Глава 4.

Clint Eastwood — Gorillaz

Июль, 2001 год. Конец июня и первая июльская неделя выдались плотными. Гермиона формально ещё работала, но по факту только передавала дела коллегам. Документы были в полном порядке, чтобы закрыть всё за час, но она растянула это почти на две недели. Так было нужно. Увольнение? Нет, конечно же, нет. Отпуск. Отпуск по наставлению Гарри. Гермиона его послушала. Выбора не было. Нет, ладно, выбор был. Много вариантов решения той хуйни, что она сама заварила. Ну, вот, например: 1. Убить себя на месте. 2. Убить Гарри. 3. Стереть Гарри память. 4. Оглушить его и бежать из страны. 5. Прикинуться одержимой демоном. 6. Начать истошно смеяться, изображая из себя двинутую ебанашку. Изображать? Ладно, пропустим. Что там дальше? 7. Рассказать, что ее одолели флешбэки. ПТСР никого не щадит. 8. Рассказать ВСЮ правду. О своем здоровье, о своих мыслях, о возможном заговоре. Ничего себе, а еще что? Сплясать и спеть гимн Британии? Давайте не забывать, что у Гермионы хер пойми что в мозгах, а распутывать этот клубок нам еще долго. Кстати, забавно, что сначала она подумала об убийстве, а уже потом только о памяти и более бредовых вариантах? Да, обхохочешься! Так вот, что там о выборе? Ах, да! Отпуск. Ее первый отпуск. Гермиона не знала, что будет делать, они никогда не брала отпуск в течение всего рабочего года. Не брала, кстати, по той причине, что не знала, чем будет заниматься. А теперь у нее есть две недели для отдыха/терапии/безделья/прокрастинации/мастурбации/самобичевания/отшельничества… Ладно, вы поняли короче. Первые два дня прошли нормально. Потому что это были выходные. А вот в понедельник Гермиона по инерции начала собираться, и ее мозг включился только во время сжатия «Летучего пороха» в руке и круассана во рту. Тогда она запрокинула голову назад, выкинула порох в камин и двинулась к дивану, стягивая узкую офисную юбку вниз. Оказавшись на диване в трусах и в рубашке, Гермиона закинула ногу на спинку дивана и так и осталась до глубокой ночи в такой позе с перерывами на пописать. Да, тупить перед телевизором было самым идиотским занятием, которым Гермиона занималась. Сейчас бы исследовать информацию о «Воскресших», собирать знания по крупицам, а не вот это вот все! Но она обещала Гарри, что будет отдыхать дома, а он что-то поищет, узнает, поговорит с кем надо. Да, именно так и будет. Гарри: — Привет, случайно ничего не слышал о «Воскресших»? Кто-то: — Привет! Да, слышал, я там состою! Гарри: — О, а чем вы занимаетесь? Кто-то: — Планируем грязнокровок всех истребить и подчинить маглов. Знаешь, как в старые времена. Думаю, в этот раз получится! Гарри: — Аа, вот оно что. Лучше не надо. Кто-то: — Думаешь? Гарри: — Уверен! Кто-то: — Ладно, я передам остальным. Спасибо, что поставил на истинный путь! Гарри: — Обращайся, друг! Нас куда-то не туда понесло, возвращаемся. Честно признаться, Гермиона устала, она морально истощена, а все эти эмоциональные качели выбили ее из колеи. Не то чтобы она твердо стояла на ногах смотря в светлое будущее, но у нее была хоть какая-то уверенность в сегодняшнем дне. А сейчас? А сейчас полнейшая ебанина. На третий день ее официального отпуска, а именно в среду, безделье достигло своего пика. Читать не хотелось, смотреть фильмы не хотелось, гулять, готовить, убираться — тоже. Хотелось примерно ни-ху-я. Ладно, вранье. Хотелось кое-что. Ее темная натура рвалась наружу, желая поскорее разобраться с беспределом, который начал распространяться в магической части Лондона и, возможно, по всей Британии. Хотелось взмахнуть палочкой, разрубить недругов, искупаться в их крови, вдохнуть запах железа, грязи и дерьма. Ароматы подростковых лет, как же сладко! Но нет, она держит свою темную часть слишком далеко внутри себя. Нельзя давать себе слабину, нельзя показывать эту часть себя. У них с Гарри договор: она отдыхает, не делает хуйню, а он все выясняет. Она пообещала, а Гермиона Джин Грейнджер выполняет свои обещания. Да, она устала. Устала держать все в себе, но ей кажется это настолько правильным, что больно уже физически. Да, это точно правильно. Пятница. Сегодня ровно год, как Гермиона работает в Министерстве. Да, это целое событие, которое никак нельзя пропустить. Целый год, как она занимается бесполезной работой, сходит с ума и интеллектуально разлагается, как убивает в себе «настоящую» себя и как тупеет в геометрической прогрессии. В ту самую среду, когда котелок подкипал от безрадостной прокрастинации, Гермиона получила письмо. От Гарри. Увидев на конверте его имя, она резким движением разорвала пергамент, едва не растерзав само письмо. Она сама не заметила, как начала улыбаться, уже придумав в своей голове содержание. Сейчас там будет написано: «Гермиона! Ты была права, во всем права! Я нашел главного ублюдка! Встречаемся в Министерстве, я заманил его! Вместе победим зло, Рон будет с нами! Сегодня, в 10 вечера! С восхищением, Гарри.» Когда глаза пробежались по тексту и не нашли ничего похожего на то, что она сама придумала, уголки губ моментально опустились. Год работы. Год ебаной работы. «Дорогая Гермиона! Ты уже год работаешь в Министерстве, пора отметить первую годовщину! Ты, я, Рон и Джинни. Отказы не принимаются. Встречаемся в «Монументе» в пятницу в 9 вечера. Я буду угощать, поэтому не бери деньги. И тебе нужно развеяться, поэтому, повторюсь, отказы я не принимаю. С большой любовью, Гарри.» «Монумент». Неплохой бар, относительно рядом с ее домом. Гарри все рассчитал. Ей не отвертеться. «Пиздец…» И вот, ее «прекрасный» вечер среды стал еще хуже. Ей все еще было бесконечно неловко перед Гарри за то, что он увидел ее такой, какую всегда сдерживала в себе, за то, что он сидел с ней в вонючей подворотне до глубокой ночи. Конечно, перед отпуском они еще сталкивались на работе, ведя рабочие разговоры. Но сейчас, в неформальной обстановке, Гермиона даже представить не могла, как ей вести себя. Полный состав Г.Д.Р. и она сама. «Пиздец!» Нет, она любит Гарри, Рона и Джинни. Очень любит, поэтому оберегает их от самой себя. От своих мыслей, от своей сущности и в целом от пиздеца, который она приносит в жизнь. Гарри тому пример: готовился к свадьбе, жил лучшую жизнь, а сейчас вместо всего этого разбирается в том говне, в котором она даже сама не уверена на сто процентов. Сегодня ровно год. Пятница. Вечер сбора. Она не хочет никуда идти. Она хочет топать ногами, как капризный ребенок, и прыгать перед зеркалом от лютого психоза, который лопается в ней, как взрывная карамель. Кажется, что если она даже слегка приоткроет рот, то все настоящее ее нутро выльется наружу, а все окружающие ее люди будут удивленно смотреть на нее, прислушиваясь к звукам. Совсем как с взрывной карамелью. Ровно год батрачки в Министерстве. Смысл ей праздновать? Она ничего не добилась. Повышения нет, признания нет. Ебанина. До выхода остается час. Гермиона все еще никуда не хочет идти. Планы на день: Проснуться Почистить зубы Пописать Проверить почту Приготовить завтрак или съесть недоеденный ужин со вчера Подрочить Посмотреть «Кровавый четверг» Подрочить Пообедать чипсами Посмотреть «Криминальное чтиво» Подрочить Собраться в «Монумент» Пойти в «Монумент» Последние два пункта в выдуманном списке Гермионе горели красным, невыполненным делом, в ее все еще слегка больной голове. В сегодняшнем плане у нее было три раза кончить, чтобы хоть как-то подсластить вынужденный горький вечер неловкости. Не помогло. Гермиона надела потертые джинсы, кеды, папину «рокерскую» футболку огромного размера даже для него самого. Она нагло своровала ее еще на каникулах, перед третьим курсом учебы и использовала в школе в качестве ночнушки. Она смотрела на себя в зеркало, явно недовольная своим образом. Вранье, ей было все равно на внешний вид, она просто никуда не хотела идти. Психовать перед зеркалом, как избалованный ребенок, — все еще хочется. Гермиона распустила волосы из резинки, в ответ они рванулись непослушными кудрями, заполняя все пространство. С каждый днем ей было все сложнее и сложнее что-то делать с ними. Разделив их на ровный, ну или почти, пробор, Гермиона заплела две плотные косички. Две косички, потертый образ, маска безразличия, смешанная с долей заинтересованности. Да, заинтересованность тоже имеется в арсенале, но эта акция доступна только для друзей. Образ готов. Взяв сумочку с заклинанием пространства незримого расширения, Гермиона напихала туда все, что необходимо: палочка, блокнот и ручка для важных записей, деньги, что бы там не говорил Гарри о том, что он платит, а также салфетки и пара зелий на всякий случай. Она готова. Пора выходить. Последний взгляд на себя в зеркало. «Ты справишься, заодно узнаешь у Гарри насчет дела.»

