Глава 1. «Однажды в лагере»

Лето — 1984 год.

Утро летом всегда отличалось от утра другой поры года. Только летом воздух бывает так пропитан свежестью, что в нём ощущается нечто почти неуловимое, как будто сама жизнь становится легче и прозрачнее; и ветер в такие часы не кажется грубым, не ранит, но, напротив, нежно касается кожи, оставляя после себя едва заметные мурашки. Всё вокруг представляется иным — слишком иным, слишком хорошим, даже чрезмерно приятным, до какой-то странной, почти тревожной ясности. Алиса, будучи натурой довольно-таки зябкой и к холоду непривычной, сильно жмурилась, плеская на лицо ледяную воду из-под крана. Как же она ненавидела вставать в такую рань — в этом было что-то противоестественное, почти обидное для неё. Горн снаружи уже вопил вовсю, настойчиво и безжалостно, но шевелиться Лисицына не собиралась, словно надеялась упрямством своим отстоять ещё несколько мгновений покоя. Медленно, едва приоткрыв глаза, она нащупала на плече полотенце и, не торопясь, промокнула лицо. — Лисицына, где ты ходишь?! — воскликнула старшая вожатая, недовольно уставившись на девчонку. Алисе было впору завопить от недовольства и недосыпа, но перечить Марии Станиславовне уж точно не хотелось: это грозило, казалось, не просто выговором, а чем-то куда более серьёзным. В самой этой женщине было нечто такое, что внушало почти инстинктивный страх; она и впрямь могла бы, как думалось Алисе, придушить девчонку подушкой — и при этом не испытать ни малейшего сомнения. На спортплощадке все уже выстроились в несколько рядов; перед ними распинался вовсю физрук, а рядом суетились несколько старших вожатых. Девчонка поспешно собрала волосы в косу, становясь у своего отряда. Подруги легко ей улыбнулись, склонившись в упражнении, и эта простая, почти будничная поддержка почему-то слегка согрела её. — Раз, два, три, и раз, два, три, — командовал Степан Александрович. Лисицына снова нахмурилась, склонившись и правой рукой дотягиваясь до левой ноги. Сколько бы она ни жаловалась, лёгкий утренний холод и ледяная вода делали своё дело: сон снимало как рукой, будто его и не было вовсе, а оставалась лишь усталость — тягучая, не до конца прошедшая — и урчание живота, напоминающее о себе настойчиво и почти обидно. Парни сзади, и естественно, позволяли себе лишнее: пошло шутили о старшей вожатой — самой красивой девушке в лагере — и то и дело филонили, не скрывая этого. Алиса не сдержалась, развернулась к четверым болванам, сведя брови к переносице. Ксюша из её отряда сделала то же самое, слегка коварно усмехнувшись, будто ей даже доставляло удовольствие это маленькое противостояние. — Вы можете заткнуться? — прошипела сквозь зубы Лисицына, уставившись то на одного, то на другого. Нельзя было сказать, что это уж так сильно её раздражало: в гомоне отрядов многие бездельничали, кто-то и вовсе умудрялся улизнуть. Но делать замечания именно этим ребятам вошло у неё в привычку — как если бы в этом заключалась какая-то её личная, упрямая обязанность. — Алиск, а Алиска! — воскликнул высокий брюнет, слегка ей подмигнув, с той самоуверенной лёгкостью, которая всегда вызывала в ней раздражение. — Чего надо? — зыркнула Алиса на мальчишку. Парни рядом гоготнули. — На дискотеку пойдёшь со мной? — лукаво усмехнулся он, приподняв подбородок. Алиса почувствовала, как залилась краской, и точно знала: это видели и другие. Она была готова себя проклясть за этот чёртов изъян — за эту предательскую реакцию, которую никак не могла побороть. Лисицына лишь смерила парня взглядом и отвернулась обратно, стараясь придать лицу как можно больше равнодушия. Когда зарядка уже кончилась и вовсю завопил горн завтрака, все пионеры, октябрята и вожатые маршем направились в столовую, как единое, хоть и шумное, целое. — Кто шагает дружно в ряд? — закричала вожатая пятого отряда, красивая, высокая девушка-комсомолка с густыми каштановыми волосами и загорелой кожей. Как же Алиса мечтала быть похожей на неё — в этом была какая-то тихая, почти детская зависть. — Самый лучший наш отряд! — пропели каждый по-своему, коверкая