Часть 2

Уён кипел. Это был не просто гнев, не вспышка ярости, которая сгорает, оставив пепел. Это было нечто глубокое, первобытное, раскалённое, что пульсировало в его висках, сжимало желудок в тугой, болезненный узел и заставляло каждый мускул находиться в напряжении, будто готовясь к схватке. С того самого мгновения, как Ким Хонджун — этот серый, дрожащий комок ничтожества — сунул ему в руки этот дурацкий, оскорбительный кусок пластика, мир для Уёна перевернулся и съехал в какую-то гротескную, немыслимую реальность. Он шёл по пустым, залитым поздним послеобеденным солнцем коридорам кампуса, и его шаги, отбивающие чёткий, агрессивный ритм по полированному полу, были единственным звуком, нарушавшим тишину. Казалось, даже стены отшатывались от волн ярости, которые он излучал. Его собственные феромоны, обычно тёплые, контролируемые, сейчас вырвались на свободу, сгустившись вокруг него тяжёлым, грозовым облаком. Запах дорогого виски стал резким, обжигающим, ноты сандала — горькими, как пепел, а пряная острота превратилась в предгрозовую электризацию воздуха. Он не пытался сдерживаться. Пусть все чувствуют. Пусть знают, что Чон Уён не в духе. Что тронувший его заплатит. «Беременен». Это слово, короткое, окончательное, вращалось в его сознании, как раскалённая пуля, прожигая на своём пути все мысли, все планы. Оно вызывало не просто злость. Оно вызывало физическое отвращение, подступающее к горлу кислым привкусом. В его мире, отточенном до блеска, выстроенном по лекалам статуса, контроля и наслаждения, не было места таким грубым, биологическим ловушкам. Дети? Семья? Это было для других. Для тех, кто ищет утешения в банальностях. Он, Чон Уён, был создан для большего. Для власти. Для свободы. Для бесконечной, лёгкой охоты, где добыча сама падала к его ногам, а он мог выбирать, наслаждаться и… забывать. Он знал, на что способны омеги. Вернее, его научили этому с пелёнок. Мать, элегантная и холодная, как алмаз, не уставала повторять: «Альфа твоего статуса — мишень, сынок. Многие захотят прицепиться. Использовать твоё имя, как трамплин. Твои деньги, как спасение. Будь осторожен. Развлекайся, но не опускайся до связей с теми, кто ниже. И никогда, слышишь, никогда не позволяй инстинкту взять верх над разумом. Узлы — это цепи. Дети — обязательства. А обязательства — это слабость». И он слушался. Он был идеальным наследником. Контролировал свои гоны с помощью лучших, дорогущих подавителей из Швейцарии. Развлекался с теми, кто понимал правила игры — красивыми, ухоженными омегами из хороших семей, которые искали не более чем кратковременного внимания принца кампуса. Всё было отлажено, безопасно, цинично. До той чёртовой вечеринки. До того, как подавители, подточенные стрессом и смесью крепких напитков, дали сбой. До того, как мир растворился в густом тумане инстинкта, оставив лишь обрывки ощущений: жар, всепоглощающее желание, и… сопротивление. Да, он смутно помнил царапины. На груди. На спине. Острую, животную боль, смешанную с азартом преодоления. Он помнил запах — не сладкий, приторный, как у многих омег, а какой-то… чистый. Горьковатый, как миндаль, и прохладный, как лес после дождя. Но лица не помнил. Только бледную кожу, широкие, испуганные глаза в полутьме и тихие, сдавленные всхлипы, которые потом превратились… превратились во что-то ещё. А утром — пробуждение в своей собственной постели в пентхаусе, с раскалывающейся головой и телом, исчерченным красными, воспалёнными полосами. Он смотрел на них в зеркало ванной комнаты, и первым чувством было не раскаяние, а раздражение. «Какой дикий зверёныш попался», — подумал он тогда с усмешкой, смазывая царапины дорогой заживляющей мазью. Он даже не стал вспоминать, кто это был. Очередная анонимная ночь. Инцидент. Неприятный, но