Summer Wine — Nancy Sinatra

Июльский вечер окутал ее в свои объятия, когда Гермиона сделала первый шаг на улицу, выходя из дома, в котором располагалась ее квартира. Сейчас восемь вечера, а это значит, что солнце больше не печет, а мягко греет, отбрасывая золотые лучи на зеленые кроны деревьев и старые, уже слегка пошарпанные, дома. Гермиона делает первый шаг, затем второй, третий, четвертый… Она глубоко вдыхает воздух бывшего июльского зноя, идя через парк прямиком в бар. Пахнет вкусно. Не летом, не солнцем, не цветами, а свободой и обычной жизнью. Да, обычной жизнью, и как же это вкусно пахнет. Вокруг счастливые маглы, думающие только о том, чтобы не просрочить платеж по кредиту или отправить свое чадо в самую лучшую школу. Это самые большие их проблемы. Вокруг Гермионы улыбки, красивые летние платья, шорты, босые ноги на траве, заливистый смех звучит отовсюду, дети и парочки. Вокруг нее жизнь. Она чувствует себя ложкой дегтя в этой медовой бочке. Она не жизнь, она — смерть. Смерть, которая сжирает сама себя изнутри, не давая никакой жизни протиснуться внутрь. Когда она успела стать такой? Пахнет вкусно. Она когда-нибудь станет нормальной? Пахнет чертовски вкусно. Выбившиеся волоски из ее косичек ласкают ее шею, а солнце нежно поглаживает закатными лучами ее лицо, желая протиснуться внутрь, но смерть не дает. Гермиона обхватывает себя за локти, чтобы руки не болтались и чтобы смерть не выходила наружу. Она не улыбается, ей бесконечно тоскливо от того, что в двенадцать лет ее лишили этой обычной жизни. Она никогда и никому не скажет об этом, но она ненавидит магический мир за то, что с ней произошло. Она ненавидит и себя за то, что утонула в пучине магии. Она ненавидит смерть. Пахнет ягодами, фруктами, попкорном и сахарной ватой. В этом году много туристов, а уличные торговцы с радостью продают втридорога обычные продукты. Продавец доволен, турист доволен. Все довольны. Пахнет восхитительно вкусно. Пройдя парк, она идет по барной улице, где офисные планктоны отмечают окончание недели. Пятница. У баров открыты окна и двери, стулья и маленькие столики выставлены на улицу. Пахнет откровенными разговорами, флиртом, шутками, пивом, закусками и свободой. На этот вечер и следующие два дня гости уличных баров будут свободными людьми. Они будут пить, веселиться, ходить на свидания, заниматься сексом, воспитывать детей, им не нужно думать о ком-то другом. Гермиона все еще обнимает себя, а все вокруг обнимают друг друга. Она бросает взгляд на парочку, сидящую на улице и задерживает взгляд на несколько секунд дольше положенного. Она сканирует взглядом их и видит улыбки. Они сидят напротив друг друга: у мужчины развязан галстук, пиджак отброшен на стул, у девушки закинуты босые ноги ему на колени, пока ее туфли покоятся под столом. Пахнет умопомрачительно вкусно. Закатные лучи солнца пронизывают всех отдыхающих, пока Гермиона была серым пятном на этом празднике жизни. Кто-то щурится, кто-то сидит в очках, а кто-то принимает солнечные ванны с распростертыми объятиями. Люди пьют жидкое золото, обсуждают насущные вопросы и прямо сейчас абсолютно счастливы. Гермиона доходит до «Монумента», сама не заметив как. Как только она открывает дверь в бар, ее взгляд утыкается на две рыжие макушки и спины их владельцев. Затем, единственный человек за этим столиком, не обладающим такой шевелюрой и носящим очки, поднимает высоко руку в приветственном жесте, улыбается и машет. Рыжие макушки поворачиваются, и лица хозяев проявляют улыбку. Вяло улыбнувшись, она поднимает руку и машет в ответ, делая шаг навстречу. Пахнет невкусно. Пахнет смертью.

***

Rape Me — Nirvana

Dumb — Nirvana

Бар наполнен разговорами и музыкой, в воздухе пахнет алкоголем, пьяным смехом, развязностью и свободой. Но это все за пределами столика давних друзей. Гермиона чувствует себя неуверенно, когда в обсуждения вводятся темы, в которых она мало разбирается. По правде говоря, существующие темы для дружеских посиделок ее мало интересуют, от того она в них и не разбирается. Петля. Пока Гермиона пьет яблочный сидр, все остальные пьют пиво. Даже здесь отличается. Она не хочет попробовать пиво, потому что ненавидит его запах, но ей чертовски хочется быть похожей на друзей. Петля. Она хочет втянуться, напиться и смеяться так, чтобы ее провожали домой, потом упасть и разодрать себе коленки. Она хочет, чтобы об этом ей припоминали следующие пару месяцев, но она не может расслабиться, ведь зло близко. Петля. Она хочет жить, но знает, что уже давно умерла. Петля. Петля. Петля. — Мерлин, Рон! Ну скажи ты уже, как ее зовут! Гермиона вскидывает голову на голос Джинни, вылезая из своих мыслей. Та уже как минимум полчаса пытается выяснить, как зовут новую девушку Рона, перебрав всевозможные имена. — Джинни, прекращай, — смеется Рон, отпивая из бокала пиво, — я представлю вам всем ее, когда она будет готова! «У Рона есть девушка.» — Рон, ты когда стал таким упрямым?! Я же прошу только имя! — Джинни вцепилась