Часть 12

у меня сейчас будет плюс минус разгруженная рабочая неделя, поэтому главы будут. И ещё мне как автору интересно, чем именно вас зацепила именно эта работа? Буду благодарна если оставите свой ответ. 💖💖💖💖💖 Комната была погружена в густую, ватную тишину. Её нарушали лишь два звука: слабый, прерывистый стук сердца Хонджуна, отдававшийся в его ушах гулким эхом, да тихий, чуть слышный шелест его собственного дыхания — поверхностного, осторожного, будто он боялся, что даже этот простой акт спровоцирует новую волну тошноты. Он лежал на спине, укрытый до подбородка лёгким шелковым одеялом, и смотрел в потолок, где узор из теней, отбрасываемых ночником, плыл и колыхался перед его затуманенным взором. Эти тени были единственным движением в комнате — всё остальное замерло, застыло в ожидании, когда очередной спазм отпустит измученное тело. Сегодня было особенно тяжело. Не просто утренняя тошнота, проходящая к полудню. Это было всепоглощающее, волнообразное недомогание, которое началось с рассветом и не отпускало уже несколько часов. Каждая клетка его тела, казалось, взбунтовалась против нового, чужеродного состояния. Желудок сжимался спазмами, голова была тяжёлой, как налитая свинцом, а в горле стоял горький, металлический привкус, от которого не спасала даже вода. Даже мысль о ней вызывала отвращение, новый виток тошноты. Он был бледен, почти прозрачен в тусклом свете ночника. Черты лица заострились, скулы обозначились резче, под глазами легли глубокие, лиловые тени, которые даже в полумраке выглядели как синяки. Губы, обычно бледно-розовые, сейчас были бескровными, потрескавшимися. Влажные от пота волосы тёмными прядями прилипли к вискам и лбу, подчёркивая болезненную худобу лица. Он напоминал старую фотографию, выцветшую и почти стёртую временем, — очертания ещё угадывались, но красок уже не осталось. Слабость была такой всепоглощающей, что даже поднять руку, чтобы отереть пот со лба, казалось непосильной задачей. Он просто лежал, позволяя времени течь сквозь него, не в силах ни ускорить его, ни замедлить. Каждая секунда длилась вечность, каждая минута превращалась в бесконечность. Тихое постукивание в дверь прозвучало как гром среди ясного неба. Он вздрогнул всем телом, и это резкое движение отозвалось новым спазмом в желудке, заставив его зажмуриться и прижать руку к животу, словно пытаясь защитить малыша от собственной неконтролируемой реакции. Сердце, и без того колотившееся неровно, подпрыгнуло и забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Войдите… — прошептал он, но голос прозвучал так тихо, так надтреснуто, что сам он едва расслышал его. Вероятно, за дверью никто не услышал. Но дверь открылась. За дверью, в полумраке просторного коридора, залитого мягким, дежурным светом, стоял Уён. Он пришёл сюда, сам не зная зачем. Услышав от служанки, торопливо доложившей о состоянии молодого господина, что «молодой господин Ким сегодня совсем плох, даже не вставал, и завтрак стоит нетронутый», его ноги сами, против воли, против разума, против всего, во что он привык верить, принесли его к этой двери. Внутри него клокотала знакомая, едкая смесь. Раздражение — на эту вечную слабость, на то, что его идеально выстроенный, контролируемый мир снова нарушен, снова выбит из колеи присутствием этого омеги. Колкость — готовые, отточенные фразы, которые он мысленно швырял в закрытую дверь, репетируя очередной ядовитый монолог. Глухая, бессильная злость — на себя, на ситуацию, на то, что он вообще здесь стоит. Но поверх всего этого, как масляная плёнка на воде, как дым над пожарищем, растекалась новая, абсолютно чужая эмоция — острая, животная тревога. Она не спрашивала разрешения, не подчинялась логике. Она просто была. Она сжимала его внутренности холодными, невидимыми пальцами, заставляла сердце биться неровно, противным, отрывистым ритмом, от которого в груди становилось тесно и больно. «Он там… и он не просто капризничает, не просто привлекает внимание. Он по-настоящему, физически