не критичный. До сегодняшнего дня. До этого Хонджуна. Серый. Незаметный. Вечно сутулящийся, будто старающийся стать ещё меньше, раствориться в фоне. Глаза, всегда опущенные в пол или в книгу. Одежда — дешёвая, бесформенная, скрывающая и без то неброскую фигуру. Заучка. Тот, кого в школе дразнили, и кто, казалось, даже не пытался дать отпор, предпочитая уйти в тень, в свои чертежи и учебники. Уён с трудом вспомнил его имя, когда тот выкрикнул его в толпе. Ким Хонджун. Безликий омега с курса дизайна. И этот… этот никто теперь заявлял, что носит под сердцем его, Чон Уёна, ребёнка? Его наследника? Ярость вспыхнула с новой силой, сжигая всё на своём пути. Уён сжал кулаки так, что коротко остриженные, идеально обработанные ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Боль была желанной, ясной, отвлекающей от хаоса в голове. «Наглость. Чистейшая, беспардонная наглость. Думает, что я проглочу это? Что поверю в его сказки и начну заботиться?» Он вышел из здания в прохладный осенний воздух, но это не принесло облегчения. Его «Астон Мартин», чёрный и блестящий, как панцирь жука, ждал у тротуара. Уён вскинулся за руль, с силой захлопнул дверь и завёл мотор. Рев двигателя был похож на рычание загнанного зверя — мощный, недовольный, готовый сорваться с цепи. Он рванул с места, не глядя на дорогу, доверяя инстинктам и дорогой машине, которая слушалась малейшего движения рук. Мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Нужно было что-то делать. Нельзя просто отмахнуться. Этот омега, этот Хонджун, мог пойти и рассказать кому-нибудь. Мог начать распускать слухи. Мог… Уён стиснул зубы. Нет. Он не даст ему такой возможности. И тогда в его воспалённом гневом сознании созрел план. Жестокий, прямолинейный, как удар кулаком. Он сам всё расскажет родителям. Первым. Изложит как есть: наглый провинциальный омега пытается шантажировать наследника семьи Чон с помощью мнимой беременности. Пусть они видят, до чего дошло. Пусть они сами, с высоты своего положения и власти, скажут этому Хонджуну всё, что он, Уён, думает, но в тысячу раз жёстче, изысканнее и бесповоротнее. Родители умели уничтожать одним взглядом, одним распоряжением по телефону. Они сотрут этого омегу в порошок, и Уён сможет наблюдать за этим, испив сладкого нектара мести. Эта мысль немного успокоила его. Да, именно так. Он не один. За ним — вся мощь клана Чон. Они не позволят какому-то червю испортить их репутацию. Дом семьи Чон возвышался на престижном холме, больше напоминая музей или современный замок, чем жилое помещение. Минималистичные линии белого камня и стекла, идеально подстриженные сады, подъездная аллея, освещённая встроенными в землю светильниками даже днём. Уён пронёсся через ворота, чуть не задев одного из фонарей, и резко затормозил перед парадным входом. Выходя из машины, он не убрал ключи — пусть слуги поставят. Мраморный холл с трёхметровыми потолками встретил его гулкой, прохладной тишиной. Воздух пах дорогими ароматическими диффузорами с нотками лимона и кедра — запах чистоты, денег и безмятежности, который сейчас резал его ноздри, как насмешка. На полированном полу отражались блики от массивной хрустальной люстры, чьи подвески тихо позванивали от сквозняка. Повсюду стояли вазы с экзотическими, только что срезанными цветами — орхидеями, птицами рая, каллами. Всё здесь было безупречно, стерильно, лишено души. Золотая клетка, в которой он вырос и чьи прутья до сегодняшнего дня казались ему сделанными из шёлка. Уён сбросил дорогие туфли из мягчайшей кожи, даже не глядя, куда они упали — их тут же бесшумно подхватит и поставит на место один из невидимых слуг. Он прошёл через холл, его шаги гулко отдавались в пустоте, и направился в восточную гостиную — место, где родители