за предплечье Рона и начала его трясти, чтобы тот не заткнул рот пивом. — Скажи мне ее имя! Пиво начало плескаться в бокале и выплескиваться наружу. Рыжие головы смеялись, явно уже пригретые спиртным, но никто не останавливался, когда пиво стало брызгаться в стороны. Гермиона поворачивает голову к Гарри, который наблюдает за этой сценой с широкой улыбкой и тихим смехом, а затем он поворачивает голову на нее. Она хочет узнать о его результатах, очень хочет. Сейчас это важнее всего. Они с Гарри смотрят друг на друга, и она открывает рот, чтобы задать вопрос, но громкий окрик Рона, вперемешку со смехом, прерывает ее. — ОЛИВИЯ! Ее зовут Оливия! Черт возьми, Джинни, ты всего меня забрызгала! — Рон попытался отряхнуться от пива. — Возьмешь мне еще! — Дорогой братец, бери хоть весь бар! Пьем за Оливию! «У Рона есть девушка. Оливия. Красивое имя.» Нет, Гермиона совершенно не ревнует. Она рада за Рона, искренне рада так, как ее эмоциональная жилка это может передать. Но вот только теперь она точно останется одна. Она поднимает свой сидр, чокаясь с остальными боками и поднимает уголки губ для поддержания дружелюбной атмосферы. ДЗЫНЬ! Все делают по глотку из своего стакана, Рон допивает свои остатки и подхватывает Джинни за талию. — Ты обещала скупить мне весь бар… — Джинни смеется и поддается рукам брата, волоча ноги по полу. Первое, что делает Гермиона, когда рыжики уходят к бару — она возвращает внимание Гарри. Когда поворачивает голову, к ее удивлению, Гарри уже смотрит на нее. Она не медлит, она открывает рот, чтобы задать интересующий вопрос, но в этот раз ее перебивает Гарри. — Прежде чем ты задашь свой вопрос, хочу узнать о твоем самочувствии. «Самочувствие? Гарри, ты смеешься?» — Нормально все, — она машет головой, чтобы прогнать вопрос Гарри из головы. — Расскажи, что ты узнал? — С чего ты взяла, что я что-то узнал? Гарри чересчур спокойно говорит, не в его стиле. Его тон ей что-то напоминает… — Не поняла? — Я ничего не узнал, — продолжил Гарри, бархатно и нежно докладывать. — Все тихо. Никаких пропавших маглов, бывшие Пожиратели чисты или в тюрьме, никто не сбегал. «Не может быть, блять! Нет!» — Гарри, быть этого не может! Да, я тоже ничего не смогла выяснить, но нас ведь теперь двое, у тебя больше доступов… — Гермиона… послушай… — Гарри мягко обрывает ее и она замолкает. Гарри говорит, но она не слышит. Она не может отделаться от того, что уже слышала этот тон. Она ненавидит этот тон. Напрягнув извилины, в голове возник разговор с родителями. Точно. Именно он. Сидр просится наружу. Нет. Нет. Нет. НЕТ! Гарри говорит что-то, но она все еще не слышит. Пустота. Пустота и белый шум. Он говорит, жестикулирует, а затем берет ее ладонь в свою и поглаживает тыльную сторону своим большим пальцем. Она чувствует, но не слышит. Поглаживание действует как дурман, она не может сосредоточиться на словах, она их не слышит. Гермиона одергивает руку так резко, что почти больно. Она приходит в себя. — Нет, Гарри, это ты меня послушай… Гермиона осекается, когда краем глаза видит вернувшиеся рыжие головы к столику. Она прочищает горло и замолкает. Гарри молчит в ответ. — Эй, о чем говорите? Секреты? Несмотря на весь шум бара, Джинни разрезает тишину своим звонким голосом. Рон ставит новые наполненные бокалы на стол: три пива и один сидр. Теперь две пары глаз были устремлены на нее, только на нее. — Джинни, — начала Гермиона, пожимая плечами, — нет никаких секретов. Просто общались о работе. — Гермиона не врет, расследование — часть работы. — Мы говорили о «Воскресших», — коротко ответил Гарри. В этот миг Гермиона решила, что ее сердце остановилось. Говорить об этом так легко! «Что?» Она не дышала. Она оглядела лица друзей и увидела то же выражение, что изобразили ее родители в Австралии. В ебаной Австралии. Неловкие улыбки. Медленное моргание. Джинни берет ее за руку. «О, нет…» — Гермиона, послушай, — мурлычет Рон, — Гарри нам все рассказал. Сейчас Гермиона слышит все прекрасно, ее рассудок почти чистый. Теплые ладони Джинни обхватывают ее ладонь с двух сторон, как бы защищая. Кого? От кого? Взгляд скачет от Гарри к Рону, от Рона к Джинни, от Джинни к Гарри. Гарри-Рон-Джинни. Джинни-Гарри-Рон. Рон-Джинни-Гарри. Дышать тяжело. Гарри все рассказал. Когда он успел рассказать? В тот же вечер? Перед встречей? Во время поиска зацепок? А он вообще их искал? Что конкретно он рассказал? Сидр просится наружу. Все запланировано. Дышать физически больно, но она все равно дышит внутренней смерти назло. Гермиона забирает руку у Джинни и обхватывает бокал с сидром. Руки Джинни остаются на пустом месте, замершими, но Гермионе все равно. Сделав самый большой глоток воздуха, который она может себе позволить сейчас, она берет всю свою смелость и направляет в голосовые связки. — Что конкретно вы знаете? — Она давно не чувствовала себя такой одновременно загнутой и такой чертовски уверенной, будто и не было внутренней панической атаки. Г.Д.