болен. И это не игра, не манипуляция. Это — реальность». Мысль эта была не мыслью даже, а физическим ощущением, острым уколом где-то под рёбрами, от которого перехватывало дыхание. Он толкнул дверь и вошёл. То, что он увидел, заставило его замереть на пороге, пригвоздив к месту. Хонджун лежал на кровати, такой маленький и почти невесомый на огромной, роскошной постели, что казался не человеком, а призраком, случайно забредшим в этот мир из другого измерения. Бледность его была неестественной, пугающей — не та здоровая бледность светлокожих людей, а болезненная, серая, с синеватым оттенком у губ. Глаза, огромные и тёмные на этом обескровленном лице, смотрели на него с таким выражением… В них не было страха. Не было той привычной, рефлекторной паники, которую он вызывал раньше. В них было только глубокое, бездонное изнеможение. Усталость существа, которое боролось так долго, что забыло, зачем и против кого. Он не мог даже пошевелиться, чтобы приветствовать вошедшего. Только веки дрогнули, и взгляд медленно, с усилием, сфокусировался на фигуре в дверях. Уён почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в комнате. Это было нечто иное. Страх. Но не тот, привычный страх за себя или за свой статус. Это был страх… за него. За это бледное, неподвижное существо, которое даже не могло ответить на его появление. Страх, парализующий, леденящий, абсолютно новый и оттого вдвойне пугающий. Он сделал шаг вперёд, потом другой. Его ноги двигались сами, помимо его воли, подчиняясь какому-то древнему, инстинктивному импульсу, который был сильнее разума. Он остановился у кровати, глядя на Хонджуна сверху вниз. — Эй, — его голос прозвучал хрипло, простуженно, потеряв всю привычную язвительность. — Ты в норме? Ты весь день тут пролежал? Глупый вопрос. Бессмысленный. Он сам видел, что не в норме. Но слова вырвались сами, заполняя тишину, разрывая этот леденящий ужас. Хонджун сглотнул — это движение далось ему с видимым трудом — и попытался ответить. Его губы шевельнулись, но звук, который вырвался наружу, был едва слышен. — Да… всё хорошо… — прошептал он, и это «хорошо» прозвучало такой чудовищной, абсолютной ложью, что Уёну захотелось закричать. — Я вижу, как хорошо, — буркнул он, и в его голосе, помимо его воли, прозвучала не привычная колкость, а что-то другое. Сдавленное, напряжённое. Беспомощное. Он резко развернулся и вышел из комнаты, почти выбежал. Не потому, что не хотел оставаться. Потому что оставаться было невыносимо. Потому что вид этого бледного, измученного лица, этих глаз, полных такой глубокой усталости, разрывал его изнутри, ломал ту стену, которую он строил годами. В коридоре он остановился, прислонившись спиной к стене, и попытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь. Он вытащил телефон, нашёл номер семейного врача и нажал вызов, даже не глядя на экран. Палец дрожал, когда он подносил трубку к уху. — Доктор Кан? — его голос звучал резко, почти грубо. — Это Чон Уён. Нужно срочно приехать. В особняк. Да, сейчас. --- Доктор Кан приехал удивительно быстро, словно ждал этого звонка. Уён встретил его в холле и без лишних слов проводил в комнату Хонджуна. Сам он остался в коридоре, прислонившись к стене напротив двери. Он не мог войти. Не мог снова смотреть на это лицо. Но и уйти не мог. Время тянулось бесконечно. Каждая минута ожидания длилась вечность. Он слышал приглушённые голоса за дверью, шаги, щелчки открываемой сумки с инструментами. Внутри всё кипело, раздираемое противоречиями. Он злился на себя за эту тревогу. За то, что не может просто уйти, заняться делами, забыть. Но ноги не слушались. Тело отказывалось подчиняться. Наконец дверь открылась, и вышел доктор Кан. Уён оттолкнулся от стены и шагнул к нему, не в силах скрыть нетерпение. — Ну что там? Доктор Кан посмотрел на него с тем спокойным, профессиональным выражением, которое не выдавало эмоций. — Сильный токсикоз. У некоторых омег так бывает. Организм бурно реагирует на гормональную перестройку. Обычно к 12–14 