обычно проводили время после обеда. Они сидели там — две монументальные фигуры, олицетворяющие собой незыблемость его мира. Отец, Чон Мёнхо, в строгом тёмно-синем костюме, не снятом даже дома, сидел в глубоком кожаном кресле у камина (не работающего, декоративного, но от этого не менее впечатляющего). В его руках была развёрнута финансово-экономическая газета, печатный символ его империи. Его присутствие было физически ощутимо — тяжёлое, спокойное, как гранитная скала. Седая, идеально подстриженная щетина, острый, пронзительный взгляд из-под нависших бровей, даже расслабленная поза источала непререкаемый авторитет. Мать, Чон Ари, сидела напротив на низком диване из белого шелка. Она была воплощением холодной, выверенной красоты. Идеально уложенные каштановые волосы, безупречный макияж, подчёркивающий высокие скулы и тонкие губы. На ней было платье простого кроя невероятно дорогого песочного оттенка, а в длинных, изящных пальцах она держала фарфоровую чашку с травяным чаем. Её аура была иной, чем у отца — не давящей, а пронизывающей, как ледяной ветер, знающий все твои слабости. — Уён? — мать подняла на него глаза, и почти сразу её идеальные брови чуть сдвинулись, уловив что-то в его осанке, в напряжённом лице. Её нос, чувствительный к феромонам, несомненно, уловил бурю, которую он принёс с собой. — Что-то случилось? — её голос был ровным, но в нём уже звучала лёгкая сталь. Отец не оторвался от газеты, но уголок страницы был чуть опущен, обозначая внимание. Уён остановился напротив них, на роскошном персидском ковре, стоившем больше, чем весь дом, в котором вырос Хонджун. Он сложил руки на груди, не столько в защитной позе, сколько чтобы скрыть лёгкую, предательскую дрожь в пальцах, которую вызывала не нервозность, а невыплеснутая ярость. — Да, случилось, — сказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло, чуть громче, чем нужно. — И я хочу рассказать вам первым. Прямо сейчас. Прежде чем эта… эта новость дойдёт до чужих ушей и начнёт обрастать слухами. Теперь отец отложил газету. Положил её аккуратно на боковой столик из чёрного дерева. Снял очки в тонкой золотой оправе. Его движение было медленным, весомым. Он посмотрел на сына тем взглядом, который заставлял трепетать вице-президентов его корпорации. — Говори, — сказал он. Одно слово. Не требующее, но повелевающее. Уён сделал глубокий вдох, набирая воздуха, чтобы выплеснуть яд, который разъедал его изнутри. — Сегодня ко мне подошёл один омега. Из университета. — Он выдерживал паузу, стараясь, чтобы его голос звучал презрительно и спокойно. — И утверждает, что беременен от меня. В комнате повисла тишина. Не просто отсутствие звука. Это была тишина, которая вбирала в себя всё, становилась осязаемой, тяжёлой. Её нарушало лишь тихое, мерное тиканье старинных напольных часов в углу — антикварного швейцарского механизма, отсчитывавшего секунды их безупречной жизни. Тик-так. Тик-так. Каждый звук отдавался в тишине, как удар маленького молоточка по натянутой струне. Мать не шелохнулась. Не моргнула. Но её лицо стало ещё более непроницаемым, будто вырезанным из льда. Она медленно, с абсолютным контролем, поставила фарфоровую чашку на стеклянную поверхность стола перед диваном. Звук был крошечным, хрустально-чистым, и от этого ещё более зловещим. — Какой омега? — спросила она. Её голос был ровным, но в нём не было и тени материнской заботы. Это был голос стратега, оценивающего угрозу. Уён почувствовал прилив уверенности. Вот оно. Сейчас они поймут. Увидят абсурдность. — Никому не известный. Учится в моём университете, на дизайнера. Ким Хонджун. — Он выплюнул это имя, как нечто горькое и грязное. — Бедный, как церковная мышь. Без связей, без семьи, без положения. Серый, как мышь, и выглядит соответственно. — Уён