слова, октябрята. — Так что, идём на дискотеку завтра? — Ксюша слегка пнула Лисицыну в плечо, игриво наматывая тёмные волосы на палец. — Идём! — задорно кивнула Алиса, оживляясь. Дискотека была самым лучшим развлечением в лагере, и даже больше того — самым важным. Никакие концерты, посвящённые концу смены, костры и хороводы не могли сравниться с громкой, весёлой музыкой, с танцами, с этим странным волнением, которое витало в воздухе. И, главное, с интригой вечера: кто же из парней осмелится пригласить девчонку на медляк. — Скоро конец смены уже, грустно как-то, — с досадой в голосе проговорила подошедшая к девочкам Даша. — И не говори, — замотала головой Ксюша. — А кто знает, может, через несколько лет мы приедем сюда уже вожатыми? — закусив губу, мечтала Алиса. В этом предположении было что-то наивное, но вместе с тем искреннее: ей хотелось верить, что это место не исчезнет из её жизни бесследно. — Обещайте, что обязательно найдёмся, когда вернёмся домой? — таинственно проговорила Дашка, задорная девчонка с огромной рыжей копной волос. — Конечно, — протянули Ксюша с Алисой почти одновременно. Сзади кто-то издал смешок, и Алиса резко повернулась, чуть не споткнувшись о камень на земле. — Осторожно, Лисицына, а то до должности вожатой-то не доживёшь, — делано усмехнулся лохматый, как Алиса его называла, болван. — Кто тебя спрашивал, Пчёлкин? — её серые глаза блеснули холодно и резко. — А меня не надо спрашивать, — пожал плечами он с тем равнодушием, которое всегда её злило. Казалось, что единственная беспокоящая его вещь в этой жизни — это отсутствие пачки сигарет в кармане. Пчёлкин курил и, как поговаривали, много, но Алиса этого никогда не замечала. Точнее, никогда не была так близко, чтобы ощутить его запах. Но вряд ли он пах чем-то приятным. Наверняка табаком и, возможно, чем-то горьким. В столовой всё шло своим привычным шумным чередом. Внутри пахло едой — не той, которая являлась у девчонки одной из любимых, но явно не самой отвратительной. Мельком обернувшись вокруг, девчонки встали в очередь, неторопливо переминаясь с ноги на ногу. — Лисицына, Загитова! — сразу прикрикнула повариха, как только девчонки направились в очередь за вишнёвым компотом. Видимо, у той и на затылке имелись глаза. — Что? — испуганно поёжились девочки, втайне надеясь, что повариха сжалится и отпустит их, не заставив работать. Ведь невозможно же, что среди сотни людей она выбрала именно Лисицыну и Загитову. — Вон тарелки, а вот компот, отнесите для пятого и шестого отряда, — кивнула повариха на стол. — Хо-ро-шо, — недовольно брякнули девушки, и плечи их устало опустились. Выбора особо не было — стоило всё-таки сохранять репутацию примерной комсомолки. Хотя, будь они такими же раздолбаями, как Пчёлкин и Холмогоров, заставили бы их работать даром? Конечно же нет. Тогда Алиса и подумала сменить приоритеты. Словив смешок от двоих парней, которые с удовольствием жевали творожную запеканку, Алиса стиснула зубы и, кажется, даже покраснела — на этот раз уже от злости. — Екатерина Петровна! — весело воскликнула Лисицына, подходя к поварихе, которая перемешивала нечто в огромной железной кастрюле. — Господи! — испугалась женщина. — Чего тебе, Лисицына? — Там Витя Пчёлкин из первого отряда, — Алиса слегка скосила взгляд на смеющегося болвана. — Он грозился, что устроит сегодня, и в предпоследний день смены, диверсию! Он вообще курит и малышей пугает. Не знаю, как вы, но я, как комсомолка, считаю своим долгом доложить о неподобающем поведении этого… — Алиса осеклась. — Пионера. Вы бы пристроили его куда-нибудь на весь день, а? — Вот же Пчёлкин! — набрала в рот воздуха повариха, а затем сдулась, словно шарик. — Вот же негодяй, а то весь из себя обаятельный: цветочки, комплименты… — Это он так задабривает вас, чтобы не работать, — пожала плечами Лисицына, хватая поднос со стаканами. Стукачкой Алиса никогда не была и не собиралась становиться — просто хотелось ему отомстить, чтобы неповадно было. Стыдно ли ей? Определённо нет. Такие люди, как Пчёлкин, этого заслуживают. — Ну, я ему устрою! — недобро прищурилась Екатерина