неделе всё приходит в норму. У него сейчас где-то 15-я, должен был бы уже пойти на спад, но, видимо, индивидуальная реакция. Бывает. Уён слушал, впиваясь в каждое слово. Его лицо оставалось каменной маской, но внутри бушевал ураган. — Это… опасно? — слово вырвалось само, против его воли. Он не хотел показывать эту тревогу, эту проклятую заинтересованность. Но оно сорвалось, повисло в воздухе между ними. Доктор Кан чуть приподнял бровь, но профессиональная выдержка не позволила ему показать удивление. — Для него — очень неприятно и изматывающе. Для ребёнка — пока нет, если удаётся поддерживать гидратацию. Он мало пьёт, мало ест. Это основная проблема. Нужно следить, чтобы организм не обезвоживался. Он помолчал, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше. — И ещё один момент, — добавил он осторожно. — Альфа-феромоны, не несущие угрозы, а излучающие стабильность и спокойствие, могут значительно снижать стрессовую нагрузку у беременного омеги. Гормональные бури успокаиваются, если рядом есть… надёжное присутствие. Биология, ничего личного. Уён слушал, и каждое слово врезалось в его сознание, как раскалённое тавро. Он знал эту теорию. Сухую, академическую, из учебников. Но слышать это сейчас, стоя в двух шагах от двери, за которой лежал тот, кого он… он не мог даже сформулировать, кем тот для него был… это было иное. Это прожигало насквозь. — Я выпишу таблетки, витамины, — продолжал доктор Кан, доставая рецептурный блокнот. — И проследите за его рационом. Ему нужно есть. Хоть немного, но регулярно. И уберите все внешние раздражители. Он должен быть спокоен. Никакого стресса, никаких волнений. — Спасибо, доктор, — Уён взял рецепт, даже не взглянув на него. Его взгляд снова приклеился к двери. Он проводил доктора до выхода, коротко кивнув на прощание, и сразу же вернулся в коридор. Но вместо того чтобы снова замереть у двери, он достал телефон и набрал номер матери. — Алло, мам, — начал он, когда в трубке раздался знакомый, тёплый голос. — У нас всё нормально. Это я заранее звоню, предугадывая твои вопросы. — Уён? — в голосе Ари послышалось удивление и мгновенная тревога. — Что случилось? Хонджун?.. — С ним всё хорошо, — перебил Уён, но голос его дрогнул. — Вернее… будет хорошо. Сегодня его сильно тошнило, и я вызвал врача. Так что, видишь, я даже не оставил его одного. Всё под контролем. Пауза. Ари явно переваривала информацию. — Ты вызвал врача? — переспросила она, и в её голосе зазвучали тёплые, удивлённые нотки. — Сам? — А что здесь такого? — огрызнулся Уён, но огрызнулся беззлобно, скорее по привычке. — Не тащить же его в клинику в таком состоянии. Я что, по-твоему, совсем бессердечный? — Нет, сынок, — мягко сказала Ари. — Ты совсем не бессердечный. Ты просто очень долго притворялся. И я… я горжусь тобой. Правда. Уён промолчал, но по его лицу скользнула тень — не то смущения, не то боли. — Мам, — вырвалось у него через мгновение. — Почему у него такой сильный токсикоз? Врач сказал, что в его сроки уже должно быть легче. Он… в него всегда такой? Ари вздохнула в трубке, и в этом вздохе слышалась глубокая, материнская мудрость. — Ох, сынок. Помнишь, я рассказывала тебе, как тяжело мне было, когда я носила тебя? Уён кивнул, хотя понимал, что мать не видит его жеста. Он помнил обрывки этих разговоров из детства — как она лежала пластом, как отец отменял важные встречи, чтобы быть рядом. — Помню, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от двери. — Твой отец, — продолжала Ари, и голос её стал мягче, теплее, — при всём своём… деловом подходе, находил тогда время. Просто сидел в комнате, когда мне было особенно плохо. Работал с документами, читал. Молча. Но его присутствие… его феромоны в состоянии покоя… это действовало лучше любого лекарства. Биология, сынок. Альфа-феромоны, не несущие угрозы, а излучающие стабильность, могут творить чудеса. — Но он же там… один, — вырвалось у Уёна, и в его голосе прозвучало странное, сдавленное напряжение, почти отчаяние. — Разве… разве это не должно… помогать? Твоё присутствие? Ари грустно, но понимающе улыбнулась. Он словно увидел эту улыбку — тёплую, чуть печальную, полную той мудрости, которая приходит только с годами и с опытом. — Моё — помогает. Как присутствие любой родственницы, излучающей заботу. Но есть нюансы, Уён. Связь между отцом ребёнка и носителем… она на биологическом уровне иная. Более глубинная. Более древняя. Его организм, его инстинкты… они могут ждать сигналов именно от тебя. Даже если его разум их боится. Даже если он сам их отрицает. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в его сознание, осесть там, прорасти. — Он не попросит, сынок. Никогда. Он скорее измучит себя до предела, чем протянет руку. Из гордости. Или, что более вероятно, из страха быть отвергнутым. Или… быть неправильно понятым. Ты же знаешь, каково это — бояться протянуть руку? Слово «страх» повисло в воздухе между ними тяжёлым, неоспоримым фактом. Уён отвернулся, уставившись в тёмное окно в конце коридора, за которым ничего не было видно, кроме собственного отражения — бледного, напряжённого, чужого. Он сжал кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони до боли. — Почему он такой? — вопрос вырвался низким, почти рычащим звуком. — Эта… эта беспомощность. Эта… я не могу подобрать слово. Это же… это невыносимо просто смотреть. Он спрашивал не о физическом состоянии. Он спрашивал о самой сути Хонджуна. О том, что с первого дня цеплялось за его нервы, раздражало, бесило, а теперь, против всякой логики, против всей его воли, цеплялось и за что-то ещё, глубоко внутри, куда он никому не позволял заглядывать. — А ты почему такой, Уён? — её голос был тихим, но каждое слово отчеканивалось точно, как удар молота по наковальне. — Зачем эта постоянная броня? Этот лёд? Кого ты пытаешься заморозить? Его? Или, может быть, те самые чувства, которые уже начинают оттаивать, как ни старайся их заморозить? Уён замер. Его дыхание на мгновение остановилось, перехваченное спазмом. Он чувствовал, как её слова, точные как скальпель хирурга, вскрывают то, что он так тщательно запирал на самые крепкие замки. То, что он отказывался признавать даже перед собой. — Мам… — он начал, и голос его сломался, потеряв всю привычную твёрдость, всю надменность, всю гордость. — Он… он сводит меня с ума. Каждым своим вздохом. Каждой этой дрожью. Каждым испуганным взглядом. Я злюсь. Я в ярости. Но… я не могу просто уйти. Я не могу не знать, что там, за этой дверью. Я стою здесь уже который час, как идиот, и не могу заставить себя уйти. Это было признание. Голое, болезненное, унизительное в своей абсолютной, беззащитной откровенности. Признание полного, тотального поражения его собственной, железной воли, которую он так долго и тщательно выстраивал. — Это и есть та самая связь, сынок, — голос Ари был мягким, но в нём звенела сталь. — Она не выбирает удобные формы. Она не спрашивает разрешения. Она приходит как цунами — ломая, сметая всё на своём пути, не оставляя камня на камне от твоих выстроенных крепостей. Она болезненна. Она пугает. Но она — настоящая. И твоя задача теперь — не отрицать её, не бороться с ней, а научиться… направлять. Быть альфой — это не только о силе и о контроле. Это, в первую очередь, об ответственности. О защите. Даже если то, что нужно защищать, кажется тебе слабым, раздражающим и… таким, что душа разрывается от одного взгляда. Уён закрыл глаза, прижимаясь лбом к прохладной стене. Он чувствовал, как по его телу прокатывается волна чего-то горячего и горького. Стыд? Бессилие? Или начало того самого принятия, которого он так боялся всю свою сознательную жизнь? — Он заслуживает… — прошептал он, и голос его был полен немой агонии, раздирающей изнутри. — Он заслуживает чего-то лучшего. Чем это. Чем я. Я… я не знаю, как быть… тем, кто ему нужен. Я не умею. Меня не учили. — Ты уже становишься им, — сказала Ари твёрдо, и в её голосе не было сомнений. — Каждый раз, когда ты сдерживаешь ядовитое слово, готовое сорваться с языка. Каждый