сжал челюсти, чувствуя, как гнев снова подкатывает волной. — Он решил, видимо, что я — его золотой билет. Пришёл ко мне с тестом на беременность. С двумя полосками. Я, конечно, выгнал его. Но он может начать болтать… Он ожидал возмущения. Ожидал, что отец хмыкнет с презрением, а мать сделает то изящное движение рукой, которое означало: «Разберись, сынок. Уничтожь проблему». Он ждал, что они скажут: «Да как он смеет? Наш сын? Нашего рода?», что их гордость будет оскорблена так же, как и его. Он ждал поддержки. Соучастия в его ярости. Но вместо этого… Отец медленно, очень медленно положил очки на газету. Его тяжёлый, пронизывающий взгляд уставился на Уёна. В нём не было ни гнева, ни насмешки. Была холодная, аналитическая оценка. — Ты уверен, что это неправда? — спросил он. Его голос был низким, спокойным, и от этого каждое слово обретало вес свинца. Уён замер. Сердце его на мгновение ёкнуло, пропустив удар. — Конечно, неправда! — вырвалось у него, но в его собственном голосе прозвучала фальшивая нота, которую он сам же и услышал. — Вы же знаете меня, я… я всегда контролирую… я… — он запнулся, и в памяти, как проклятие, всплыли обрывки той ночи: головокружительная слабость от провала подавителей, всепоглощающий, слепой инстинкт, жар, спутанность сознания… и утро. Утро в своей постели. И царапины. Множество красных, гневных полос на груди, на животе, на спине. Следы борьбы. Или… страсти? Он их тогда так не интерпретировал. Но сейчас, под тяжёлым взглядом отца, эти воспоминания обрели новый, ужасающий смысл. — Я был в гоне, — с трудом выдавил он, чувствуя, как горит лицо уже не от гнева, а от внезапного, унизительного стыда. — Я не помню подробностей. Но это не значит, что… — Это значит именно то, что мы думаем, — перебила его мать. Её голос разрезал воздух, как лезвие. В нём не было ни злости, ни паники. Только холодная, безжалостная рассудочность. Словно она решала сложную математическую задачу, а не судьбу своего сына. — Если ты был в состоянии гона без должного подавления, ты мог потерять контроль. Ты мог… вступить в контакт. Биология — вещь неумолимая, Уён. Особенно для таких сильных альф, как ты. — Но… он! — Уён повысил голос, отчаянно цепляясь за своё видение ситуации. — Он, наверняка, сам подстроил! Проследил, подкараулил, воспользовался моим состоянием! Он же явно не из тех, кого я… кого я мог бы даже заметить! Отец резко поднялся с кресла. Его фигура, высокая и мощная, возвышалась над Уёном, и тому, вопреки всему, пришлось сделать инстинктивный шаг назад. В комнате будто стало меньше воздуха. — Оставь эти детские оправдания, — прогремел отец, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, сдержанная ярость. Но ярость была направлена не на омегу, а на него, на Уёна. — Ты понимаешь, какой это скандал? Думаешь только о своём испорченном настроении? — Он сделал шаг вперёд, и Уён почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Если эта история каким-то образом просочится в прессу… Если кто-то узнает, что наследник семьи Чон, альфа нашей крови, оплодотворил омегу из низов и бросил его на произвол судьбы… Ты представляешь, что будет с акциями? С репутацией? С доверием партнёров? Ты хочешь одним глупым поступком, одной ночью слабости, разрушить то, что строилось поколениями? Слова отца били, как молот, каждое — точно в цель. Уён стоял, оглушённый. Он ждал поддержки, а получил обвинение. Его собственная ошибка, его потеря контроля, теперь ставилась ему в вину не как личный промах, а как угроза династии. — Но я… — его голос сорвался, стал слабым, почти детским. — Я не хочу иметь с ним ничего общего! Я не хочу этого ребёнка! — Это не обсуждается, — твёрдо, как приговор, произнесла мать, не вставая с дивана. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство, будто она уже строила планы, просчитывала варианты. — Если беременность подтвердится — а мы, конечно, отправим его на самое тщательное, приватное обследование к нашим врачам — ты женишься на нём. Сердце Уёна просто ухнуло вниз, в какую-то ледяную бездну. Мир поплыл, задрожал на грани реальности. — Что?! — крик, настоящий, неконтролируемый, сорвался с его губ, слишком громкий, слишком дикий для этой стерильной, безупречной комнаты. Он никогда так не кричал на родителей. Никогда. — Вы… вы с ума сошли?! Вы не можете заставить меня жениться на этом… на этом существе! — Можем, — холодно, без единой эмоции, ответил отец. Его лицо было каменной маской. — Ты наш единственный сын. Ты — прямое продолжение рода. Ты — лицо семьи Чон в следующем поколении. У тебя есть обязанности, которые важнее твоих капризов и отвращений. Ты не имеешь права выбирать лёгкий, позорный выход, когда на кону стоит честь всего нашего рода. Ребёнок нашей крови не будет расти где-то на окраине, как бастард. Он будет воспитан здесь. Со своим положением. Со своей фамилией. — Но он… — в отчаянии, теряя последние козыри, Уён выпалил то, что казалось ему самым веским аргументом. — Вы же не видели его! Он уродлив! Необразован, забит, зануден! Он — нищий заучка, полное ничтожество! Я не позволю какому-то жалкому омеге, выросшему в грязи, стать частью нашей семьи! Войти в этот дом! Сидеть за нашим столом! Мать резко поднялась. Её движение было стремительным, как удар кобры. Все её изящество куда-то испарилось, осталась только стальная, неумолимая воля. Она подошла к нему вплотную. И хотя она была ниже его, её присутствие подавляло. — Следи за словами, Чон Уён, — прошипела она, и каждый слог был отточен, как клинок. — Ты говоришь о потенциальной матери твоего ребёнка. О носителе твоего наследника. Ты можешь ненавидеть этого омегу сколько угодно. Можешь презирать его происхождение, его манеры, его лицо. Это твоё право. Но ребёнок — это твоя кровь. Кровь Чонов. И он будет защищён, обеспечен и признан. А для этого нужен законный брак. Всё остальное — досужие домыслы и детские истерики. Эти слова — «твой ребёнок», «твоя кровь» — пронзили его насквозь, как раскалённые спицы. Он физически почувствовал тошноту. Его ребёнок. Растущий внутри того бледного, дрожащего существа с опущенными глазами. Он не мог представить этого. Не мог представить, как будет делить с ним пространство. Как будет видеть его каждый день за завтраком. Как его тихий, робкий голос будет звучать в этих стенах. Как его запах — этот горьковатый, нищенский запах миндаля и пыли — смешается с дорогими ароматами их дома. Ему стало физически плохо, желудок сжался спазмом. — Я не женюсь, — прошипел он уже почти беззвучно, в последней, отчаянной попытке вырвать хоть крупицу свободы, хоть намёк на выбор. — Я откажусь от наследства. Уйду. Я не позволю вам… Отец ударил кулаком по стеклянной поверхности журнального столика. Удар был неистовым, яростным. Хрустальная ваза с орхидеями подпрыгнула и со звоном опрокинулась, вода разлилась, цветы беспомощно упали на персидский ковёр. Но отец не смотрел на это. Его взгляд был прикован к сыну. — Ты женишься, если ребёнок подтвердится! — его голос гремел, заполняя всё пространство, не оставляя места для возражений. — Это не предложение. Это приказ. Конец. Разговора. Последние два слова он отчеканил отдельно, вбивая их, как гвозди, в сознание Уёна. Уён задохнулся. Не от крика, а от чего-то большего — от ощущения, что его самого только что приковали цепями к скале. Его собственная ярость, ещё минуту назад такая яркая и направленная вовне, обернулась против него, смешалась с паникой, с чувством предательства, с леденящим ужасом перед будущим. Его родители — его опора, его