Петровна. Алиса будто ни в чём не бывало пошла выполнять свои внезапные прямые обязанности дежурной: разносить малышне компот, проверять, все ли доели запеканку, и предлагать каждому добавку. В её движениях было что-то размеренное, сдержанное, но с внутренним напряжением, которое не позволялось ей выплеснуть наружу. Всё-таки живот скручивало не по-детски. — А-а-лис-ааа-а! — картавый мальчишка, сидящий у дальнего столика, покачивая ногами, лукаво уставился на девчонку. Алиса отложила свою запеканку в сторону и, вопросительно кивнув, взглянула на мальчишку. Она умела отличать пустое любопытство от той любопытной жестокости, которая таилась в детских глазах, и знала, что это второе. — А тебе Пчёлкин нравится? — спросил он, и голос его был почти злой в своём озорстве. — Что? — она даже собственной слюной поперхнулась. — Что за глупости, Вань? — Он вон как на тебя смотрит, — прищурился Ванька, кивая куда-то назад, будто это было самым важным открытием в мире. Алиса сразу поняла, о чём речь, и медленно повернулась. Пчёлкин стоял, выпятив грудь, и испепелял её взглядом — таким, что в этот момент можно было бы подумать, будто он вооружён каким-то невидимым оружием. Она ощутила мурашки по коже, но тут же собралась, наклонила голову чуть набок и легонько помахала ему пальцами. Витя фыркнул, забрав два ведра от Екатерины Петровны, и побрёл к выходу. Лисицына лишь усмехнулась, продолжая есть завтрак, словно говоря себе: «Пусть работает — всем полезно». — Алис, чего застыла? — пнула её в плечо Ксюша. — А? — она осеклась. — Да так, ничего. — Что, Пчёлкин понравился? — лукаво прищурилась та. — Да отстаньте вы все от меня со своим Пчёлкиным! — наконец не выдержала Алиса. — Я его на дух не переношу! И это была чистая правда. Витя не просто выводил её из себя — он сводил её с ума в плохом смысле. Она не могла переносить его даже на вид, а когда слышала, так вообще хотелось заткнуть уши и выколоть глаза. И это чувство было взаимным…? Ненависть между ними шла с самого первого класса. Пчёлкин всегда был не очень послушным, а с возрастом всё становилось только хуже. Один случай из третьего класса ещё ярче укрепил это чувство: он поперхнулся леденцом, а конфета вылетела прямо в затылок Алисы, которой пришлось отрезать несколько прядей своих любимых кудрявых волос. Она плакала тогда, и этот первый урон вплёлся в ткань их отношений навсегда. Эта их «неприязнь» стала вполне привычной для них обоих, да и все вокруг знали — этой парочке лучше держаться друг от друга подальше. С возрастом ситуация лишь обострялась. Гормоны бушевали, а они росли на глазах друг у друга. Виделись почти каждый день, даже летом, когда пересекались то в беседке, то на лестничной клетке. Алиса жила на том же этаже, и каждое лето их отправляли в пионерлагерь «Орлёнок». Его свита, хотя и неполная, неизменно оказывалась рядом. Космос и Пчёлкин никогда друг от друга не отлипали, и это не было странно: они всегда друг друга дополняли и тоже дружили с первого класса. Все они были знакомы ещё с шести лет, когда их мамы с улыбкой и гордостью в глазах отдали детей в школу. Школа была единственным местом, которое их связывает, ещё и лагерь, само собой, но смена скоро заканчивается, а летом они старались избегать друг друга, хотя оба это скрывали под маской безразличия. Расправившись с детворой и дождавшись, пока те покинут столовую, она принялась убирать столы, пережёвывая запеканку на ходу. Вкус её был приятным, почти домашним, но времени насладиться им не оставалось. Совсем скоро начнутся купания в речке, и на корте отряды будут устраивать соревнования по волейболу. Она вошла на кухню, складывая тарелки в раковину. К счастью, мыть придётся не ей, а Ксюше. И, выглянув в маленькое окно, Алиса лишь обнаружила гомонящих октябрят, которые никак не могли разобраться по парам. Кивнув самой себе, она вернулась к разбору стаканов. На улице стояла невыносимая жара. Солнце прожигало темечко, и всё-таки Алиса обрадовалась, что работа проходит в помещении, а не на улице. Старательно крепко держа поднос, она смотрела на дрожащие стаканы. Осталось