишина. Длинная, тягучая, как масло в карасах. — Я думаю, что ты — тот, кто выжил, — ответил Шангрин. — Тот, кто не сдался. Тот, кто каждый день встаёт и идёт дальше, даже когда больно. Это не выродок. Это — воин. Марк закрыл глаза. — Спокойной ночи, брат, — сказал Шангрин. Марк не ответил. Но внутри, там, где всегда кипела ярость, стало тихо. Не пусто — тихо. Как перед рассветом. Как перед тем, как что-то начнётся. Он уснул. Без кошмаров. Без криков. Без крови. С кем-то рядом, кто не дал ему упасть. Выживание оказалось важнее гордости. И, возможно, это было не так уж плохо.