Р. переглянулись. — О том, что ты сорвалась на животных, — начала Джинни, — а еще, что-то про «Воскресших». — Что тебе кажется, что близится революция или что-то такое, — добавляет Рон. Гермиона молчит. Значит, Гарри рассказал все. Она не винит его, не обижается и не злится. Она злится только на себя, на свою слабость и за то, что дала эмоциям одержать верх. Она поворачивает голову на Гарри, и тот кивает в подтверждение слов рыжеголовых. Чувствует ли она долю предательства? Возможно. Она вздохнула, чтобы подобрать слова, чтобы начать честный разговор. — И про каблук, — тихо завершила Джинни. Да, Гарри рассказал действительно все. Блядский сидр просится наружу. С каждой секундой она сжимает пальцы на стакане все сильнее, надеясь снова собрать силу воли в свои голосовые связки. Сейчас все получится. Она с силой отставляет от себя сидр, от чего он с громким стуком бьется об стол. Да, решительность вернулась. Хватит уже быть размазней. — И как мы построим разговор? Дадите мне ответить, или вы уже готовы делиться своими выводами? Она собрана, структурна, немного резка, и она не боится, а это главное. — Расскажи, конечно. Гермиона, нам важно тебя услышать. — Послышался голос по диагонали от нее. «Рон. Оливии повезло с тобой.» — Я хочу подметить, что я не выдумываю ничего. И буду говорить о том, что сама услышала и увидела, и свои выводы из всей информации, которая попала ко мне в руки. Рон охотно кивает, а Джинни с Гарри пересекаются взглядами перед согласием. Конечно, Гермиона все замечает. — Я начну с каблука. — Ее тон совершенно спокойный, она констатирует факты. — Я не сдержалась, признаю. Но все потому что Лилит и Эви… — она оглядела Рона и Джинни, — … Гарри сказал, кто это такие? — Все трое кивают. — Отлично. Я хотела их вычислить, но не получилось. Сорвалась на каблуке. Все. Не вижу ничего криминального. Никакой реакции. Ни отрицания, ни согласия. Они просто смотрят и ждут продолжения. — Ладно. Крысы. Тут… я тоже вспылила после подслушанного разговора. Я испугалась. Сильно испугалась. Поэтому решила вспомнить свои заклинания… — Ты вторую каблуком раздавила, Гермиона! — Громче нужного сказала Джинни, перебив Гермиону. Она обернулась по сторонам, осознав свою оплошность и придвинулась ближе, чтобы оставить диалог внутри столика. — Ты ее черепушку раздавила каблуком. Гермиона смотрит на Джинни и видит беспокойство, смешанное с гневом. Она оправдывает состояние Джинни и не обижается. И тем более не злится, хотя она ненавидит, когда ее перебивают. — Верно. Мне нужно было выплеснуть злость. От этого в мире что-то поменялось? Глаза в глаза. — Мое отношение к тебе поменялось, Гермиона. Вот что поменялось. Глаза в глаза. Воздух накаливается. В пределах их столика тишина. Алкоголь в крови только усугубляет и без того плохое положение вещей. — Джин, полегче. Мы слушаем Гермиону. «Спасибо, Гарри. Приструни свою ведьму.» Джинни переводит взгляд на Гарри, Гермиона видит как та хмурится, но все же замолкает. — Я продолжу с вашего позволения. Я еще раз скажу, что очень испугалась и разозлилась. И на тот момент мне показалось это выходом для освобождения своих эмоций. Я жалею об этом? Нет. Я бы сделала это еще раз? Если бы я решила, что это поможет избавиться от душераздирающего чувства боли, страха и злости одновременно — да. Молчание. Они снова смотрят и молчат. Гермиона фыркает. Она откидывает голову назад и глубоко вздыхает. Уголки губ поднимаются в истеричной улыбке. «Сука, ну какой же цирк!» Она возвращается в исходное положение, откидываясь на спинку стула. Она все поняла. Г.Д.Р. сделали свои выводы, а ее речь — это просто представление. Внимание! Внимание! Только сегодня и только сейчас! Сегодня повторное представление Гермионы Джин Грейнджер! Сегодня мы увидим ее крах, как личности! Билеты по полцены! Приходите! — «Воскресшие». Я слышала своими ушами, как двое мужчин обсуждали о планируемой операции, о делах, о Лилит и Эви, о чертовом Грэми. Я знаю, что слышала. — Что конкретно они сказали, Гермиона? — Тихо промурлыкал Рон. Рон интересуется. Ему интересно. Гермиона наклоняется, сжимая ладони в кулаки. — Что у них запланирована операция, у них есть Умник, есть Он и есть что-то, что нужно Ему для этой операции. Понимаешь? Ее глаза горят огнем. Ее слушают. — Понимаю. Но ты уверена, что правильно трактовала их слова? «Блять, Рон!» — А как еще можно трактовать «Я заебался прятаться, я же волшебник!», а? Казалось, еще немного и Гермиона зашипит. Ее опрашивают, будто она виновна во всех грехах. Сжав кулаки сильнее, послышался спокойный голос сбоку. Гарри. До тошноты спокойный. Контролирующе спокойный. — Хорошо. Гермиона, ты мне сказала фразу, которая ввела тебя в ступор. Расскажи нам всем, что это фраза за была? Гарри пошел с козырей. Это была та фраза, которую она никак не объяснит. Гермиона вернулась в тот день. Она окунулась в тот момент, когда сидела в объятиях Гарри и навзрыд ревела. Она снова чувствует себя беспомощной крыской. Она прекрасно помнит их диалог, помнит, как тряслись ее руки, помнит, как ее тошнило, а Гарри крепко держал в руках и покачивался, имитируя успокаивающие движения. — Гарри, я не думаю, что эта фраза так сильно важна. — Я уверен, что она очень важна, Гермиона. Глаза в глаза. Она в меньшинстве. — Хорошо. Ладно. Один сказал: «Ведешь себя, как ебаный Пожиратель!» Гермиона вскидывает руки, принимая поражение. Эта фраза была камнем преткновения, который она так и не смогла объяснить ни себе, ни Гарри, и теперь не сможет объяснить еще и Рону с Джинни. Жизнь в баре продолжала идти своим чередом: музыка и чужие разговоры только усилились. Г.