только аккуратно… Раздался грохот. Из-за угла появилась чья-то фигура и врезалась прямо в Лисицыну. Как бы она ни пыталась удержать поднос, все стаканы посыпались на пол, превращаясь в огромные осколки. Она взвизгнула, отскочила назад и подняла взгляд на виновника беды. — Ты! — выкрикнула девушка, уперев руки в бока. — О, — кивнул Пчёлкин, легкомысленно пожимая плечами. — Ты видишь, что натворил?! — завопила Лисицына, кивая на гору разбитого стекла. Злоба и тревога перемешались в желудке, становясь действительно убийственной жижей. — Это я натворил? — естественно удивился Витя. — Это ты под ноги не смотришь, ходишь, как корова, в людей врезаешься. Алиса почувствовала, как что-то кольнуло в груди. Её никогда не задевали слова о внешности — она выглядела хорошо. Пусть невысокого роста, но фигура была точёная: плоский живот, длинные ноги, загорелая кожа. Лисицына любила свои кудри, глаза-хамелеоны, лицо с едва заметными летними веснушками. Она была красивой — все знали это, — но эти слова из уст Пчёлкина звучали обидно. — Ты себя видел? — она не позволила себе показать хоть тень отрицательной эмоции и, горько усмехнувшись, добавила: — Я, в отличие от тебя, комсомолка, и репутация у меня не как у разгильдяя и беспризорника. — Ну, удивила, — хмыкнул он, собираясь уйти, но путь ему преградила Екатерина Петровна. Алиса зажмурилась, прекрасно понимая, что сейчас будет сцена, которую сложно будет пережить спокойно. Повариха глотала воздух, мечась взглядом то на Алису, то на Пчёлкина, словно надеясь, что сама ситуация каким-то чудом разрешится без её вмешательства. — Вы что здесь устроили? — рявкнула Екатерина Петровна, указав двумя руками на осколки, разбросанные по полу. — Простите, пожалуйста, Екатерина Петровна, я всё уберу! — взялась оправдываться Лисицына, едва сдерживая раздражение и отчаяние, почувствовав рядом недовольный цокот. Витя скучающе обвёл взглядом повариху, потом Алису, качнувшись на пятках, и бросил: — Это всё она. Я вообще пришёл только вёдра отложить. Если Пчёлкин и мог быть большим подонком, то прямо сейчас он старается изо всех сил. — Поговори мне ещё! — одёрнула его Екатерина Петровна. — Вы понимаете, что портите казённое имущество? Вандалы! — Да я же говорю, что не специально… — начала Алиса, но громкий крик поварихи заглушил её слова. — Я вашей воспитательнице всё доложу! Ну, я вам устрою! Алиса тяжело выдохнула, понимая, что наказания не избежать, и покосилась на Пчёлкина. Он смотрел на неё с той самодовольной злостью, наслаждаясь её малейшими движениями, зная, что оба они теперь окажутся втянутыми в эту неприятную сцену. — Что здесь происходит? — в столовую ворвалась Елизавета Антоновна, старшая воспитательница, редко показывающаяся на глаза детям, а уж тем более на кухне. Она выглядела сурово, но справедливо, как человек, которому приходится решать чужие мелкие, но мучительные драмы — драмы в стиле плачущей малышни, не поделившей мяч. — Вот, полюбуйтесь, — нервно ткнув пальцем на Алису и Пчёлкина, воскликнула Екатерина Петровна. — Один за спиной гадостями обзывает, а другая имущество лагеря портит. Без пяти минут комсомолка! Её слова звучали так, словно должны были их обидеть. Но единственное, что волновало Алису, — это бас голоса Екатерины Петровны, а ещё вылетающая из-под криво накрашенных губ слюна, которая вылетала в порыве стресса. — Лисицына?! — изумилась Елизавета Антоновна, с ужасом глядя на девушку. — Ладно Пчёлкин, а ты-то что? — Протестую! Это она в меня влетела, — подняв руки, пробормотал Пчёлкин, которому явно всё это наскучило. — Не тебя спрашивают! — пресекла старшая воспитательница, и голос её звучал так, что в нём невозможно было не подчиниться. — Простите ещё раз, я действительно не специально, — опустив голову, буркнула Алиса, ощущая смешанные чувства: стыд, раздражение и тихую злость, что снова приходится защищать себя перед взрослыми. — Простым «простите» не отделаешься! — хмыкнула Елизавета Антоновна. — Вам обоим по три часа общественных работ за халатность. Пойдёте убирать театр — там скоро спектакль, и всё должно блестеть. А после