раз, когда твоя рука, вместо того чтобы оттолкнуть, убирает с его пути опасность. Каждый раз, когда ты стоишь здесь, в темноте, и терзаешься. Он не слышит этих слов, Уён. Но на каком-то, самом глубоком, инстинктивном уровне… он может чувствовать сдвиг. Изменение твоих феромонов. Они сейчас… они не атакуют. Они не давят. Они… присутствуют. И для омеги в его состоянии даже нейтральное, неагрессивное присутствие своего альфы — это сигнал. Сигнал, что он не один. Что территория, на которой он находится, под защитой. Это биология. Древняя, как мир. Сильнее любых слов. Он открыл глаза и снова уставился на дверь. Внутри него что-то капитулировало окончательно и бесповоротно. Какая-то внутренняя крепость, которую он строил годами, рухнула, подкошенная этими простыми, точными словами. Рухнула, открывая взору развалины, среди которых, пробиваясь сквозь щебень и пыль, уже виднелся первый, хрупкий, но живой росток чего-то нового. Чего-то, чему он пока не мог подобрать названия. — Я не знаю, что делать, — признался он, и в этом признании не было уже ни злости, ни вызова, ни привычной гордости. Была только усталая, смиренная, абсолютная растерянность человека, впервые в жизни столкнувшегося с тем, что не поддаётся контролю. — Пока — ничего, — мягко сказала Ари. — Просто будь. Если не можешь быть внутри — будь снаружи. Не как надзиратель. Не как тюремщик. Как… стража. Как часовой. Позволь своим инстинктам делать свою работу. Не борись с ними. Они мудрее твоего гнева. Они старше твоей гордости. — Пока, сынок, — добавила она после паузы. — Спасибо, что позвонил. И спасибо… что не оставил его. — Пока, мам, — выдохнул Уён и убрал телефон. Он остался один в пустом, залитом мягким светом коридоре. Отодвинулся от стены, сделал несколько неуверенных, почти шатких шагов. Остановился. Посмотрел на дверь. Он не вошёл в комнату. Не решился. Не смог. Но он подошёл к самой двери, остановился в сантиметре от неё. Медленно, почти благоговейно, поднял руку и положил ладонь на прохладное, гладкое дерево. Под пальцами не было ничего — только гладкая поверхность, только тишина. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни вздоха, ни шороха, ни стона. Только мёртвая, ватная тишина. И тогда он позволил себе сделать то, чего никогда раньше не делал сознательно. Ни разу в жизни. Он перестал сдерживать свои феромоны. Не выпустил их агрессивной, подавляющей волной, как делал всегда, когда чувствовал угрозу или раздражение. Нет. Он просто… перестал их контролировать. Перестал насыщать их злобой и отторжением. Отпустил контроль. Позволил им быть теми, чем они были на самом деле. И они, освобождённые от железной хватки его воли, начали меняться. Тяжёлый, горьковато-пряный аромат виски и сандала, который всегда сопровождал его, смягчился, потерял агрессивные ноты. Стал глубже, теплее, объёмнее. В нём проступили новые оттенки — запах прогретой солнцем кожи, запах тёплой, влажной земли после дождя, запах древесной смолы, источающейся из соснового ствола в жаркий полдень. Это был запах покоя. Запах защиты. Запах дома. Запах, который не атакует, не требует, не давит — просто обволакивает, создавая невидимый, но надёжный кокон. Он стоял, прижав ладонь к двери, и дышал ровно, глубоко, наполняя пространство вокруг себя этим новым, тихим, бессловесным посланием. Посланием, в котором не было слов, не было обещаний, не было даже понимания того, что он делает. Было только простое, инстинктивное, древнее, как сам мир, утверждение: «Я здесь. Территория под защитой. Можно не бояться. Можно отдыхать». Он не знал, проникнут ли эти феромоны сквозь щели, почувствует ли их Хонджун. Дверь была слишком плотной, слишком дорогой, слишком хорошо подогнанной. Возможно, нет. Но он стоял. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Единственное, что подсказывала ему его природа, очищенная на мгновение от шелухи гнева, гордыни и отрицания. --- Внутри комнаты Хонджун, лежащий в полузабытьи, вдруг почувствовал едва уловимые изменения. Не запах — дверь была слишком плотной. Но что-то в самой атмосфере, в давлении воздуха, в качестве тишины за дверью… что-то изменилось. Та ледяная, колючая, давящая напряжённость, которая обычно исходила от присутствия Уёна и которую он, омега, чувствовал даже сквозь стены, даже на расстоянии, даже когда тот не говорил ни слова, — эта напряжённость куда-то отступила. Растворилась. Исчезла. Её место заняло нечто иное. Нечто плотное, тёплое, тяжёлое. Как тёплое, пушистое одеяло, которое кто-то заботливо набросил поверх уже имеющегося. Как надёжная стена, за которой можно спрятаться от всего мира. Это ощущение не снимало тошноту. Не убирало слабость. Не возвращало силы. Но оно делало нечто иное, не менее важное. Оно гасило панику. Ту фоновую, хроническую, въевшуюся в каждую клеточку панику, что жила в нём с того самого дня, как он переступил порог этого дома. Ту постоянную готовность к удару, к боли, к унижению. Ту дрожь, которая стала частью его существа. Он не понимал, что это. Не мог объяснить. Решил, что это просто усталость, что галлюцинации от слабости, что ему кажется. Но его тело, его измученные, загнанные в угол инстинкты, откликнулись без участия разума. Дыхание, ранее прерывистое, поверхностное, судорожное, стало чуть глубже, чуть ровнее. Мускулы, сведённые постоянным, хроническим ожиданием удара, расслабились на миллиметр. На неуловимую, но важную величину. Пальцы, судорожно сжимавшие край одеяла, разжались, позволяя ткани упасть свободно. Он не уснул. Но погрузился в состояние, близкое к забытью, к той спасительной серой зоне, где боль и тошнота отступали на второй план, уступая место тяжёлому, безмысленному, почти животному покою. Тому покою, который даёт только чувство абсолютной, инстинктивной безопасности. --- А Уён простоял у двери неведомо сколько времени. Минуты? Часы? Он потерял счёт времени. Пока не онемели ноги от неподвижности, пока не перестала дрожать мелкая, почти неосязаемая дрожь в его руке, прижатой к прохладному дереву. Он не решился войти. Не решился нарушить эту хрупкую, только что установившуюся гармонию. Не решился сказать что-то, что могло всё испортить. Он просто сделал то, что подсказывала ему его природа, очищенная на мгновение от шелухи гнева, гордыни и отрицания. Он занял позицию. Заложил основу. Сделал первый, неуверенный, почти неосознанный шаг в ту сторону, где кончалась ненависть и начиналась та самая, страшная и неизведанная территория. Территория ответственности. Территория защиты. Территория, на которой нет места для гордости и контроля, а есть только древний, как мир, инстинкт — оберегать то, что слабее. Когда он, наконец, оторвал ладонь от двери и медленно, с неохотой, побрёл в свою часть дома, в коридоре было всё так же тихо. Но тишина эта была другой. Не враждебной. Не давящей. А наполненной чем-то новым, едва родившимся. Чем-то, что могло стать началом. У двери, в том месте, где только что стоял альфа, всё ещё витал в воздухе его запах — тёплый, глубокий, успокаивающий. Запах защиты. Запах присутствия. Запах, который не требовал ответа, не ждал благодарности. Просто был. И где-то глубоко внутри комнаты, за закрытой дверью, Хонджун, погружённый в спасительное забытьё, впервые за долгое время не вздрагивал во сне. Его лицо, обращённое к двери, было спокойным. Дыхание — ровным. А рука, как всегда, лежала на животе, охраняя самое дорогое, что у него было. В этот момент, в этой тишине, разделённой дверью, они были ближе, чем когда-либо прежде. Не физически. Но на том уровне, который не обманешь словами. На уровне инстинктов. На уровне древней, как мир, связи между альфой и омегой, несущей под сердцем его дитя. И эта связь, которую они оба так долго отрицали, наконец начала проявляться — тихо, неосознанно, но необратимо. За окном начинал заниматься рассвет. Новый день вступал в свои права. И этот день мог стать первым днём их нового мира — мира, где ненависть постепенно уступает место чему-то другому. Чему-то, чему они пока не смели дать имя.