Д.Р. снова переглянулись. — И это было сказано в негативном контексте. Верно, Гермиона? — Гарри отпил свое пиво, смотря вглубь стакана. ­— То есть, второй ругал первого за его поведение, да? Он говорит четко, проговаривая каждую букву. Тон его голоса спокойный, и Гермиона знает, что эти уточнения — просто психологический прием. Она не хочет отвечать, но нужно быть сильной и уверенной в себе. — Да. Все верно, Гарри. Она не боится показаться сейчас сумасшедшей, у них не получится надавить на нее. — Тогда с чего ты решила, что будет переворот, твою мать?! — Снова шикает сквозь зубы Джинни, сжимая свой новый стакан с пивом крепче. Гермиона хмурится. Ей не нравится то, как с ней общается подруга. Гарри с Роном прочистили одновременно горла. — Ты хочешь в таком тоне продолжать диалог, Джинни? Или дашь мне высказаться? Джинни не успевает ответить, как за нее вступает Рон, обхватывая руку сестры, сжимающую стакан. — Мы внимательно слушаем, Гермиона. Продолжай, пожалуйста. Джинни сразу же замолкает и успокаивается, а Рон кивает в знак того, что Гермиона может начать говорить. — Спасибо, Рональд. — Сейчас самое время для приветливой улыбки, но Гермиона не в силах ее выдавить. Она сжимает и разжимает кулаки, концентрируясь пару секунд и продолжает. — Я не могу объяснить эту фразу, верно. Но по всему, что я услышала, можно понять, что скрывается что-то очень плохое. Во-первых: это тайная группировка, я ничего и никогда не слышала о «Воскресших». Во-вторых: у них есть четкая иерархия и они следуют ей. В-третьих: Грэми сказал, что устал прятаться. По-моему, дураку понятно, что что-то происходит. Между ними снова тишина. Все трещит по швам. Гермиона подмечает, как троица прячет взгляд, утыкаясь в стол или в свой стакан. Джинни делает несколько больших глотков пива, Рон массирует затылок, смотря под ноги, а Гарри продолжает смотреть вглубь бокала. — Я ничего не нашел, Гермиона. — Звучит голос Гарри. — Вообще ничего. Гермиона сверлит Гарри взглядом, хочется крикнуть: «Посмотри на меня!» Она молчит. Она ждет. Ждет, когда Гарри изучит дно полного бокала и посмотрит прямо ей в глаза. Она верит ему. Она ведь и сама ничего не нашла. Но он сдается, а она — нет. — Я не уверен, что планируется переворот, Гермиона. — Гарри поднимает взгляд на нее, и в его глазах читается глубочайшая тоска, какую Гермиона могла видеть только в своих. — Ты не думала о том, что это может кто-то со «светлой» стороны? Она замерла. Сердце стало биться с такой скоростью, что казалось, вот-вот вырвется и упадет на стол между стаканами. — Их разговоры, конечно, странные, и все эти тайные шепоты… — Гарри прочистил горло, — я почти уверен, что это подпольная организация против бывших Пожирателей. Это тоже незаконно, я понимаю, но это намного реальнее переворота. Ее глаза расширяются от услышанного. Быть не может. — «Намного реальнее», ­— вторит Гермиона, — хочешь сказать, что я не права? — Я не говорю, что ты не права. Я говорю, что не вижу здесь переворота. — А я вижу. Прекрасно вижу, Гарри, — бросает она, голос дергается от нервозности и злости. Гарри спокоен. Все его напряжение сейчас передается стакану в руке. — Я не собираюсь делать вид, что все радужно. И я не собираюсь, как ты, не замечать очевидного. Джинни наклоняется вперед. — Гермиона… — Нет, подожди, ­— она смотрит на Джинни, ожидая еще одного выпада, — ты тоже считаешь, как и Гарри? Джинни не отвечает, она лишь сглатывает горькую от пива слюну. — Гермиона… — врывается Рон, — я скажу за себя. Я не знаю. Я ничего не слышал, ничего не видел. — Он пожимает плечами. — Я знаю, что Пожиратели либо в могиле, либо в Азкабане. Я не могу полностью довериться тебе, да и Гарри тоже, если быть честным. И не собираюсь. Я не хочу и не буду принимать чью-то сторону. В любом случае, мы ничего сейчас не сможем доказать и понять. Гермиону почти трясет. Ее решительность уже давно дала слабину. — Единственное, что я точно хочу — это твое счастье и спокойствие. Как сама считаешь? Рон тянет к ней ладонь и останавливает на середине стола. Ее тошнит от нервов и сидра. Глубоко вдохнув, Гермиона тянет ладонь в ответ, переплетая их пальцы вместе. Конечно, она хочет быть счастливой и спокойной. Не знать тяготы войны, иметь здоровую психику, хорошую работу… родителей. Гермиона не хочет знать магию. Вот ее ответ. — Мы все хотим твоего счастья и спокойствия, Гермиона, — добавляет Гарри.