этого пойдёте в пятый отряд менять постельное. Всё ясно? — Ясно, — хором, без энтузиазма, бросили Витя с Алисой. Под строгим взглядом двух женщин они быстро выскользнули из столовой, стараясь, чтобы Антоновна не вспомнила о разбитой посуде и не заставила их убирать последствия собственной неудачи ещё раз. Впереди шёл Пчёлкин. Насупившись, он ковырял взглядом тропинку, под ногами пиная камешки. Алиса, сложив руки на груди, шла сзади, краем глаза наблюдая за играющими на пляже ребятами. Алиса не верила в бред о том, что походка хоть как-то может отличаться. Какая разница, как человек ходит? Не должно быть ведь какой-то особенной черты. Но у Пчёлкина эта черта была — на то, как он ходит, было приятно смотреть. Он шёл не спеша, расслабленно настолько, насколько мог себе позволить, чтобы Лисицына ненароком в него не влетела. Ведь ему наверняка так противны её прикосновения. Чёртов кретин. Алиса вошла в театр, ступая осторожно, чтобы не задеть разбросанные предметы. Темнота, сырость и запах старой бумаги давили на неё, как плотный воздух в закрытой комнате. Она включила свет, нащупав выключатель, и медленно ступила на скрипучий паркет. Каждое её движение отзывалось тихим скрипом, и этот звук казался громче всех криков из столовой. На деревянном полу лежала пыль, мешки с реквизитом и листы с написанным сценарием. Внизу обстановка была немного лучше: красные кресла в пятнах, под ними валялся мусор. Объём работы казался бесконечным, и Алиса понимала: придётся убирать здесь не меньше двух часов. — Поверить не могу, — ощетинился Витя, хватая из маленькой каморки мешок, намереваясь складывать весь разбросанный мусор. Алиса тихо хмыкнула, понимая, что самой ей работа не страшна, а вот соседство с Пчёлкиным — куда труднее. Она спрыгнула со сцены, словив на себе его недобрый взгляд, и направилась в каморку. Вынув ведро, швабру и тряпку, она принялась приводить инструмент в порядок, чувствуя, как мелкие частицы пыли оседают на коже. — Господи… — устало застонал Витя, подходя к ней и замер, словно не понимая, с чего начать. Алиса посмотрела на него исподлобья. — Отдай ведро, — проговорил он уже более сдавленно, словно признавая, что её хватка крепче его собственной. — Что? — переспросила она скорее из вредности, чем из интереса. — Воду ты сама сюда принесёшь? — вскинул брови Пчёлкин, считая её слабачкой. — Без сопливых обойдусь, — сухо ответила Алиса и сама понесла ведро на сцену. По пути чуть не упала, но всё-таки справилась. Рука болела, мышцы ныли, но она знала: если ей не сделать это самой, он будет наслаждаться её слабостью. Спустя пятнадцать минут работа начала оживать. Витя копошился под сценой, забирая старые тряпки и пакеты. Алиса упорно протирала пыль, используя момент, чтобы наиграть на пианино «Турецкий марш» Моцарта. Инструмент был плохо настроен, но звук был знаком и радовал. Он напоминал ей о доме, о том, что есть в мире что-то постоянное, надёжное. — Ага! — воскликнула она, когда нашла радио и подключила антенну. Сигнал был пойман, и радость охватила её, заставляя прыгать и подпевать знакомой песне, будто сама музыка могла защитить её от присутствия Вити. — Ты меня на рассвете разбудишь, Проводить необутая выйдешь… Алиса подпевала громче, словно спорила с каждым взглядом Пчёлкина, который преследовал её даже здесь. — Ты меня никогда не забудешь, Ты меня никогда не увидишь… — Поёшь ужасно, — фыркнул Витя, когда песня кончилась. — Ты не испортишь мне настроение, — нежно произнесла Алиса, наклонившись на краю сцены, глядя на него сверху. — Ты такая дура, Лисицына! — рявкнул он. — Это я дура? — вытаращилась Алиса, скрестив руки на груди. — Не просто дура, но ещё и тупая дура! — зло выплюнул Пчёлкин, поправляя кепку. — Заткнись уже! — устало крикнула она, бросая мокрую тряпку на пол. — Мы здесь из-за тебя, смею напомнить, — фыркнул он, наклоняясь под сценой. — Смотри не разорвись от нагрузок. Меньше надо мне язвить и перечить. — Я сказал тебе закрыть рот! — Да кого ты из себя возомнил?! — от ярости она топнула ногой. — Того, кто может тебя задушить подушкой, пока ты спишь! — зло