стена, его гарантия безупречной жизни — только что продали его. Обменяли его свободу, его счастье, его личность на репутацию семьи, на биологическую случайность. Он не выдержал их взглядов — холодного расчета матери и яростной непреклонности отца. Он резко развернулся, почти споткнувшись о ножку кресла, и выскочил из гостиной, с силой, сотрясающей стены, захлопнув за собой тяжелую дубовую дверь. Он не побежал, а почти летел по длинному, освещённому коридору в свою личную часть дома — анфиладу комнат на западном крыле. Его шаги были неровными, сбивчивыми. Слуги, мелькавшие в дверях, поспешно отшатывались, почуяв бурю его феромонов — теперь уже отчаянных, ядовитых, полных бессильной ярости. Он ворвался в свою спальню — просторное, минималистичное пространство в серо-стальных тонах, с панорамным окном во всю стену, открывающим вид на город, который, как ему всегда казалось, лежал у его ног. Сейчас этот вид казался насмешкой. Он захлопнул дверь, щёлкнул замком (бесполезный, детский жест — у родителей были ключи от всего) и, сделав несколько шагов, рухнул лицом вниз на огромную кровать с бельём из египетского хлопка. Глухой, подавленный крик вырвался из его груди и утонул в подушке. Он бил кулаком по матрасу, по стене рядом, ощущая, как ярость, не нашедшая выхода, бьётся в нём, как птица с перебитыми крыльями. Всё внутри кипело и плавилось: ненависть к Хонджуну — слепая, всепоглощающая, за то, что тот вообще появился на его горизонте; злость на родителей — острая, горькая, за предательство, за то, что они увидели в нём не сына, а инструмент; и самое страшное — отчаяние. Чистое, животное отчаяние загнанного в угол зверя, который только что осознал, что клетка, в которой он жил, на самом деле была не золотой, а стальной, и дверь в неё только что захлопнулась навсегда. — Чёртов омега… — прошипел он в ткань подушки, его голос был хриплым от сдерживаемых слёз ярости. — Ничтожный, жалкий… Ты… ты разрушил всё. Всё. Он лежал так, не двигаясь, пока сумерки не начали окрашивать комнату в синие тона, а огни города не зажглись за окном, словно насмешливые, далёкие звёзды. Его мир, такой отлаженный и предсказуемый, рухнул за один день. И на его обломках теперь стоял призрак бледного омеги с двумя полосками в дрожащих руках. --- А в это время, в двадцати километрах отсюда, в своей крошечной, холодноватой комнате в общежитии для малоимущих, Ким Хонджун сидел на краю кровати, прижимая ладони к ещё плоскому, ничем не выдающему себя животу. Он не знал, что его имя уже прозвучало в стенах особняка на холме. Не знал, что его судьба, и без того висящая на волоске, только что была перечёркана, подписана и запечатана холодной волей людей, которых он видел только на фотографиях в журналах. Не знал, что для Чон Уёна он стал олицетворением краха, цепью и приговором. Он сидел в тишине, нарушаемой лишь шумом водопровода у соседей и далёким гудком поезда. Он молился. Не Богу — он давно разуверился в том, что кто-то наверху слушает таких, как он. Он молился вселенной, науке, случайности. Молился, чтобы маленькое, нежеланное существо внутри него было здорово. Чтобы оно было сильным. Чтобы смогло выжить в мире, который, Хонджун уже чувствовал это костями, будет для него недобрым. Он гладил живот через тонкую ткань футболки, и его пальцы, обычно уверенные с карандашом, сейчас дрожали. — Держись, — прошептал он в пустоту, и его голос прозвучал так тихо, что его не услышал бы никто, даже если бы комната не была пуста. — Пожалуйста, просто держись. Даже если… даже если всё будет против нас. Он ещё не знал, насколько всё будет против. Но он выживал с детства. И теперь ему предстояло выживать за двоих. В одиночку. В мире, который только что показал ему, что у него нет ни малейшего шанса на понимание.