Sign Of The Times — Harry Styles

Теперь она не поворачивает голову. Не хочет смотреть. Гермиона просто прикрывает глаза, абстрагируясь от шумного бара, ее внимание остается только внутри их круга. — И мы обсудили втроем, что тебе нужна помощь, — продолжает Гарри, — Мунго. Гермиона распахивает глаза от услышанного, как будто ее ударили кувалдой по голове. — Сейчас прекрасные целители разума, специализирующиеся на послевоенных травмах. Диагноз поставлен. Все решено. Мы обсудили. БАМ! Мы обсудили. БАМ! Мы обсудили. БАМ! Фраза бьет в голове, как гвозди в крышку гроба. Ее уже похоронили. Гермиона утыкается лбом в край стола, не в силах держать голову ровно. Она замыкается в себе. Хочет поставить огромный замок, лишь бы ее больше не трогали. В голове начинают разрушаться винтики, которые давно уже держались из последних сил. Механизм рушится. Она сильнее сжимает руку Рона в попытке держать себя в руках, хоть в чьих-то. И, кажется, ладонь Рона — это последнее, что может ее сдержать сейчас от громкого крика в пустоту. Ком тошноты проталкивается на выход, но она проглатывает его и заталкивает подальше внутрь. Единственное, что она не может сдержать — это свои слезы. Она даже не поняла, как начала плакать. Она осознала это только, когда увидела через мутную стену влаги первые капли на полу под ногами. Воспоминания листаются как слайды: Они с Гарри в вонючем переулке. Она у него в руках. Ревет до блевоты. Кабинет Кинга. Гарри выходит с просьбой об отпуске для нее. Еще один честный разговор, и слова Гарри: «Я постараюсь разобраться.» «Гарри, я хочу помочь!» «Отдохни, Гермиона. Я сам.» Последние рабочие дни перед отпуском. Нервы. Хочет разобраться. Она чувствует, как растворяется и одновременно сгорает. Больно. Очень больно. Душа, давно отторгнутая от тела, после которой осталось пустое место, снова дает о себе знать крепко сжимаемым чувством физической прокрутки и перекрутки внутренних органов. Сердце сгорает. Легкие вытекают. Желудок плавится. Селезёнка кипит. Пахнет совсем невкусно. Пахнет блядски невкусно. Ладонь в руке Рона продолжает сжиматься, уже почти до тихого писка рыжего бывшего. Она слышит друзей. Прекрасно слышит Гарри. Прекрасно слышит Джинни. Прекрасно слышит Рона. Прекрасно слышит Г.Д.Р. «Мы хорошо все обсудили, тебе нужна помощь.» = «Мы решили все за тебя, ты сумасшедшая.» «Мы не хотим, чтобы ты снова срывалась.» = «Ты опасна для общества!» «Мы хотим твоего счастья.» = «Мы боимся, что ты разрушишь наши жизни.» «Лечение поможет тебе восстановиться.» = «Ты останешься в Мунго навсегда.» Все еще слегка больной мозг автоматически переводит с дружеского языка на гермионский. Она задыхается. Слезы душат. Тело душит. Смерть душит. Жизнь душит. Она мотает головой, елозя лбом по деревянному столу, не в силах поднять голову. Запас сил на нуле. Даже поток сознания остановлен. Сейчас проще умереть от разрыва сердца, чем пытаться что-то объяснить, но Гермиона продолжает елозить лбом по столу в отрицании. В отрицании всего и всех. Ты больна. Ты сломана. Ты не справляешься. Она елозит головой. В какой-то момент Гермиона уже перестает чувствовать стол. И лоб. И слезы. Звуки смешались в одну большую какофонию. Есть только она сама. Есть темнота. И есть всепоглощающее чувство одиночества на этом празднике жизни. Пахнет смертельно. Она слегка вздрагивает от чужих прикосновений по затылку. Не хочет узнавать руку, но узнает. Гарри. Звуки разделяются на раздельные, переставая быть одним большим скопом. — Гермиона, ты слышишь? — обеспокоенно говорит Гарри, слегка вжимая пальцы на затылке, касаясь кожи головы на проборе. Конечно, она не слышит. Что за глупый вопрос, Поттер? Тебя бы в психушку. Гермиона кивает, протирая лоб об стол. — Пожалуйста, Гермиона. Посмотри на нас, — не менее обеспокоенный Рон. Она сжимает его ладонь так сильно, как может в последний раз, и забирает руку. Пустота. С огромным трудом Гермиона заставляет себя выпрямиться. Она знает, что выглядит сейчас жалко. Она трет лицо ладонями — опухшее, горячее, чужое. — Ты нас слышала, Гермиона? — тихо хрипит Джинни. — Да, — хрипит она в ответ. — Слышу. Гермиона отнимает ладони от лица, и ее взгляд падает на Джинни. Джинни смотрит с такой жалостью, будто Гермиона уже лежит в Мунго, а единственный метод лечения — лоботомия. Родительский взгляд. — Я все слышала, — повторяет она. И добавляет почти беззвучно, но слышно для окружающих, — вы хотите меня запереть. — Нет. Мы хотим тебе помочь, — мягко поправляет Рон. Рука Гарри тем времени уже сжимает ее плечо. Тепло, по-родному, но она чувствует только мнимую любовь. — Мы не хотим, чтобы ты еще поранила кого-то, — встревает Джинни. Взгляды Гарри и Рона