произнёс Витя сквозь зубы. — Взаимно, кретин, — фыркнула Алиса, натягивая на швабру мокрую тряпку. Полдник они точно пропустят: общественные работы и так давали о себе знать, а дополнительные часы выжимали силы. Алиса тяжело выдохнула, сдувая волнистые пряди со лба, и внезапно почувствовала его робкий взгляд, заставивший её резко обернуться. — Тоже мне, — буркнул себе под нос Пчёлкин, снова ныряя под сцену. — Тоже мне, — закатила глаза Лисицына, смерив его взглядом. Ребята вышли из театра почти одновременно. Маша потянулась, устало зевнув, и, словив взгляд вожатой, закатила глаза, юркнув в корпуса малышни. Скоро дети придут на дневной сон, и Алиса понимала, что время на отдых ограничено. — Ты наверх полезай, ты полегче будешь, — произнёс Витя, стаскивая с нижнего этажа койки простынь. — Да ты что? — лукаво зажмурилась Алиса. Витя сначала нахмурился, а затем кивнул себе. — Ты прекрасно всё знаешь сама. Это сказано было, чтобы тебе стало обидно, — пояснил он, имея в виду свои утренние слова. — Я в курсе, — буркнула Алиса себе под нос, пытаясь удержаться на лестнице. Нога соскользнула с босоножки, и Алиса полетела вниз — точнее, утонула в руках Пчёлкина. — Ты как дожила-то до своих лет? — саркастично и самодовольно протянул он. — Уж как-то, — произнесла Лисицына, ощущая его пальцы на бедре и смешанные чувства: раздражение и стыд. Вдруг стало неловко, щёки налились краской, и Витя, заметив это, хмыкнул и аккуратно опустил её на пол. Алиса не стала ничего больше говорить. Они молча закончили работу и разошлись кто куда, оставив за собой запах сырости, пыли и лёгкое напряжение, которое ещё долго будет висеть в чистом летнем воздухе. Она медленно шла по тропинке к пирсу, ощущая, как всё вокруг будто растворяется в жарком воздухе. На пирсе она опустилась на доски, свесив ноги в воду. Доски были тёплыми от солнца, и это тепло приятно отдавалось в спине. Волны мягко качали ноги, холодя кожу и одновременно успокаивая. Солнце клонилось к закату, и оранжевый свет растекался по воде, отражаясь в её глазах. Всё казалось нереальным и вместе с тем — слишком настоящим. Её взгляд скользил по реке, по лесу за её краями, по шуму, доносящемуся с пляжа. Всё это — мир, в котором можно дышать, можно быть самой собой, можно существовать вне правил и приказов. Но внутри Алисы жило чувство, что этот мир одновременно хрупок и вечен. Он скользит сквозь пальцы, и его нельзя удержать, но его можно помнить. Тоска накрыла её неожиданно. Она не знала, откуда она пришла: может быть, оттого, что дни летят, люди разлетаются по своим городам, а лето кончается. Может быть, оттого, что каждое чувство, каждая улыбка, каждая мелкая победа здесь — уже часть прошлого, которое невозможно вернуть. Алиса села глубже на доски, свесив руки в воду. Волны касались её кожи, холодя, а потом уходили, оставляя только лёгкое покалывание. В этом движении она видела жизнь: непрерывную, изменчивую и, в то же время, удивительно прекрасную. Закат медленно гас, небо окрашивалось в розовый, потом в лиловый, а воздух становился прохладнее. Всё вокруг замедлялось: птицы смолкли, детский смех угас, ветер стих. И Алиса вдруг поняла, что этот момент, эта тишина, эта усталость и эта тоска — они тоже часть жизни. Она не знала, что ждёт завтра, но ощущение настоящего, которое охватывало её сейчас, было настолько острым, что казалось, будто она способна держать его в руках. Она закрыла глаза, впитывая звуки и запахи лета, ощущение времени, что течёт медленно и свободно, словно вода. Всё хорошее, что ещё впереди, казалось не таким уж далёким. И именно здесь, на этом пирсе, Алиса впервые поняла, что даже в самых странных, болезненных и раздражающих людях и событиях есть место чему-то настоящему. И что всё это — жизнь, со всеми её тревогами, страхами и радостями — продолжается, несмотря ни на что. И в этой тишине, среди покоя и лёгкой грусти, Алиса впервые за день почувствовала: всё, что важно, начинается прямо сейчас, здесь и только здесь. И что впереди — ещё много настоящего, ещё много моментов, которые она сможет запомнить, прожить и любить.