устремляются на нее с читаемым смыслом того, что слова подобраны совершенно неправильно. Она откашливается, чувствуя неловкость, и продолжает. — Но главное: себя. Чтобы ты не навредила себе. Снова все внимание переключается на Гермиону, и та не дышит. Ей хочется смеяться. До тошноты. До слез. До красноты. Но не смеется. Иначе Мунго ее будет ждать прямо сейчас. Она уже поняла, что она одна. Больше никаких признаний, никаких срывов и никаких эмоций. Есть только она и она. — Я не хочу, — признается она честно и чувствует, как Гарри сжимает пальцы на плече чуть сильнее, чем раньше. — Я не могу туда лечь. — Гермиона, ты… Она ставит ладонь перед Роном, не давая ему договорить и мотает головой. — Пожалуйста, не перебивайте, — она все продолжает хрипеть. Тишина между ними стала громче. — Я не хочу целителей, не хочу зелий, — продолжает она, и каждая буква дается чертовски сложно, — не хочу палаты, не хочу… быть больной. Не хочу, чтобы чужие люди решали, что не так со мной. Она смотрит прямо на Гарри. Ее глаза красные и опухшие, но взгляд — почти молящий. — Дайте мне время, — она переводит взгляд на Рона, и ее губы дрожат. — В отпуске… в отпуске мне стало гораздо лучше. Я просто устала. Не больше. Гермиона скользит взглядом на Джинни, желая образумить всех. — Я… — она сглатывает комок унижения, — если сорвусь, то сама пойду в Мунго. Честно. Но не сейчас. Пожалуйста. Тишина. Только шум бара, чужой смех, звонкие чоканья стаканами. В их кругу — вакуум. Взгляд мечется. Ей нужно решение. Первым тишину нарушает Гарри. — Хорошо, — говорит он медленно и убирает руку с ее плеча. — Не сейчас. Гермиона снова не дышит. Она видит, как Г.Д.Р. переглядываются и молча кивают ей. — Мы услышали тебя, Гермиона, — подтверждает Джинни. — Но ты будешь с нами на связи. «Услышали. Как же.» Ее сознание проснулось. Она выдыхает. Во рту сухо. — Спасибо, — говорит она, еле шевеля губами. Она берет свежий стакан сидра и делает большой глоток. Вытерев губы локтем, стакан отправляется на место. Все еще тишина. — Я пойду, — тихо бормочет она, заставляя поднять взгляд на своих друзей. — Уже поздно… и я хочу отдохнуть. — Мы тебя проводим? — Рон аккуратно встает. — Не нужно. Я сама. Спасибо. Она не смотрит на них, когда идет на выход из бара. Но она прекрасно чувствует взгляды на себе. Выйдя из бара, прохладный воздух забирает Гермиону в свои объятия и охлаждает горячее лицо. Трезвость ума, если ее можно назвать такой, начинает возвращаться. Мысль о том, что с ней поступили так, как поступили, сжирала грязной змеей собственного заклинания изнутри. Вечерний, почти ночной Лондон обволакивало туманом, асфальт мокрый. Значит, прошел дождь, пока Гермиона была в баре. Погода плакала вместе с ней. Шаг за шагом Гермиона идет к дому. Обняв себя за локти, она сдерживает себя от слез и ощущения полного, беспросветного и удушающего одиночества. Больше нельзя плакать. Веранды баров пусты, но внутри заведений идет полная жизнь. Гермиона совершенно одна. Только сама с собой. Это страшнее. «Никогда больше. Ни слова. Ни просьбы. Ни надежды.» Она прокручивает эту фразу в голове, как мантру. Копать самой. Даже если сдохнуть. Пройдя мимо узкого переулка, она слышит звуки возни между домов. Нутро кричит остановиться. Останавливается. Черный силуэт стоит, прижавшись лбом к стене. Гермиона сканирует взглядом черную фигуру. Мужчина. Остальное — неизвестно. Рука тянется к сумочке, где есть заветное оружие — палочка. Она хмурится, потому что мужчина кряхтит, но не двигается. — Эй! — Не выдерживает она. — Что ты там делаешь?! Молчание. Одна секунда. Вторая. Ответа нет. Молния на сумочке разъезжается, и силуэт начинает двигаться. Гермиона берет палочку быстрым движением руки. Даже если магл — похуй. — Эй! — Кричит она еще раз, сжимая деревко в ладони. Совершенно незнакомый мужчина, совершенно пьяный и совершенно грязный выходит к ней в свет. — Эй, эй! — Кряхтит он. — Поссать уже нельзя в центре Лондона! — он путается в ногах и в своем языке. Гермиона не убирает палочку и хмуро смотрит, как мужчина проходит мимо нее. — Прошу прощения, мадемуазель! — Он машет рукой, уходя дальше по барной улице. Она смотрит ему в спину, все еще хмурясь. Сердце галопом. — Мудак… Гермиона тихо шипит, зло следя за ним. Палочка все еще в руке. Отпускать не планирует. Сзади слышатся шаги. Она не успевает обернуться, как сразу же чувствует удар заклинанием в спину. «Блять!» Первая и последняя мысль проносится в ее все еще слегка больной голове. Голова кружится, тело не слушается, а реальность плывет. Палочка сейчас не поможет. Она чувствует на себе чьи-то руки. А затем, последнее перед отключкой, водоворот аппарации. Темнота. Блять.